Помоги проекту - поделись книгой:
Едем поначалу мимо плоских равнин с очень скудной растительностью, перемежаемых арабскими деревнями и еврейскими колониями, оливами, кактусами, апельсиновыми деревьями. На перекрестке недалеко от Иерусалима был встречен Усышкиным, Мосинсоном и другими нашими [братьями-евреями]207. Едем мимо колоний по изумительной скалистой долине до Иерусалима208. Там Гинзберги, счастливая встреча209. В автомобиле, в сопровождении офицера, к дворцу правителя, недавно принадлежал кайзеру Вильгельму, очень вильгельмский. Познакомился с Гербертом Сэмюэлем.
Английская чопорность. Превосходное многостороннее образование. Идеалистические представления о жизни, умеренные юмором. Скромный, благородный сын, веселая, простая невестка с хорошеньким сынишкой210. День дождливый, и все-таки проблеск великолепного вида на город, холмы, Мертвое море и горы Трансиордании.
Потом спустились к стене храма (Стена Плача), где тупая этническая братия громко молилась, повернувшись лицом к стене, сгибая тело и качаясь, точно маятник, туда-сюда214. Жалкий вид людей с прошлым, но без настоящего. Затем по диагонали прошли через (очень грязный) город, переполненный самой немыслимой смесью святых мужей и народов, шумный и по-восточному экзотический. Великолепная прогулка по доступному участку городского крепостного вала215. Затем к Гинзбергам – Руппину на ланч с веселыми и серьезными беседами216. Задержались из-за сильного ливня. Навестили Бухарский еврейский квартал и мрачную синагогу, где набожные, закопченные евреи ждут в молитвах, когда закончится шаббат217. Пришли к Бергману, серьезному праведнику из Праги, который занят устройством библиотеки, несмотря на недостаток места и денег218. Чудовищный дождь, и все больше и больше грязи на улицах. Поездка домой с Гинзбергом и Бергманом на машине.
Восхитительный тропический оазис в области пустыни. Обед в отеле «Иерихон». Затем поездка через широкую Иорданскую долину до Иорданского моста по устрашающе болотистой дороге, где мы видели великолепных бедуинов220. Затем, под ослепительным солнцем, опять обратно домой. А там изумительный вид на Мертвое море и холмы Трансиордании в закатных лучах из окон официальной резиденции с[эра] Дица, где мы пили чай221. Потом, когда стемнело в гостиной, интересная беседа о религии и национальности с с[эром] Дицем. Вечером приятный разговор с с[эром] Сэмюэлем и его невесткой. День незабываемо великолепный. Невероятное очарование этого сурового монументального пейзажа с его темными прекрасными сынами Аравии в лохмотьях. Много было четвероногих верблюдов и ослов.
Лидерам платят не больше, чем остальным рабочим222. Визит в Еврейскую библиотеку. Бергман из Праги работает там, умело, но без чувства юмора223. Местный математик (учитель выпускных классов) показывает мне некоторые свои вычисления, действительно интересные, которые касаются протяженных матриц и их операторов224. Вечером: долгое музицирование с офицером у с[эра] Сэмюэла, слишком долгое, потому что изголодался по музыке225.
Потом слова благодарности (весьма остроумные) от Герб[ерта] Сэмюэла и неспешная прогулка туда и обратно по холмистой дороге230. Философские беседы. Вечером большой прием, на который пришли важные гости с научными и прочими беседами231. За вечер насытился всей этой комедией, хорошо и надолго!
Достижения, сделанные евреями всего за несколько лет в этом городе, заслуживают самого глубокого восхищения. Словно из-под земли вырос современный иудейский город c активной экономикой и интеллектуальной жизнью. Какие невероятно жизнелюбивые люди, наши евреи!
Деревня с частными наделами земли. Строительные работы ведутся кооперативно252. К Назарету ведет зрелищная дорога через горы, под проливным дождем. Едем в ночь до фермы Мигдаль. Последний отрезок пути машину тащили через глубокую грязь на мулах до самого фермерского дома Мигдаль. Уютное вечерние сборище с роскошным ужином. Ферма спроектирована так, что ее можно делить на садовые участки. Наш хозяин – рослый малый, бывший цыган, который решил здесь осесть и пустить корни. А семье его здесь не понравилось, так что сейчас они живут в Германии253. Уморительные странствия до уборной с большим фонарем. Потоки дождя всю ночь.
Сначала заехали в Магдалу, родной город Девы Марии, где арабы продали землю археологам по бешеным ценам254. Поселенцы очень симпатичные, в основном русские. Неряшливы, но самой твердой воли, с упорством и любовью ищут свой идеал, ведут борьбу с малярией, голодом и долгами. Этот коммунизм долго не протянет, но из него выйдут цельные люди. После подробной беседы и экскурсии поехали в Назарет при хорошей погоде. По дороге великолепный вид на озеро, скалистые холмы и, наконец, на живописный маленький Назарет. Вечер в немецