Помоги проекту - поделись книгой:
Для начала рассмотрим город Молотов. Пермь (это первоначальное название города, которое было возвращено ему при Хрущеве) и ряд разрозненных и разбросанных далеко друго от друга районов на западе первоначально входили в Свердловскую область. В 1938 году они были выделены из нее и образовали новую область, в которой Пермь стала центром. В марте 1940 года Пермь и Пермская область были переименованы в честь сторонника Сталина Вячеслава Молотова. Согласно Олегу Лейбовичу, автору работ по недавней политической и социальной истории города в период позднего сталинизма, мотивирующим фактором для создания новой области стало, вероятно, желание руководства партии Свердловской области избавиться от ответственности за неэффективную работу Кизеловских угольных месторождений. Вместе с городами Лысьва, Березники, Кизел и Чусовой был образован промышленный центр нового района. В середине 1930-х годов политическое руководство Свердловска посчитало, что Пермь – это захолустный город, в который относительно добросовестный, способный и непьющий партийный работник вряд ли бы поехал в качестве главы городского партийного комитета (по словам Лейбовича, им пришлось давать взятку человеку, которому они хотели предложить эту должность, в виде нового «Бьюика»).
Таким образом, пока Пермь была частью Свердловской области, город игнорировали в том числе и с точки зрения развития удобств, которые в городе практически отсутствовали. Условия признавались ужасно скверными, такими, что МВД считало город (и областные города) подходящим местом для размещения там заключенных, беженцев и поселенцев. На большинстве улиц и дорог отстутствовал асфальт и тротуары. В период промышленного развития города в 1930-е годы и в дальнейшем, в послевоенное время, для улучшения его инфраструктуры было сделано очень мало. К концу войны Молотов действительно стал крупным промышленным центром, родиной 40 крупных предприятий, многие из которых имели первостепенное значение для оборонной промышленности. И все же обеспечение жильем и развитие инфраструктуры никогда не шли в ногу с ростом его промышленности. Город рос как «массивный агломерат рабочих поселений», собравшихся вокруг крупных промышленных предприятий, со слаборазвитой сетью дорог и линий общественного транспорта, которые их соединяли. Планы по превращению этих рабочих поселений в модель «социалистических городов» никогда не материализовались. Большинство людей жили либо в своих собственных примитивных деревянных домах, где у них, по крайней мере, был свой собственный участок, чтобы обеспечивать себя едой, либо в бараках, где не было никаких удобств, и им ничего не оставалось, кроме как выпивать. В табл. 1.1 показано, что лишь небольшая доля населения имела доступ к канализации. Канализационная система была построена еще во времена Первой мировой войны и к 1946 году, всего лишь через 30 лет, считалась полностью разрушенной, а объем сточных вод, который в нее попадал, превышал ее возможности в 2,5 раза. Аварии были частым явлением, центральные улицы города зачастую заливало человеческими экскрементами. Ужас этой ситуации усугублялся плохим состоянием транспортной системы города Молотова, которая была настолько неразвитой, что многие люди, ожидавшие трамвай на остановке, просто шли пешком, несмотря на то, в каком состоянии находились улицы[62].
Челябинск, как и Молотов, был детищем сталинской индустриализации. Но в рамках своей истории и развития, вероятно, имел больше общего со Свердловском. Самое известное предприятие в Челябинске – Челябинский тракторный завод (переименованный в Кировский тракторный завод во время войны) – появился именно
в этот период, как и ряд крупных промышленных предприятий, прежде всего цинковый завод, ферросплавный завод и электростанция. В результате своего быстрого роста город был исключен из территории, которая тогда именовалась Уральской областью, и стал центром новой области, названной по имени города. Челябинская область, которую у нас еще будут причины рассмотреть в различных контекстах в этой книге, стала родиной некоторых самых важных в СССР металлургических городов, прежде всего Магнитогорска и Златоуста. Область являлась также угледобывающим районом, а самый значимый шахтерский город Копейск находился всего в 14 км от Челябинска.
С самого начала город страдал практически от полного отсутствия планировки. Как почти везде в 1930-е годы, основное внимание уделялось возведению заводов и их комплектации рабочими кадрами; жилью уделялось минимальное внимание, практически игнорировались инфраструктура и благоуствойство города (создание парков, площадей, развитие территории и т. п.). Накануне войны город был уже сильно перенаселен и страдал от серьезного загрязнения воздуха. Во время Второй мировой войны он подвергся еще более радикальному расширению. В дополнение к «нескольким десяткам» заводов, эвакуированных в Челябинск с запада СССР, в городе построили новые машиностроительный, металлургический и трубопрокатный заводы, а также вторую электростанцию. Для этих предприятий, конечно же, требовались рабочие, поэтому население города выросло на несколько сотен тысяч человек, и всех их необходимо было разместить в существовавшем и уже перенаселенном жилом фонде, они должны были пользоваться услугами старой маломощной транспортной системы и неразвитой санитарной инфраструктурой. Заводы быстро построили новые жилые здания, некоторые из них были прочными и достаточно хорошо оснащенными, но бо́льшая часть была плохого качества, и, по сути, эти жилища можно было считать временными бараками (но в большинстве случаев ставшими постоянным местом для проживания многих людей). Они строились рядом с маленькими частными домами, абсолютно разными по качеству. Планировки тоже были плохими. При строительстве многих зданий не учитывалось их расположение на местности. В некоторых отсутстовал доступ дневного света, или дома располагались на пути арктических ветров. Другие были построены рядом с заводами, и поэтому, например, в одном районе уровень загрязнения воздуха был настолько высок, что через него не проходил солнечный свет[63] .
После войны ситуация с жильем оставалась критической: новые рабочие продолжали прибывать, а нового жилья для их размещения строилось очень мало. В одном из случаев в конце 1946 года на работу на Кировский тракторный завод прибыли 3 тыс. рабочих с семьями, хотя у завода для них отсутствовал жилой фонд. В результате их согнали в общежития с одноместным расселением так, что в одной комнате ютились от четырех до шести
За последующие несколько лет город действительно расширил свою канализационную систему, но это расширение не успевало за строительством новых домов, поэтому все больше жилых зданий строилось без канализации. К тому времени в системе канализации возникли новые трудности. Ее трубы были очень старыми, имели слишком маленький диаметр и не могли справиться даже с ограниченным объемом сточных вод и нечистот, попадавших в канализацию. Поэтому часто случались поломки. Городская система продолжала извергать необработанные сточные воды в Миасс. Это создало специфические проблемы металлургическому предприятию, которое находилось вниз по течению от места выброса сточных вод. К 1951 году некоторые заводы начали строить свои собственные канализационные системы, но лишь одна из них – на металлургическом заводе – была близка к завершению в январе 1952 года[66].
Какими бы ни были жилье и санитария в крупных городах, в маленьких промышленных городах они были намного хуже. Только изучая условия проживания в этих городах, мы можем оценить, насколько плохо жили огромные группы рабочего класса в России после войны.
Неудивительно, что самая хорошая инфраструктура была, вероятно, в Московской области. Но даже там мы видим огромное неравенство между инфраструктурами области и Москвы. Московская область является также показательным примером, поскольку ее описание иллюстрирует многие из базовых структурных проблем, сдерживавших развитие канализационной системы и остальной санитарной инфраструктуры в стране в целом. Область была промышленно развитой, крупные машиностроительные заводы располагались в Коломне, Мытищах и Подольске, совсем рядом с Москвой; в Электростали находился металлургический завод с одноименным названием; крупные химические предприятия располагались в Сталиногорске, Воскресенске, Щелкове и Клину; старейшие текстильные фабрики – в Орехово-Зуеве, Серпухове, Егорьевске, Ногинске и Раменском; здесь же была часть одного из крупнейших в стране угольных месторождений.
В первые послевоенные годы происходил лихорадочный рост городского населения и в городах, и в рабочих поселениях при заводах, расположенных за пределами городов. Этот факт в сильной мере усугубил и без того глубокую проблему нехватки жилья, поскольку жилой фонд был сильно поврежден во время войны. В 1947 году примерно половина всех горожан области жила в частных домах, ни в одном из которых не было водопровода и, как следствие, канализации[67]. У тех, кто жил в помещениях, принадлежавших заводам, ситуация была чуть лучше. Текстильные фабрики селили людей в производственных цехах, складских помещениях, подвалах и кухнях. Других размещали в наспех сколоченных «пигмейских» общежитиях, где были либо минимальные санитарные удобства, либо они отсутствовали вообще. Хуже всего приходилось, однако, рабочим, отправленным в «общежития», организованные в частных квартирах. Даже в 1949 году существовали общежития, принадлежавшие заводам, где в одной большой комнате жило до 120 человек, включая рабочих с семьями. Ситуация стала настолько серьезной, что в 1949 году ГСИ (безуспешно) попыталась остановить приток новых рабочих на предприятия в Орехово-Зуеве. Похожие условия сложились и в городах, где находились химический и металлургический заводы[68]. Какими бы ужасными ни были условия проживания в фабрично-заводской промышленности, самые большие лишения испытывали шахтеры. В 1947 году у шахтеров с семьями было по 3,7 кв. м жилой площади на человека, у холостых шахтеров – всего по 2,7 кв. м. Многие жили в ветхих, едва отапливаемых бараках, в большинстве из которых отсутствовали кухни, комнаты для хранения личных вещей, прачечные и изоляторы для заболевших инфекционными заболеваниями[69].
Что касается канализационной системы, в 80 % городов она была ограниченной, но практически 2/3 рабочих поселений при заводах (73 из 117) канализационной системы не имели вовсе. Всего около 40 % жилых единиц Московской области были подключены к канализационной системе. Эти показатели практически не менялись с 1945 по 1949 год – последний год, по которому у нас есть информация[70]. До войны Московская область приступила к реализации масштабного проекта по установке канализационных систем там, где их никогда не было, а также по подключению и централизации многочисленных малых и разрозненных местных канализационных систем. Конечно, война остановила всю работу. Некоторые системы остались построенными наполовину; другие не прошли этапа проектировки. Когда война закончилась, уже было невозможно возобновить остановленные работы, так как многие ранее наполовину построенные объекты были разрушены. Более того, как и во всей стране, работающие системы были заброшены. В зданиях, в которых канализация была до войны, теперь, конечно же, отсутствовала, потому что системы пришли в негодность, во многих случаях настолько, что их даже невозможно было восстановить. Иногда было невозможно даже установить уборные во дворах. В некоторых городах осталось меньше половины довоенного количества туалетов или даже выгребных ям. Масштабной задачей теперь была также очистка водотоков от всех отходов, которые в них поступали в этот период[71].
В послевоенные годы канализационные системы в Московской области имели три основные проблемы. Первая (унаследована с предвоенного периода) заключалась в том, что прокладка канализационных трубопроводов существенно опережала строительство очистных сооружений. В 1947 году, по оценке ГСИ, лишь 10 % бытовых и промышленных отходов проходили какую-либо обработку, и в большинстве случаев этого было недостаточно, лишь незначительное число областных городов могли провести полный цикл обработки своих отходов, к тому же в 1949 году в большинстве городов очистных сооружений не было вообще. Это означает, что бо́льшая часть нечистот без обработки попадала напрямую в реки, вода из которых стала непригодна и для бытового, и для промышленного использования[72].
Вторая проблема состоит в абсолютном отсутствии прогресса даже там, где предприятия планировали инвестировать средства в новые канализационные системы и/или очистные сооружения, но центральные органы власти отказывались финансировать их строительство. И третья – к концу 1940-х годов оказалось невозможно достичь взаимодействия и согласованности между разными промышленными министерствами и местными Советами в городах, где располагались их заводы. Это была специфическая советская проблема, которая была распространена в стране повсеместно вплоть до распада СССР. Как уже было отмечено, многие заводы не были напрямую подключены к муниципальным канализационным системам, они имели свои сети для собственного пользования и, вероятно, для их рабочих поселений. Для того чтобы создать централизованную общегородскую систему, было необходимо наладить сотрудничество между всеми заинтересованными министерствами и заводами в каждом городе, а также между ними и городскими властями и не в последнюю очередь достичь договоренностей по вопросу того, кто будет финансировать и выполнять работы по строительству. За координацию этого процесса отвечала ГСИ, но фактически эта работа находилась вне ее полномочий и возможностей[73].
Несмотря на огромную разницу с Москвой, ситуация в Московской области, вероятно, являлась нетипичной по сравнению с другими тыловыми регионами. Чтобы осознать это, необходимо рассмотреть два различных типа районов: Горьковскую область и Урал. Горьковская область была в основном сельскохозяйственной. Но, как мы уже видели, в ней находились город Дзержинск – крупный промышленный центр – и ряд маленьких промышленных городов, прежде всего Балахна – родина крупного бумажного комбината, чей вклад в загрязнение Волги я рассматриваю в главе 2. И жилой фонд, и инфраструктура области серьезно пострадали во время войны. Частичным исключением был Дзержинск, в котором находился новый «социалистический город» с его кирпичными, многоэтажными жилыми домами, стоящими вдоль старых районов. В остальных местах жилой фонд был изначально деревянным или из «смешанных материалов», и более 90 % домов состояли всего из одного или двух этажей. Даже жилье, принадлежавшее заводам, вписывалось в эту модель. Совокупность возраста и запустения в военный период означала, что бо́льшая часть жилого фонда нуждалась в масштабном ремонте. И все же темпы строительных работ в 1947 году были столь медленными, что просто привести жилой фонд в довоенное состояние заняло бы, по крайней мере, шесть или семь лет; а сроки для строительства новых домов едва можно было измерить. То же самое касалось и санитарной инфраструктуры. Ни в одном городе, в том числе и Дзержинске, не было нормальной канализационной системы. Были «элементы» систем в Дзержинске, Павлове, Богородске, Выксе и Кулебаках, но больше нигде[74]. Кулебаки был, вероятно, типичен тем, что до войны нечистоты в городе направлялись к местам выброса по закрытым сточным канавам, но к концу войны канавы разрушились настолько, что превратились в овраги, а отходы, в том числе и необработанные нечистоты из местной больницы и поликлиники, вытекали на землю, превращая местность в грязное болото. ГСИ понимала это буквально: бо́льшая часть города была построена на болотистой местности, а протечки из канав и отходы главного завода способствовали дальнейшей деградации земельных ресурсов и ландшафтов. Еще сильнее портил жизнь жителям города тот факт, что в городе отсутствовали асфальтированные тротуары. Чтобы куда-то пройти, нужно было пробираться по грязи. Примечательно, что эта ситуация мало менялась с 1944 и до конца 1948 года, когда нечистоты все еще текли по открытым канавам, хотя в 1948-м местные власти все же приступили к плану по мелиорации земель, чтобы попытаться высушить болота[75].
Эта информация дает нам представление о том, что означало отсутствие канализации в жизни людей в этих городах. Другой проблемой, конечно, было то, что нигде, даже в Дзержинске, не было очистных сооружений. При условии, что основное производство в Дзержинске относилось к химической промышленности, это вызывало серьезные экологические проблемы. Все отходы без обработки попадали в местные водоемы. В Дзержинске имелась маленькая и неэффективная установка для хлорирования, но она мало что могла сделать, чтобы снизить уровень бактериального заражения вод, текущих в Оку. Попытки исправить ситуацию в одном районе или заводском поселении шли за счет ухудшения санитарных условий на всей территории в целом. В 1947 году завод имени Свердлова начал работы по подключению маленькой местной канализационной системы своего жилого поселения к городской системе; на самом деле это бы улучшило быт людей, которые жили вокруг завода, но, поскольку в Дзержинске не было очистных сооружений и их строительство не планировалось, дополнительные сточные воды просто увеличили объем загрязнений, поступающих в Оку, и далее вниз по течению в Горький. Другие заводы в Дзержинске фактически начали работы по строительству предприятия по обработке отходов. Но строительство было приостановлено в 1947 году, а затем законсервировано[76]. В следующем, 1948 году, областные города, в том числе и Дзержинск, снова столкнулись с уже известным препятствием. Обещания выделить средства ряду заводов (целлюлозно-бумажному комбинату в Балахне, металлургическому заводу в Выксе) – крупных источников загрязнения окружающей среды, данные в 1947 году, ни к чему не привели, поскольку головные министерства отказались финансировать строительство[77]. С этого момента и до 1954 года удалось добиться лишь незначительного прогресса. К тому времени несколько крупных заводов были, по крайней мере, уже на этапе проектирования строительства очистных сооружений, но примечательно то, что ни один из них фактически не начал строительство. Вероятно, более наглядным примером будет описание состояния областных больниц. Из 67 городских больниц только в 16 была канализация, и ни одна больница или медицинское учреждение нигде в области, включая и те, где лечили туберкулезных больных, не проводили обработку или хлорирование отходов перед их сбрасыванием[78].
Еще более удручающая ситуация наблюдалась на Урале. Даже в больших городах условия были очень плохие. В Нижнем Тагиле, крупнейшем городе Свердловской области, начали строительство городской канализационной системы в 1937 году, но во время войны строительство приостановили. По окончании войны в городе был ряд маленьких, локальных неполноценных систем, которые обслуживали очень маленькую часть населения. И лишь в 1953 году в городе появилась общегородская канализационная система, но из-за того, что ее очень долго строили, ко времени ее открытия она уже устарела, ее мощность была недостаточной, и она не могла справляться со всем объемом отходов города. Возможно, более важным является тот факт, что в течение всего последующего периода у населения города практически не было доступа к санитарным услугам, в то время как канализационная система сама по себе стала крупным источником загрязнения реки Тагил[79]. В Магнитогорске, крупнейшем городе Челябинской области, вырисовывалась еще более мрачная картина. Канализационная система города принадлежала металлургическому комбинату. Ее строительство в 1930-х годах было сопряжено с огромными трудностями, но к началу Второй мировой войны ее охват увеличился и около 25 % населения имело доступ к канализации. С 1942 по начало 1951 года (последний год, по которому у меня есть информация) практически ничего не изменилось. Бо́льшая часть города оставалась без обеспечения элементарными санитарными условиями – даже проекты городской системы не были одобрены. В некоторых районах были местные системы, но они лишь направляли сточные воды с нечистотами в открытые овраги, по которым они затем без обработки стекали в местную реку Урал[80].
Однако настоящий кошмар творился в маленьких городах, в большинстве которых вообще отсутствовали какие-либо санитарные
условия. В Свердловской области только в шести городах, помимо Нижнего Тагила, была хоть какая-то канализация, и из них только Каменск-Уральский мог похвастаться более-менее нормальным уровнем охвата населения города – около 50 %. Даже там, где канализация была, в ней не проводилось практически никакой обработки, и в этом отношении канализационные системы в том виде, в котором они существовали, стали вносить свою большую долю в загрязнение уральских рек. Некоторые города, такие как Ревда, в конце концов смогли установить системы к 1953 году, но в большинстве случаев планы по строительству канализационных сооружений не дошли до стадии строительства[81]. В Молотовской области наблюдалась аналогичная картина. Единственным городом с нормальной канализационной системой являлись Березники. В ряде других городов (в особенности в Краснокамске, Лысьве и Чусовом) были ограниченные системы, находившиеся на балансе предприятий, но практически везде в остальных городах канализации не было вообще. Такие ограниченные системы больше создавали населению проблемы, чем их решали. В таких местах, как Ревда, или в шахтерских городах Молотовской области системы были построены беспорядочно, и непонятно почему, но чаще всего трубы забивались и неочищенные сточные воды с фекалиями выливались на улицы. Следует помнить, что в этих шахтерских городах, даже в таком городе, как Кизел с населением в 80 тыс. человек, отсутствовал асфальт на улицах и тротуарах. Люди вынуждены были пробираться по грязи, которая часто была смешана с человеческими экскрементами[82].
Вывоз мусора и нечистот
Поскольку в городах доступ к канализации был лишь у малой части населения, вывоз мусора и экскрементов городам приходилось осуществлять по мере сил самим. Обычно это означало сбор мусора из дворовых мусорных контейнеров, открытых ям или выгребных ям и транспортировку на свалки и/или на поля орошения. Это не было ни в коем случае простой задачей. У многих зданий не было даже надворных уборных или выгребных ям; люди просто-напросто выбрасывали свой мусор и нечистоты на землю около дома или несли на близлежащую – зачастую неофициальную – свалку. Основная проблема заключалась в простой нехватке ресурсов: у муниципальных властей и промышленных предприятий не хватало транспортных средств, в том числе лошадей, или не было бензина, чтобы поддерживать города или рабочие поселения в чистоте. До начала 1950-х годов регулярный вывоз мусора и нечистот отсутствовал повсеместно, да и потом это было редкостью. Вместо этого власти городов полагались на массовые кампании по уборке, которые проводились два раза в год, весной и осенью. Но даже там, где эти кампании проходили успешно и жителям удавалось очистить город от накопившегося мусора, чистота держалась недолго. Через несколько месяцев города выглядели и пахли примерно так же, как и до уборки. На улицах было грязно, и там легко распространялись инфекции.
Можно с полным основанием сказать о том, что война породила крупный кризис в области вывоза мусора и нечистот, который страна преодолевала долгие годы. Я уже акцентировал внимание на его причинах, по крайней мере, в тыловых районах. Городское население росло, быстро увеличивался объем мусора и нечистот, подлежащих вывозу, но в городах постоянно не хватало ресурсов для этого.
Казань, город на Волге, является особенно хорошо документированным примером. Исторически в городе всегда были плохие санитарные условия: доктора в конце XIX века описывали груды мусора высотой полтора метра, в 1889 и 1890 годах коэффициент смертности на 1000 человек фактически превысил коэффициент рождаемости. Какого бы успеха ни достигли власти в период после революции 1917 года, он был быстро нивелирован войной. В 1943 и 1944 годах городу удалось вывезти не более 10 % общего объема мусора и человеческих экскрементов. Для небольшого количества ассенизационных машин не было бензина, для лошадей – корма; отсутствовали квалифицированные кадры для обслуживания парка транспортных средств. Единственным способом было закапывать мусор, хотя ГСИ и пыталась, в основном неудачно, продвигать другие методы, например сжигать мусор и превращать экскременты в жидкую массу. Через три года просто не осталось места для закапывания мусора. Он скапливался во дворах зданий, а экскременты вытекали на улицы. Город организовывал массовые кампании по уборке, но ситуация едва ли изменилась. К 1944 году в городе находился примерно 1 млн куб. м неубранных отходов, из них 70 % экскрементов. Город своими силами вывез примерно 100 тыс. куб. м, весенняя кампания по уборке силами мобилизированных жителей осилила еще 100 тыс. куб. м, то есть едва 20 % общего объема. Таким образом, неубранными осталось ужасающе огромное количество – 800 тыс. куб. м (примерно 800 тыс. т), наводнявшие каждую часть города. Риски, которые возникали при этом для общественного здоровья, были очевидны. Особое беспокойство вызывали городские провольственные рынки. Поскольку отсутствовал автотранспорт для вывоза нечистот, было невозможно содержать туалеты на рынках, а, следовательно, и руки торговцев в чистоте. Это была бомба замедленного действия[83].
Такую картину можно было наблюдать практически в каждом городе. В Куйбышеве также не осталось территорий для закапывания мусора; из города все-таки удавалось вывозить мусор, но только примерно около 11 % процентов объема нечистот, не в последнюю очередь из-за того, что лошади и транспортные средства, предназначенные для вывозы мусора, были реквизированы для более важных задач, например, перевозки топлива в больницы, школы и бани[84]. В Челябинске один только тракторный завод имени Кирова генерировал 100 т мусора в день, из которых завод мог удалять только половину. По данным ГСИ, «с каждым месяцем скопления грязи в поселении увеличиваются, почва в поселении завода имени Кирова пропитана экскрементами, и в конце года, зимой, в поселении образованы наледи из помоев и фекалий»[85]. Даже в Свердловске и Москве, которые справлялись с задачей удаления мусора и нечистот намного лучше, чем перечисленные города, ситуация напоминала историю о собаке, которая гонялась за своим хвостом. В Свердловске все усилия вплоть до 1944 года были направлены на сбор мусора вокруг общественных зданий, но даже здесь основная работа проводилась во время весенних массовых мобилизаций. После их окончания мусор скапливался снова. Более того, нехватка ресурсов означала, что до 1944 года сбора мусора в частных домах не проводилось совсем: жители просто оставляли отходы и мусор на улицах[86]. Москва также не избежала последствий нехватки бензина, транспортных средств, в том числе лошадей, хотя по сравнению с другими городами она была относительно «чистым» городом. Летом 1943 года, после лишь отчасти успешной весенней уборки, «всего» 25 % московских дворов были заполнены экскрементами; и хотя во время следующей уборки в октябре бо́льшую часть из них убрали, зимой 1943/44 годов ситуация ухудшилась снова[87].
Трудности с уборкой, вызванные войной, возникли не только из-за нехватки транспортных средств. Туалеты и выгребные ямы в уборных, которыми приходилось пользоваться большинству людей, постепенно ветшали. Им требовалась не только регулярная очистка, но и постоянный ремонт, что было невозможно. Многие из них просто разрушались, а местное население растаскивало доски на растопку. В городах Московской области, которая ни в коем случае не была с точки зрения санитарных условий худшей в стране, после войны сохранилось менее половины туалетов и выгребных ям по сравнению с 1941 годом[88].
Нехватка транспорта и примитивность устройства туалетов сохранялись и в послевоенный период, фактически до смерти Сталина. Эти два фактора в совокупности создавали невыносимые для жизни условия. И все же информация о том, что бо́льшая часть населения использовала уборные во дворах и выгребные ямы, не дает полной картины того, как это выглядело. Во-первых, не во всех зданиях, даже многоэтажных домах, были дворовые уборные. В Горьком, как я уже отмечал, меньше чем в половине городских дворов были уборные, и менее чем в одном из восьми дворов – выгребная яма. Лишь примерно в одной трети дворов был мусорный контейнер[89]. Уже в 1954 году в центре Молотова все еще были улицы, где было лишь две выгребные ямы на каждые три жилых здания, одним мусорным контейнером пользовались жители от семи до тридцати зданий. Почти треть всех жилых зданий в Молотове все еще находились в частном владении, и в них не было даже туалетов, не говоря уж о выгребных ямах[90]. И все же город Молотов был роскошным местом проживания по сравнению с некоторыми шахтерскими городами вокруг него. В городе Половинка, находящемся на территории Кизельского угольного месторождения, проживало более 31 тыс. человек, и там нигде не было ни одной выгребной ямы; люди испражнялись в выдвижные ящики и выбрасывали содержимое где придется – тема, к которой я еще вернусь позже[91].
Состояние выгребных ям также оставляло желать лучшего. Они были очень похожи на выгребные ямы времен ранней Викторианской эпохи, описанные в начале этой главы: выгребные ямы были необшитыми и протекали, существовала постоянная угроза проникновения жидкости через их стенки в почву. В Горьком, Челябинске и Молотове большинство выгребных ям были такими, по крайней мере, до начала – середины 1950-х годов. В Молотове многие выгребные ямы состояли из деревянного корпуса без дна; все, что попадало внутрь, впитывалось в почву. И если в Москве в начале 1950-х годов наконец-то были предприняты согласованные усилия для того, чтобы обезопасить уборные, заасфальтировав территорию вокруг них и установив перегородки, чтобы не допускать мух к испражнениям, то в Молотове провести «капитальный ремонт» означало положить несколько деревянных досок вокруг туалетов[92].
Регулярная очистка могла бы минимизировать неудобства и риски использования подобных туалетов. Но именно этого в городах не могли делать. И здесь необходимо понять, как сильно пострадала материальная база городов во время войны, к тому же она никогда не была в удовлетворительном состоянии даже до 1941 года. Наиболее полные данные есть о Москве, они представлены в табл. 1.4. Они отражают и масштаб кризиса, и то, насколько столица находилась в привилегированном положении по скорости ее восстановления.
Парк транспортных средств в Москве был меньше довоенного уровня до 1947 или 1948 годов. Более того, в отличие от других городов, заводы Москвы мало участвовали в общей уборке. Таким образом, ресурсы, показанные в табл. 1.4, – это все ресурсы, которые были в распоряжении города. Однако в 1947 году парк подвергся модернизации, город прекратил использование гужевых повозок и перешел на специально построенные моторизованные мусорные грузовики (мусоровозы). Этим Москва отличалась от любого другого тылового города, рассматриваемого в этом исследовании. Этот шаг был частью общей кампании по санитарной реформе, которая принесла ощутимые результаты: в Москве быстро упал показатель детской смертности[93]. Но следует помнить, что был период в несколько лет, когда в Москве просто не хватало грузовкиов, повозок или тягловых животных, чтобы содержать город в чистоте.
Ресурсы для вывоза мусора и нечистот. Москва, 1941-1949 годы
* Строки с подписью «в эксплуатации» относятся к показателю «среднее количество транспортных средств парка, которые город мог вывести на дороги». Хотя здесь не указано, но данные по военным годам тоже завышены, поскольку в действительности использовалось примерно 75 % транспортных средств, как и в послевоенный период.
Подобная нехватка оборудования и животных была повсеместной. В девяти крупных городах Московской области, например в начале военного периода, было в целом 49 ассенизационных машин и 170 лошадей – не так уж и много, учитывая численность городского населения, но это было настоящим богатством по сравнению со всего лишь 19 автомобилями и 80 лошадьми, которые находились в распоряжении властей в 1945 году[94]. Дзержинску в Горьковской области в 1947 году требовались 348 лошадей для уборки улиц, дворов и очистки выгребных ям, но у них было всего 8 лошадей. В целом девяти городам этой области (в том числе и Дзержинску) требовались 802 лошади, но у них было всего 30. Примечателен тот факт, что к 1954 году городские районы все еще обходились всего 35 лошадьми (то есть с 1947 года их количество увеличилось на пять голов) и 13 ассенизационными машинами[95]. То же верно и для Казани, где в 1954 году было всего 23 грузовика и гужевых транспортных средства и 35 лошадей[96]. И все же эти районы находились в лучшем положении по сравнению с некоторыми районами Урала и Западной Сибири. В Кузбассе только в трех крупных городах – Сталинске, Прокопьевске и Кемерове – был хоть какой-то транспорт для ассенизации, практически весь гужевой (было только четыре грузовика, предназначенные для регулярной уборки всей области). В других городах не было постоянного парка машин. Они полностью полагались на периодические выдачи машин местными промышленными предприятиями[97]. В Златоусте Челябинской области, крупнейшем городе после Магнитогорска, в 1950 году было вполовину меньше лошадей, чем требовалось, и лишь одна треть грузовиков от потребности, а в более мелких городах, например Уфалее, средства уборки и вывоза вообще отсутствовали[98].
Ситуация в Молотовской области была еще тяжелее. В распоряжении местных советов в 14 городах с общей численностью населения примерно 750 тыс. человек находилось всего 36 лошадей для мусорных телег. Десять из этих городов могли прибегать к помощи местных предприятий, но дело в том, что и обеспечение предприятий находилось не на надлежащем уровне: вместе они могли мобилизовать только два грузовика и 50 лошадей[99]. Но даже эти данные о ресурсах завышены по сравнению с тем, что тресты очистки могли фактически использовать в своей деятельности, поскольку везде без исключения транспортные средства зачастую перенаправлялись для выполнения других работ. В Горьком городской трест очистки использовал грузовики для грузовых перевозок, а телеги, запряженные лошадьми, отправлял на принадлежавшую ему ферму, чтобы помогать во время посевных и сбора урожая. В Горьковской области ассенизационные машины использовались для перевозки топлива, для вспомогательных работ на местных агропромышленных предприятиях и даже для перевозки хлеба. В Москве, по крайней мере в первые послевоенные годы, ассенизационные телеги использовались для перевозки овощей[100]. Оставляя в стороне последствия перевозки пищевых продуктов в мусоровозах и на ассенизационных транспортных средствах для здоровья населения, можно сделать вывод, что те исправные транспортные средства, которые не затронула нехватка топлива, нельзя было использовать все время для выполнения непосредственных задач.
Каковы последствия подобных обстоятельств? Некоторое представление можно получить из следующего сравнения. В Глазго в середине 1880-х годов было 175 лошадей и 600 железнодорожных вагонов для вывоза примерно 233 тыс. т мусора в год. В Куйбышеве в 1947 году требовалось вывезти 285 тыс. т фекалий и еще 110 тыс. мусора, для чего у властей в наличии было всего 45 лошадей, семь ассенизационных цистерн и 10 мусоровозов[101]. Куйбышев производил примерно на 70 % больше отходов, чем Глазго в Викторианскую эпоху, но в городе было менее трети лошадей по сравнению с Глазго и крошечная часть транспортных средств. Поэтому неудивительно, что в советских городах постоянно было так грязно.
Ни один город не был способен очистить улицы от мусора и экскрементов, которые он производил в течение года. В Москве были лучшие показатели, но все же в городе не удавалось добиться полного контроля над ситуацией вплоть до 1950 или 1951 года. В 1946 и 1947 годах вывозилось лишь около 75 % мусора и менее половины нечистот из городских дворов и с улиц. К 1949 году вывозилось уже более 90 % нечистот, но ГСИ предостерегала, что это была, вероятно, весьма оптимистичная оценка, поскольку критерии – фактически собранный мусор в сравнении с предполагаемым объемом, производимым городским населением, – не учитывали, что в Москве огромная часть населения проживала нелегально и/или была не зарегистрирована[102]. И все же есть другое свидетельство того, что санитарные условия в городе действительно стали намного лучше. В феврале 1948 года, когда в период зимы дворы и выгребные ямы было сложнее всего чистить, практически треть московских выгребных ям была переполнена. В феврале 1951 года количество переполненных выгребных ям и заполненных фекалиями дворов сократилось до 8 %, а потом в течение года снизилось до 4 %[103].
За пределами Москвы ситуация была менее терпимой. В Горьком в 1947 году общими усилиями городского треста очистки и промышленных предприятий было удалено только 70 % общего объема мусора и сточных вод, и эта цифра снизилась до 50 % в 1951 году[104]. Результаты в других крупных городах была еще меньше: наверное, около трети от общей потребности в Куйбышеве в 1951 году; не более одной четвертой – в Молотове (данные за 1951 и 1954 годы); в Иванове – от 20 до 25 % в 1946-1947 годах и чуть более 40 % в 19521954 годах[105]. Данные для областных городов – загадка, поскольку лишь немногие отчеты ГСИ по областям содержали какие-либо количественные оценки. Одним исключением была Горьковская область, где показатель вывоза мусора в 1947 году составил не более 5 %[106]. Фактически почти во всех перечисленных городах власти знали, что при отсутствии ресурсов у них нет возможностей убрать весь мусор из городов. Они сопоставляли результаты своей деятельности с планами, а не потребностями. И в большинстве случаев эти планы были маленькой частью фактических потребностей. План на 1947 год в Горьковской области, например, предусматривал, что местные тресты очистки вывезут лишь около 6 % мусора и экскрементов, но даже эта довольно скромная цель не была достигнута, как я только что отметил[107]. Во многих отношениях даже эти цифры рисуют чересчур радужную картину. Они основывались на доле мусора, который накопился в данном календарном году и который вывезли тресты очистки (иногда с помощью промышленных предприятий). Они не включают остаток мусора, не убранного с прошлого года. Предположим, что в городе производилось 100 тыс. куб. м мусора и экскрементов в год, но убирать удавалось лишь 50 тыс.; 50 тыс. куб. м оставались в городе. Некоторая часть из них сгнивала, что-то смывалось дождем или исчезало с растаявшем снегом, но то, что оставалось лежать на улицах и дворах города, просто добавлялось к объему новых нечистот, которые этот город производил в следующем году.
В начале 1950-х годов правительство предприняло попытку внедрить новаторскую идею регулярного сбора мусора и нечистот. В теории мусор следовало собирать каждые 8-10 дней летом и каждые 12-15 дней зимой; выгребные ямы следовало опустошать и чистить один раз в неделю летом и один раз в 10-14 дней зимой. За исключением Москвы, эти нормы не получалось выполнить нигде. В Горьком в 1954 году могли собирать мусор только каждые 18-20 дней летом и один раз в месяц зимой; нечистоты вывозили раз в один-два месяца летом и раз в два-три месяца зимой[108]. Однако сам город Горький был чем-то вроде исключения. Такие города, как Казань, Молотов, Иваново и Ярославль, ощущали столь острую нехватку ресурсов и финансирования, что они не могли даже рассматривать возможность применить какую-либо регулярную систему вывоза мусора и нечистот[109].
При более пристальном изучении оказывается, что неудача при внедрении регулярной уборки произошла не только из-за нехватки транспортных средств, лошадей или бензина. Легко упустить из виду тот факт, что сталинская командная экономика в значительной степени использовала рыночные механизмы и так называемый учет прибыли и убытков (хозрасчет, известный в английском языке как «учет расходов»). В послевоенные годы режим ввел (или попытался ввести) строгие бюджетные ограничения в различных областях экономики. Когда в декабре 1947 года была отменена система карточного распределения, ряд заводских столовых закрылся из-за того, что они не могли больше получать достаточно прибыли для покрытия расходов. В начале 1948 года прошли широкомасштабные стихийные забастовки работников железной дороги, которые протестовали против несвоевременной выплаты заработной платы. Эта ситуация возникла из-за того, что правительство решило прекратить покрытие огромных убытков железной дороги[110]. В начале 1950-х годов уборка города также была поставлена на хозрасчетную основу. У нас есть наглядный пример того, как это работало в Куйбышеве. Городское управление очистки работало на базе контрактов, подписанных с местными управлениями жилищного хозяйства центральных районов города. Трест должен был производить регулярную уборку, за которую управления жилищного хозяйства должны были платить аванс, чего они никогда не делали, но они не платили и после того, как трест очистки уже проделал всю работу. Из-за того, что трест очистки работал по хозрасчетной системе, дефицит доходов создавал серьезную проблему. Трест очистки не мог платить работникам зарплату и оплачивать счета и в ответ прекращал убирать те территории, которые не оплачивали его услуги. В отдаленных районах города проблема была иного характера. Трест очистки их не обслуживал, но и никакая другая организация тоже, даже промышленные предприятия, чьи рабочие жили в этих районах. Они просто оставались грязными. Таким образом, дисфункциональная финансовая система и административные конфликты сильно усугубили трудности, вызванные нехваткой ресурсов[111]. И все это возникло не на пустом месте. В последнем примере проблема была обусловлена нежеланием центральных политических и экономических органов в Москве рассматривать санитарные вопросы как приоритетные. Через некоторое время местные советы и/или их тресты очистки опять-таки столкнулись с непреодолимым препятствием – нехваткой средств. В Молотове, например, по различным оценкам, стоимость внедрения регулярной уборки и вывоза мусора и нечистот стоила бы 3 млн рублей в год. Что же получал город при централизованном распределении? 900 тыс. рублей, то есть всего 30 % от требуемого объема финансирования[112].
Можно легко представить, как это влияло на повседневную жизнь городских жителей. Бо́льшую часть года города были грязными. И проблема была не только в сбоях при вывозе мусора и нечистот. Туалеты и выгребные ямы были плохо построены и их плохо обслуживали. Самое ужасное время года была зима. Поскольку большинство туалетов не отапливались, выгребные ямы замерзали, что усложняло и делало практически невозможной их очистку. Из-за этого и также из-за того, что во многих из них не было света, люди отказывались ими пользоваться, особенно ночью, потому что боялись испачкаться[113]. В большинстве случаев люди пользовались ночными горшками и выносили их содержимое в выгребную яму, но, поскольку туалеты и выгребные ямы находились в весьма плачевном состоянии, обычно люди просто выливали все на землю либо опорожнялись на улице прямо на землю. В любом случае состояние территории вокруг уборных и выгребных ям ухудшалось. Промышленные районы Челябинска, где за уборку несли ответственность крупные промышленные предприятия, а не городской очистительный трест, находились в отвратительном состоянии. Вокруг туалетов были кучи фекалий, горы неубранного мусора скапливались около мусорных ящиков, контейнеры, куда можно было выносить ночные горшки, были полуразрушены. В некоторых частях «социалистического города» тракторного завода – самого престижного предприятия в Челябинске – не было даже таких контейнеров. Людям было некуда выливать помои. Как и во многих городах, в Челябинске было мало общественных туалетов. Если люди долго ходили по магазинам или ждали автобуса, они просто ныряли в близлежащий двор и испражнялись на землю[114]. В бараках в поселениях Магнитогорска, где в уборных не было отопления и света, жители придумали, как они сами называли их, «сибирские дыры» – это зоны вокруг туалетов, где они испражнялись или выливали горшки зимой, потому что к туалетам было невозможно подойти[115]. Но еще хуже ситуация была в городах Кемеровской области. Комментируя так называемую весьма опасную традицию выливать горшки и помои в примитивные «зимние грязевые дыры или снежные бункеры», инспектор здравоохранения отметил, что «люди все выбрасывали в них: отходы, помои с кухни, шлак, отбросы и содержимое ночных горшков. В течение долгой сибирской зимы эти помойки превращались в огромные замерзшие лепешки, внутри которых были все вышеперечисленные отходы человеческого проживания. Каждую весну огромные силы были кинуты на то, чтобы разрубить эти лепешки, а огромное количество транспортных средств – на то, чтобы вывезти сколотые куски. Зачастую эти лепешки просто оставляют таять там, где они лежат[116]. Даже в Москве уже в 1951 году СЭС заявила, что бо́льшая часть из 27 тыс. выгребных и помойных ям в городе, которые обслуживали примерно 1,5 млн человек, не соответствовали даже базовым санитарным нормам и представляли серьезную угрозу здоровью населения. К 1953 году ситуация заметно улучшилась: ям стало меньше (около 24 тыс.), по крайней мере, весной и летом их более менее регулярно чистили; но зимой уровень чистоты оставлял желать лучшего[117].
В течение этого периода власти постоянно жаловались на низкий уровень общественной осведомленности о личной гигиене, а «некультурные» привычки людей только осложняли поддержание подобающего уровня санитарии. Несомненно, в этом есть правда, так же как подобным образом обвиняли британский рабочий класс, живший в многоквартирных домах в Викторианскую эпоху. Как в XIX веке в Британии и Германии, так же и в поздние сталинские годы в СССР, плохая бытовая гигиена была главным фактором, способствовашим высокому уровню детской смертности[118]. Приведенные описания человеческого поведения помогают понять, почему фабричные газеты, например, постоянно организовывали образовательнные кампании по базовым вопросам правильной личной гигиены. Так, в статье от 1946 года о предотвращении дизентерии и тифа были перечислены следующие шаги, чтобы обеспечить безопасное питание.
• Мойте руки с мылом перед каждым приемом пищи, после посещения туалета, после работы. [В статье не упоминалось о том, что знали все, – мыло было страшно дефицитно.]
• Пользуйтесь туалетом «цивилизованным» образом. Не загрязняйте двор или территорию завода.
• Кипятите молоко и питьевую воду.
• Перед едой мойте сырые овощи в кипяченой воде или полейте их обильно кипяченой водой.
• Если вы готовите из продуктов, купленных с рук, их необходимо варить, жарить или печь.
• Перед входом в любые помещения вытирайте ноги, чтобы стереть грязь, которая могла прилипнуть к обуви, и особенно нечистоты[119].
Следует отметить, что газета четко инструктирует людей не испражняться на землю; газета также говорит, что важно не приносить фекалии внутрь помещений на подошвах ботинок, и такое предупреждение говорит о том, что подобное было распространенным явлением. И все же, если люди существенно загрязняли свои жилища, по большей части это было причиной того, что у них было мало времени и сил или даже возможностей поступать иначе. Следует помнить, что в тот период у людей не только не было доступа к удобствам (у большинства не было дома водопровода, даже холодной воды). За пределами Москвы у относительно небольшого количества людей был газ и центральное отопление, люди топили печи дровами или углем, то есть подогреть воду для мытья или уборки являлось непростой задачей. Мыло практически невозможно было найти. Даже если бы санитарное просвещение достигло более высокого уровня и люди хотели прилагать сознательные усилия, чтобы жить в чистоте, для них все равно это было бы сложнейшей задачей ввиду наличия такого количества препятствий.
Эта ситуация также помогает нам понять еще одну черту городской жизни: стихийное образование незаконных свалок. Хотя люди и жили в окружении мусора и грязи, но они, несомненно, изо всех сил пытались убрать его с территории вокруг своих домов. Если муниципалитет или предприятия не вывозили мусор, то теоретически у людей был доступ к городским свалкам. Фактически в городах применялись различные способы избавления от мусора и нечистот. Часть экскрементов отправляли на поля орошения или в колхозы для использования в качестве удобрения; в колхозах также могли найти применение гниющему мусору. Это само по себе могло стать угрозой здоровью, потому что в случае неправильного компостирования человеческие экскременты при использовании в качестве удобрения могут стать переносчиками дизентерии или других желудочно-кишечных заболеваний, в том числе довольно серьезных паразитарных инфекций. Такие инфекции стали на удивление частым явлением в послевоенное время в Советском Союзе, и не только в сельских районах или Центральной Азии, где теплый климат и медленный темп модернизации создавали идеальные условия для распространения кишечных паразитов. Уровень заболеваемости также был высоким в городских районах РСФСР, где сочетание всех факторов способствовало повторяющимся циклам инфекций. Отсутствие систем канализации, переполненные выгребные ямы, общая загрязненность почвы человеческими экскрементами стали одним фактором распространения заболеваний, использование плохо прокомпостированных человеческих экскрементов в качестве удобрения – другим. На Урале, особенно в горнодобывающих районах (например, в Молотовской и Челябинской областях – и без того уязвимых территориях из-за отсутствия канализации) огромное число рабочих имели свои участки земли, где ими использовались зараженные удобрения для выращивания овощей и картошки. Когда они ели то, что они вырастили (например, огурцы), то инфекция передавалась еще не зараженным членам их семей или происходило перезаражение тех, кто уже был инфицирован[120].
Не считая этого риска, одной из трудностей первых послевоенных лет, тем не менее, было то, что во время войны территории свалок и полей орошения вспахивали для выращивания продуктов питания; пока эти территории не стали вновь использоваться по их прямому назначению, жителям города некуда было сваливать мусор[121]. Мусорные свалки, как правило, находились в неудовлетворительном состоянии, к тому же до них было тяжело добраться. Некоторые располагались около жилых зон или на территориях, подверженных наводнениям, что создавало риск общественному здоровью и много неприятностей для местных жителей[122]. На тех свалках, где были и твердые отходы (мусор), и экскременты, в теории, экскременты необходимо было растворить и подвергнуть обеззараживанию хлором. Но зачастую их обычно просто зарывали в землю. Подъездные дороги были в таком плохом состоянии, что зимой и весной к свалкам просто нельзя было подъехать. Поэтому частой практикой было то, что мусор с грузовиков и машин просто сбрасывали по дороге, не доезжая до свалки[123].
Если такие проблемы были у местных советов при утилизации организованно собранного мусора, то с чем же сталкивались частные лица? Они искали собственные пути решения проблемы, то есть создавали незаконные свалки. Модель была одинаковой везде. В каждом населенном пункте у жителей был ряд «любимых» точек, где можно было выбросить мусор: обочины дорог, берега рек, овраги, карьеры или заброшенные шахты, а зимой лед замерзших рек. Хоть свалки и были незаконными, местная милиция ничего не предпринимала, чтобы предотвратить их появление или помешать людям выбрасывать на них мусор. Свалки стали главным объектом работ во время ежегодных весенних уборочных кампаний (см. с. 85-86), но после того, как эти территории расчищались, свалки возникали на них снова, практически в одночасье и как будто бы из ниоткуда. Таким образом, это была постоянная проблема. Свалки воняли, загрязняли окружающую землю гниющим мусором и экскрементами, становились благодатной средой для размножения мух, а если к тому же располагались около водотоков, то становились и прямой угрозой местному водоснабжению. Если какой-то мусор или экскременты были заражены инфекцией, например дизентерией или тифом, то они становились переносчиками заболеваний или даже причиной возникновения местных эпидемий[124].
Единственным способом, который помог бы городам не утонуть буквально в собственных нечистотах, являлись сезонные массовые уборочные кампании. В большинстве населенных пунктов их проводили два раза в год. Самое важное время было весной, когда так называемые зимние скопления замерзших экскрементов начинали таять; если же их быстро не удаляли, они делали жизнь в городах невыносимой и создавали серьезную опасность общественному здоровью. Вторую кампанию проводили осенью, чтобы избавиться от летних залежей мусора разного рода до того, как придут морозы. По всей видимости, такая практика возникла вследствие чрезвычайной санитарной ситуации, созданной войной, когда местным властям приходилось проводить массовую мобилизацию, чтобы избавить город от огромного количества нечистот, скапливавшихся в границах города[125]. В конце концов, они стали регулярными мероприятиями и регламентировались республиканским законодательством[126]. Обычно эти кампании длились месяц, либо с середины марта до середины апреля, либо весь апрель, но точное время варьировалось в зависимости от климата, в исключительных случаях они могли длиться дольше. В Свердловске в 1945 году, например, «весенняя» кампания продолжалась с января до мая[127]. В большинстве случаев они были очень тщательно организованы. Планирование начиналось еще в январе или феврале и сопровождалось предварительным обучением общественности в форме лекций, радиопередач, статей в местных и фабричных газетах[128]. В Свердловске издавалась специальная газета «За благоустройство». В городе акцент был сделан на серии воскресников, во время которых мобилизировались все возможные ресурсы местных советов и промышленных предприятий, в том числе примерно 8 тыс. «конодней», 35 тыс. «машинодней» и 126 тыс. человекодней[129]. Во время весенней кампании в Иванове в 1946 году было мобилизовано 82500 человекодней. Вспомнив, что в большинстве городов имелось лишь небольшое число грузовиков и лошадей для проведения регулярной уборки, а в Иванове было лишь 7500 человекодней для вывоза нечистот в оставшиеся 11 месяцев в году, можно понять, насколько масштабной была эта мобилизация[130].
Основной целью кампаний являлась уборка нечистот и мусора из дворов и с улиц, вывоз их из города на муниципальные свалки, поля орошения, в колхозы, очистные сооружения или на поля с компостом. Одновременно «ликвидировались» незаконные свалки. Однако это не было их единственной целью. Во время кампаний также проводился массовый ремонт уборных, туалетов, выгребных ям, мусорных контейнеров, а также строительство новых. И это тоже было приоритетной целью, учитывая состояние большинства из них. Органы здравоохранения в Куйбышеве заявили, что они отремонтировали более 650 туалетов, примерно 500 мусорных контейнеров и 2185 помойных ям во время весенней кампании 1947 года. Также было построено почти 300 новых туалетов и сделано 525 новых контейнеров[131]. В Горьком в 1951 году было отремонтировано более 900 туалетов и построено 174 новых; отремонтировано 860 выгребных ям и построено еще 115; отремонтировано 475 мусорных контейнеров. Кажется, что это много, но общее число ремонтных работ было весьма скромным, если учитывать, что в городе функционировало более 8800 уборных и более 5000 выгребных ям. Далее, если осознать тот факт, что для населения из удобств был один туалет или выгребная яма на примерно каждые четыре жилых здания, то объем строительства новых объектов выглядит смехотворно[132]. К тому же таких результатов добились не во всех городах, особенно если говорить об областных городах в первые послевоенные годы. В Щербакове, втором по величине городе в Ярославской области, было отремонтировано лишь 5 % туалетов, 2 % контейнеров и менее 1 % выгребных ям во время весенней уборки в 1946 году; объем нового строительства был незначительным[133]. За этими скучными цифрами скрывается важный факт. По большому счету, работы по ремонту, замене и строительству новых уборных, выгребных ям, мусорных ям и контейнеров протекали очень медленно и не без изъянов, и даже в лучших городах результаты нельзя сопоставлять с реальными потребностями. Если в конечном счете решением проблемы уборки мусора и нечистот являлось снижение их объема посредством внедрения комплексной системы канализации и дренажа, то самым эффективным мероприятием в краткосрочной перспективе было радикальное улучшение качества надворных уборных. Но этого в городах сделать не удалось.
Что касается основной цели уборки мусора, то насколько же эффективными были сезонные кампании? Ответ весьма затруднителен. В большинстве случаев весенние кампании, казалось бы, достигали поставленной цели и вычищали груды скопившегося мусора и грязи, но результаты проведения этих кампаний были неравномерные и недолговечные. Осенние кампании редко были успешными, возможно, из-за того, что на работы по сбору урожая в это время требовалось направить слишком много транспорта. Некоторые трудности понятны сразу в послевоенные годы, когда инфраструктура была чрезвычайно неразвитой и задача послевоенной уборки все еще была сложной. В Ивановской области кампании 1946 года столкнулись с совокупностью таких факторов, как плохая погода и огромная нехватка ресурсов. Властям пришлось ограничить сферу работ общественными зданиями и проигнорировать частные дома, хотя они составляли большую часть городского жилого фонда. Даже внутри общественного сектора акцент был сделан на уборке улиц и площадей в ущерб вывоза мусора из домов и дворов. Таким образом, «уборка» отсутствовала там, где были самые большие объемы экскрементов[134]. Еще одна проблема (и не только в первые послевоенные годы) заключалась в том, что, когда санитарные работники очищали выгребные ямы, они удаляли только самый верхний слой экскрементов, а не вычищали их полностью, поэтому ямы в скором времени снова переполнялись[135]. Очевидно, что самой главной проблемой было то, что неважно, насколько удачно проходили весенние кампании: в течение очень короткого времени города возвращались в то состояние, в котором они были несколько месяцев назад. ГСИ в Казани, например, оценила, что вскоре после завершения весенней уборочной кампании 1948 года целый квартал жилых зданий по-прежнему находится в антисанитарном состоянии[136]. Фактически даже в начале 1950-х годов все тыловые городские зоны, кроме Москвы, пока еще зависели от проведения этих кампаний. Других результатов и не могло быть, поскольку в городах не было возможности очищать дворы и вывозить мусор регулярно и на постоянной основе. Как мы уже видели, это было невозможно осуществить.
С другой стороны, учитывая эти проблемы, кампании все же выполняли свою основную миссию. Они помогали держать объемы мусора и грязи ниже той отметки, когда невзгоды повседневной жизни могли бы усугубиться вспышками массовых эпидемий. Другими словами, важно было предотвратить возникновение условий военного времени, для чего и проводились кампании по уборке городов.
Заключение
Эта глава имеет две основные цели. Первая – дать более глубокое и детальное представление о том, как жили советские граждане. Это лишь частичная картина, потому что мы еще не рассмотрели два других важных фактора городской среды, а именно водоснабжение и личную гигиену. Но те факты, которые мы узнали, могут вызвать удивление у тех, кто столкнулся с феноменом Советского Союза лишь в 1980-х годах или после его распада, в том числе и младшее поколение россиян, и у тех, кто не бывал в маленьких российских городах. В послевоенный период еще ничего не было известно об ужасных многоэтажных жилых зданиях эпохи Брежнева. После войны бо́льшая часть жилого фонда состояла из низких деревянных строений, многие из них находились в частном владении, в них практически отсутствовали все удобства. Они существовали наряду с массой не отвечающим санитарным стандартам общежитий и бараков, большинство из которых были построены еще в 1930-е годы в качестве «временных» жилых зданий. За пределами Москвы лишь в небольшом количестве городов была разветвленная канализационная система. Люди пользовались надворными уборными, из которых экскременты попадали в примитивные выгребные и другие ямы; бо́льшую часть года пользоваться такими уборными было невыносимо. У городов не было средств для регулярной очистки, что приводило к скоплению экскрементов, гниющего мусора и отходов в огромных кучах, которые вывозились только один или два раза в год. Единственным исключением в этой модели, по крайней мере среди тыловых городов, была Москва, где проводились попытки модернизировать систему сбора мусора и нечистот с 1947 года; хотя этот процесс и сталкивался с трудностями, но уже в начале 1950-х годов Москва все же выделялась тем, что была относительно «чистым» городом, несмотря на то что примерно четверть или треть ее населения жила в домах без канализации. Разница между Москвой и остальной страной была очевидна. И если Москва стала преодолевать отставание между послевоенным СССР и Западной Европой, то в тыловых промышленных районах, в том числе и крупных городах, этот процесс шел медленно и неравномерно.
Это приводит нас к определению второй цели настоящей главы -исследовать влияние жилищных условий на здоровье людей. В главе 5 мы увидим, что, несмотря на ужасное состояние городской санитарии, детская смертность от желудочно-кишечных инфекций начала уменьшаться. Более того, начиная примерно с 1952 года разрыв в показателях детской смертности в Москве и других частях страны стал сокращаться. По тем причинам, на которых я остановлюсь в главе 5, вероятно, что это произошло не столько из-за того, что тыловые города стали намного чище, а скорее из-за того, что сотрудники здравоохранения получили возможность компенсировать загрязненность городов более качественным народным просвещением по вопросам личной гигиены и применением более жестких мер для ранней диагностики и изоляции переносчиков инфекций. И все же мы не можем игнорировать улучшения в санитарии в целом, которые были скромными, частичными и поэтапными, но их постепенная аккумуляция в течение нескольких лет заметно изменила условия городской жизни. Маловероятно, что даже самые ужасные областные промышленные города были в таком же бедственном состоянии в 1953 году, как в 1945-м. Небольшое увеличение числа людей, проживавших в домах с канализацией, рост объема сточных вод с нечистотами, который обеззараживался, и объема экскрементов, который вывозили из городов, сокращали потенциальный набор инфекций, что внесло, в свою очередь, некоторый вклад в снижение смертности.
Однако мы опережаем события, так как санитария – это лишь часть пазла. Есть еще две части, которые необходимо изучить: безопасность воды, которую люди пили и использовали для мытья, а также удобства, которыми они пользовались, чтобы быть чистыми. Их я опишу в следующих двух главах.
Глава 2
Водоснабжение
Отсутствие систем канализации и эффективного удаления мусора было не единственной бедой современного промышленного города. Еще одна трудность заключалась в получении доступа к чистой воде – и для питья, и для мытья. Обе проблемы были тесно связаны между собой. Из-за отсутствия канализации загрязнялась земля, на которой люди жили, работали и по которой перемещались. Также могли загрязняться и грунтовые воды, откуда население брало воду. А в городах с канализацией существовала тенденция сбрасывать необработанные сточные воды прямо в открытые водоемы, нанося вред этим источникам воды. По этой причине закладка центрального водоснабжения была фундаментальным вопросом в рамках проекта санитарной реформы XIX века. В своем исследовании динамики городской смертности в Англии и Германии в течение 40 лет до Первой мировой войны Йорг Фёгеле предупреждает читателей о том, что не следует преувеличивать темпы и влияние прогресса в этой области. Строительство систем городского водоснабжения и канализации, создание дренажа действительно шло быстро, но также очень неравномерно. Приводя несколько отрезвляющих фактов, он отмечает, что, хотя в Берлине и начали строительство центрального водоснабжения в 1853 году, к 1873 году к нему были подключены «только» 50 % всех жилых зданий. Половина населения Лондона получила централизованный доступ «только» в 1890-х годах, а охват в Шеффилде достиг 100 % населения «только» в 1906 году. Более того, на начальных стадиях система функционировала не всегда эффективно. Например, в Германии давление не всегда было достаточным, чтобы вода поднялась до верхних этажей многоэтажных зданий. Жаркое лето проблемы усугубляли, потому что «вплоть до конца XIX века могла быть прервана постоянная подача воды». Хотя к 1912 году системы в крупнейших городах Германии обслуживали фактически 100 % зданий, все еще существовали значительные колебания среднесуточного потребления воды в расчете на душу населения, от 60 л в день в Бреслау (ныне Вроцлав) и 80 л в Берлине до 160 л во Франкфурте[137]. То, что Фёгеле считает предостережением исторического реализма, является еще одним доказательством того, что санитарная структура в Советском Союзе отставала на 30, 40 или даже на 80 лет от структуры в Великобритании и странах Западной Европы в зависимости от того, какую страну рассматривать для сравнения.
Как нам уже известно из главы 1, многие трудности с санитарной инфраструктурой усугубились во время войны. В ситуации с канализационной системой, тем не менее, отсталость СССР в этой сфере была структурной, а не конъюнктурной. В 1947 году у более чем 30 % жителей Москвы все еще не было ни канализации, ни водопровода, а Москва, несомненно, являлась самым передовым городом страны. Охват в других крупных городах был намного хуже: доля населения
Можно представить, что это означало с точки зрения качества повседневной жизни. Большинству людей приходилось брать воду из колонок, которые располагались во дворах или на улицах, а потом тащить ее в ведрах наверх по нескольким лестничным пролетам. Описание Волем викторианской Британии может быть отнесено как раз к жизни в советских городах в период позднего сталинизма:
Бо́льшую часть девятнадцатого века для того, чтобы быть чистым, требовалось намного больше усилий, чем просто повернуть кран. Нужно было принести воду с расстояния, вероятно, четыреста метров или больше, а затем нести ее наверх несколько лестничных пролетов. Легко отбросить это незначительное неудобство; даже Октавия Хилл, известный реформатор в области жилищного строительства, которой следовало бы лучше разбираться в этом вопросе, считала, что водоснабжение на каждом этаже высокого жилого здания не является необходимым. И все же для многих рабочих семей отсутствие проточной воды означало стояние в очередях у местной уличной колонки или крана, в плохую погоду и в хорошую, носить тяжелые ведра по грязным и неровным улицам и дворам, нескончаемая рутина, и так каждый день. Возможно, бедняки привыкли к этому, как к грязи, шуму, запахам и перенаселенности, хотя дети бы, несомненно, жаловались, когда им давали это задание. Даже если это было еще одной из многих принятых среди рабочего класса хозяйственных работ, именно она была сдерживающим фактором для поддержания чистоты и, следовательно, здоровья[140].
Однако не у всех жителей советских городов рядом с домом были колонки, им приходилось брать воду из колодцев, где качество воды сильно варьировалось: от чрезвычайно чистой до крайне опасной.
Как и в немецких городах более чем 50 лет назад, наличие водопроводной трубы в доме не гарантировало подачи воды: иногда давление падало так низко, что вода не доходила до верхних этажей или подача воды вообще прекращалась[141]. Даже уличные колонки выходили из строя, особенно зимой, когда они замерзали. Что касается потребления на душу населения, от 60 до 70 л на человека в день – абсолютный минимум в немецких городах в 1912 году – считался удовлетворительным целевым показателем во многих советских городах в послевоенный период. Согласно внутреннему документу 1945 года, подготовленному по запросу ГСИ, города в РСФСР не должны были иметь таких показателей, по крайней мере, до 1950 года; лишь для крупных городов с населением более 400 тыс. человек среднесрочный целевой показатель был выше и составлял 100 л в день[142]. Как мы позднее увидим в настоящей главе, это была совершенно нереалистичная цифра, которую не смог бы достичь практически ни один город. Более того, цифры среднесуточного потребления на душу населения вводят в заблуждение, поскольку половина объема воды шла на заводы для промышленного использования. Таким образом, хотя среднесуточное потребление на душу населения в РСФСР в 1940 году было 41 л в день, лишь 24 л фактически использовались людьми для питья и мытья. И в этом в послевоенные годы не произошло значительного улучшения[143].
Значение всего этого на практике должно было быть очевидно. Во-первых, повышался риск для здоровья. Нехватка канализации и туалетов в домах резко увеличивала незащищенность от опасных патогенов. Без водопровода в домах людям было трудно обеспечивать уровень личной гигиены, который был необходим для предотвращения болезней. В результате такие болезни, как дизентерия, стали эндемическими, а желудочно-кишечные инфекции являлись первопричиной детской смертности. Во-вторых, это значительно усиливало бремя домашних забот. Попробуйте представить, какое огромное количество времени и усилий требовалось, чтобы постирать постельное белье и одежду вручную. И дело было не столько в самой стирке – это достаточно сложное занятие, если вам когда-либо приходилось жить без стиральной машины. Главная сложность заключалась в том, что нужно было принести наверх с улицы домой тяжелые ведра с холодной водой, и не один раз. Затем нужно было подогреть воду на плите (для которой обычно не хватало топлива), постирать одежду, затем прополоскать и выжать ее, и все вручную.
Системы водоснабжения, как и канализация, принадлежали либо местному Совету, либо промышленному предприятию. Во многих городах муниципальные системы базировались на старых, иногда еще дореволюционных, системах, которые были установлены в центре города, а затем расширились за его пределы по мере роста города. Многие системы предприятий обслуживали не только их, но также рабочие поселки, где жила основная масса рабочих предприятия, даже если географически эти поселки не граничили с территорией завода. Также бывали случаи, когда на заводах система водоснабжения функционировала только для внутреннего пользования и вода не подавалась для использования в бытовых целях в окружающие жилые районы. Не на всех заводах, однако, были собственные системы, некоторые брали воду из муниципального водоснабжения. Еще один факт, на который следует обратить внимание, – это то, что в Советском Союзе наличие водоснабжения не всегда означало наличие водопровода дома. Советские органы здравоохранения считали, что у населения был доступ к водоснабжению, если оно могло брать воду из уличных колонок, которые обслуживались централизованно.
Важно помнить все это, когда мы будем рассматривать различные аспекты водоснабжения, которых я могу выделить минимум четыре.
Во-первых, была проблема с доступом. Даже если вы жили в здании, где было бытовое водоснабжение, шансы иметь водопровод дома были очень маленькие. Необходимо было брать воду из уличной колонки. Если вы жили в одном из небольших частных деревянных домов, которые были везде в советских городах того времени, шансы иметь водопровод в доме были микроскопическими.
Во-вторых, была проблема с безопасностью водоснабжения. В первую очередь она зависела от адекватной канализации и надлежащей очистки воды. Там, где нечистоты и сточные воды сбрасывались в реки или озера, в идеале их было необходимо пропускать через полный цикл очистки: фильтрация, седиментация, хлорирование в целях нейтрализации биологической опасности и коагуляция для нейтрализации химических загрязнителей. В теории это должно было обеспечить безопасность воды для использования, но в условиях Советского Союза это было не так. Даже там, где местные власти или завод пропускали сточные воды через полный цикл очистки перед сбросом, было множество других источников загрязнения, сбрасывавших необработанные отходы в те же самые водоемы, будь то река, озеро или водохранилище, воду которых местной системе водоснабжения все равно приходилось очищать, чтобы она была безопасна для питья. И эту задачу многим оказывалось трудно выполнять надлежащим образом. Когда, как мы уже обсуждали в главе 1, города и заводы сбрасывали необработанные отходы в местные водные пути, на водоочистные предприятия ложилась очень большая нагрузка, и они могли лишь изредка пропускать воду через полный цикл очистки перед тем, как доставить ее местному населению. В большинстве случаев, как мы увидим, они ее просто хлорировали. Неразвитые канализационные системы, таким образом, представляли серьезную угрозу для безопасности воды, поступавшей городскому населения и людям, которые жили в городах и поселках вниз по течению реки от места сброса.
Там, где в городах воду брали из открытых водоемов, то есть рек, озер или прудов, было так же важно обеспечивать охрану зон вокруг насосных станций и пунктов сбора. Это означало охранять их от посторонних лиц и располагать их вдали от человеческих поселений, особенно тех, где имелся домашний скот, поскольку животные могли сделать использование воды из реки или пруда невозможным[144]. Даже кажущийся безопасным объект, например летний пионерский лагерь, располагающийся на берегу реки или на озера, мог представлять опасность, если находился около пункта сбора[145].
В-третьих, и это вытекает из изложенного, каждый город, будучи потенциальным вредителем, являлся и жертвой, потому что его собственные водные ресурсы загрязнялись сбросами населенных пунктов и заводов, которые находились вверху по течению.
И наконец, даже там, где вода очищалась, существовала постоянно растущая угроза химического загрязнения, которое в конце сталинского периода настолько было распространеным в водоемах страны, что в результате вода в огромной их части стала непригодна для использования. Местные же очистные сооружения не могли справиться с объемами загрязнения и нейтрализовать токсическое действие посредством коагуляции.
Все эти четыре проблемы тесно взаимосвязаны. Невозможно обсуждать водоснабжение в городе без отсылки к проблеме загрязнения, которая существовала в местных водных ресурсах. По этой причине я представляю материал на уровне районов. Я начинаю с описания состояния водоснабжения в различных тыловых районах -Москвы и Московской области, а затем проследую на восток через Центральную Россию, Поволжье, Урал и Западную Сибирь. В финальной части главы мною сделан акцент на запоздалых попытках сталинского режима восстановить контроль над загрязнением рек и до, и после войны, а также проведен анализ причин повторного провала этих попыток.
Городское водоснабжение
Городское водоснабжение за пределами Москвы почти везде было плохим. Даже там, где большинство городского населения обслуживалось через централизованное водоснабжение, властям было трудно обеспечить безопасность воды. В отличие от канализационных систем, состояние которых со временем улучшалось, нагрузка на водоснабжение фактически ухудшалась. Одна из причин заключалась в том, что городское население росло, и маломощным несовершенным системам приходилось обслуживать постоянно увеличивающееся число людей. Другой причиной было то, что в рамках послевоенного восстановления быстро росло промышленное производство. И на водоснабжение это имело двоякое влияние. Во-первых, чем больше росло промышленное производство, тем больше воды потребляли заводы для внутреннего пользования, а следовательно, конкуренция между заводами и людьми за этот скудный ресурс становилась сильнее. Во-вторых, увеличение промышленного производства означало увеличение загрязнения водоемов, откуда города брали воду для бытовых целей. Как правило, строительство очистных сооружений не соответствовало темпам все более быстрого загрязнения воды, которую они обрабатывали.
Одной из поразительных черт изложенных далее данных для тыловых районов является то, как мало они отличались от того, что было в первые послевоенные годы в Украине. Там системы водоснабжения очень сильно пострадали во время немецкой оккупации и боевых действий. В послевоенные годы были предприняты согласованные усилия по ремонту и восстановлению систем водоснабжения и очистных сооружений во всех крупных городах Украины, в том числе Киеве, Харькове, Запорожье и Донбассе. В течение 1947 года городское население получило примерно на 20 % больше воды из систем водоснабжения, чем в 1946 году. Еще большего прогресса удалось достичь в 1948 году. Несмотря на все это, проблемы с водой были очень острыми. Потребление на душу населения могло варьироваться от 150 л в день в некоторых (лишь некоторых!) районах Запорожья до всего лишь 10 л в день в городах Донбасса. Летом 1948 года у людей, живших в Харькове на верхних этажах домов, вода была только по ночам. В тот же год в некоторых районах Днепропетровска линии водоснабжения вообще не работали и населению приходилось брать воду из колодцев. Во Львове воду включали только в определенное время дня. Однако снабжение водой само по себе было лишь частью проблемы. В каждом городе имелись трудности с надлежащей очисткой воды, так как производительность фильтрующих слоев была недостаточна, не хватало химикатов (хлора и коагулянтов) и даже из-за того, что чертежи и работы по созданию хлорирующего оборудования были выполнены некомпетентно[146]. Однако дальнейшее изучение показывает, что даже в Украине результаты небрежного отношения и разрушения во время войны сочетались с более глубокими структурными проблемами. Особенно это касалось Донбасса, где принудительная индустриализация едва ли учитывала геологическое строение района и недостаточную обеспеченность его реками с мощным течением. В угольной промышленности потребляется огромное количество воды, так что шахты были конкурентами самих рабочих с точки зрения потребления водных ресурсов. Уже в 1938 году на Донбассе имелся дефицит питьевой воды в размере 19 млн куб. м; к началу войны, в июне 1941 года, дефицит вырос на невероятные 42 % – до 27 млн куб. м. И неудивительно, что даже через несколько лет после войны семьи рабочих в Ворошиловграде могли несколько дней жить без питьевой воды или в летний период выстаивать длинные очереди к колонкам на улице[147].
Из этого следует, что урон, нанесенный войной, и халатность лишь отчасти объясняют особенности местного водоснабжения. Основные проблемы заключались в планировании систем, недостаточном инвестировании в их поддержание и расширение, а также в постоянной нехватке оборудования, материалов и химикатов. Эти недостатки были свойственны всем системам, вне зависимости от того, пострадали они в военное время или нет.
По сравнению с другими советскими городами водоснабжение для жителей Москвы было достаточно хорошо налажено. Уже к 1946 году по всей Москве, за исключением трех отдаленных районов – Сокольников, Тимирязевского и Щербаковского, где людям приходилось кипятить воду из колодцев, жители получали воду из центральной городской водопроводной сети. Вода поступала из трех основных источников: Москвы-реки, канала Москва – Волга и бассейна реки Яузы, который находился у города Мытищи в Московской области. Вода из Москвы-реки и канала Москва – Волга проходила полный цикл обработки, хотя ГСИ и жаловалась на то, что процесс коагуляции, при котором должны удаляться химические загрязнители и твердые частицы, проводился только во время затоплений, вызванных весенней оттепелью[148]. Канал Москва – Волга являлся проблемой, потому что речное судоходство способствовало сильному загрязнению воды по сравнению с июнем 1941 года. Бактериальное загрязнение было выше в 10-100 раз по сравнению с довоенным временем в зависимости от того, на каком участке водной поверхности проводились измерения. В июле 1947 года загрязнение в районе Речного вокзала (главного речного терминала на севере города) было в 1000 раз выше нормы. Поскольку ГСИ практически не могла применить никаких мер с целью положить конец загрязнению воды, все зависело от ее тщательной очистки[149].
Как уже было отмечено, примерно у трети населения Москвы не было дома водопровода, и людям приходилось брать воду из уличных колонок. Это был чудовищный труд, потому что нужно было не просто набрать и принести воду, но, поскольку зимой колонки, как правило, замерзали, как только падало давление, что случалось довольно часто, жителям приходилось тащиться целый километр или даже больше, чтобы набрать воду еще где-то. К 1951 году доля жителей, которые пользовались уличными колонками, вроде оставалась неизменной, а перебои в водоснабжении, казалось, прекратились. Очистка воды тоже стала более надежной, поскольку на Клязьминском водохранилище появилась новая временная станция[150]. Тем не менее при модернизации водоснабжения Москвы было много проблем. К началу 1950-х годов быстрое увеличение потребления воды перегружало систему водоснабжения. В тех районах, где были старые трубопроводы (возраст некоторых находился в диапазоне от 30 до 60 лет), поломки происходили с увеличивающейся частотой, и для ремонта иногда требовалось проводить масштабные землеройные работы. Другой основной проблемой был напор воды. Поскольку в городе начали строить здания высотой более пяти этажей, насосные станции не могли обеспечить надлежащее давление, чтобы вода поднималась на верхние этажи. Практически две трети города испытывали нехватку давления при подъеме воды выше пятого этажа[151].
Эти проблемы были относительно незначительны по сравнению с теми, которые возникали в Московской области. Когда закончилась война, во всех ее 58 городах имелась система центрального водоснабжения. Это либо была система, управляемая либо местным Советом, либо местным промышленным предприятием, либо ими обоими. В нескольких городах на окраине Москвы (Перово, Мытищи, Кунцево, Бабушкин и Тушино) брали воду из Москвы-реки. Следовательно, инфраструктура с довоенных времен на этой территории неплохо справлялась со своей задачей. Однако во время войны эта инфраструктура серьезно пострадала. На насосных станциях не было запасных частей; электричество на них подавалось с существенными перебоями; не хватало обученного технического персонала для обеспечения надлежащего содержания и эксплуатации.
Уличные колонки нуждались в ремонте. В некоторых крупнейших промышленных городах (Щелково, Люберцы, Орехово-Зуево) периодически водоснабжение отключали вообще; не было ни одного областного города, где хотя бы уличные колонки не выходили из строя. Если бы эта пришедшая в упадок инфраструктура использовала воду только из серьезно загрязненных областных рек, то это привело бы к санитарной катастрофе. К счастью, этого не случилось. Лишь в двух городах (Ступино и Краснозаводск) воду брали из рек; в остальных (кроме тех, где воду брали в Москве-реке) получали воду из артезианских источников и колодцев, где вода была такая чистая, что не нуждалась в очистке и даже хлорировании. Таким образом, основные трудности были связаны с доступом и надежностью водоснабжения, а не с биологической безопасностью. В послевоенные годы произошел значительный прогресс с точки зрения ремонта, восстановления и расширения водоснабжения в городах и на предприятиях, хотя восстановление мощностей лишь шло в ногу с темпами роста населения. Доля населения, у которого был доступ к водоснабжению (в сравнении с доступом к воде из колодцев), на 1 января 1948 года был таким же, как и два года до этого – 64 %. Среднесуточное потребление на душу населения увеличилось на 10 % и равнялось 68 л на человека, то есть соответствовало показателям в немецких городах сорокалетней давности[152].
Значительным исключением из этой модели были шахтерские общины. Со всех точек зрения жилищные условия в районе угольных месторождений Московского региона были среди худших в стране, а после войны стали еще ужаснее. Начиная со второй половины 1945 года на угольных шахтах произошел массовый наплыв новой рабочей силы, главным образом репатриантов и наемной рабочей силы. Спальными местами можно было обеспечить лишь 10 % вновь прибывших рабочих; остальные ютились там, где находили место. Дополнительной санитарной инфраструктуры также не было подготовлено, в том числе им не был обеспечен доступ к питьевой воде. В 1945 году половина рабочих в шахтах получала воду из относительно безопасных артезианских источников, но уже год спустя их количество снизилось до 40 %. Остальные брали воду из небезопасных колодцев. На некоторых шахтах не было даже и их, и рабочие использовали воду из шахт для мытья и питья. К концу 1949 года были проведены некоторые улучшения, преимущественно в Сталиногорске, где было завершено строительство муниципальной системы водоснабжения, но в целом шахтерские города все еще испытывали нехватку питьевой воды[153].
Действительно трудноразрешимой задачей в Московской области было загрязнение водных путей, и это явление также иллюстрирует природу политических взаимоотношений области и Москвы. Ни город, ни область не были способны справиться с огромным количеством сточных вод, производимых населением. Некоторые областные города были расположены вдоль Москвы-реки, вверх по течению от столицы, и какие бы усилия ни предпринимались для очистки реки и контроля загрязнения, они все были сконцентрированы в этом районе, чтобы обезопасить водные ресурсы самой столицы. Эти усилия были достаточно успешны, так что СЭС в 1953 году могла заявлять о том, что на том месте, где Москва-река пересекала границы Москвы, она была «условно чистой» рекой[154]. А там, где Москва-река уже вытекала из границ города, картина была совсем иная. Каждый день в Москве сбрасывали 500 тыс. куб. м необработанных бытовых и промышленных отходов в Москву-реку и ее притоки, в том числе в Яузу. До начала 1950-х годов этот показатель оставался практически неизменным[155]. После того как река пересекла Москву, она снова была сильно загрязнена и человеческими, и химическими отходами, и, согласно некоторым измерениям, была чуть чище, чем неочищенные сточные воды. Уровень аммиака значительно превышал концентрацию, способную убить рыбу, а в некоторые периоды года в воде, которая протекла по городу, вообще не было кислорода. В том месте, где река вытекала из границ города, было отмечено относительно высокое количество фекальных бактерий, что особенно вызывало тревогу, поскольку образцы речной воды с севера города, где она была «условно чистой», уже содержали большое число бактерий брюшного тифа и паратифа[156].
Все эти отходы попадали в Московскую область ниже по течению Москвы-реки, на юг города. Областные города и заводы добавляли свою порцию отходов величиной в 350 тыс. куб. м: 150 тыс. куб. м химических загрязнителей и 200 тыс. кубометров необработанных сточных вод. Многие загрязнители были высокотоксичны, например мышьяк, серная кислота, железистые соли, фенолы и нефтепродукты. Помимо этого, был еще необработанный инфекционный материал из нескольких областных больниц[157]. Также важным был тот факт, что ситуация не улучшалась со временем. Наоборот, она становилась все хуже и хуже. К январю 1950 года доля загрязнения, которое происходило в результате жизнедеятельности Московской области, выросла на 15 % и достигла 400 тыс. куб. м в день, дополнив 500 тыс. куб. м, которые производила Москва. Список загрязнителей был длинный и серьезный; ниже представлен лишь небольшой отрывок из него.
• Щелковский химкомбинат сбрасывал более тонны мышьяка в день в Клязьму вдобавок к «огромному количеству» серной кислоты и других химикатов, которые, согласно ГСИ, «уничтожили нормальную жизнь» реки на расстоянии 10 км вниз по течению.
• Нефтеперерабатывающий завод в Ухтомском районе (который позднее стал районом Люберцы) каждый день сбрасывал в Москву-реку «тонны нефтепродуктов» (вдобавок к нескольким тысячам кубометров необработанных сточных вод), что сделало воду в реке на расстоянии нескольких километров абсолютно непригодной к использованию. Поверхность воды была покрыта толстой нефтяной пленкой, русло реки стало черным из-за шлама, рыбы вымерли.
• Завод «Карболит» сбрасывал столько карболовой кислоты и формалина в Клязьму, что запах от них присутствовал в воде, поставляемой во Владимир, который находился за 150 км от этого места.
• Коломенский тепловозостроительный завод каждый день сбрасывал в воду Москвы-реки «до» 17 тыс. кубометров токсичных химикатов, в том числе цианиды, свинец и соли хрома.
Итого 90 % промышленных и бытовых отходов, которые сбрасывались в областные реки и их притоки, были необработаны. Как было отмечено, Клязьма несла загрязнение до Владимира. Москва-река текла на юг, загрязняя Оку в Коломне, а Ока, как говорят, оставалась загрязненной на расстоянии, по крайней мере, 40 км вниз по течению, на юго-восток по направлению к Рязани[158]. Но давайте не будем забывать о факте, который был указан выше, что большинство городов в Московской области не брали воду из этих рек. Таким образом, они были спасены от загрязнения отходами собственного производства. Вместо этого они создавали проблемы другим людям, которых было немало.
Поделиться книгой: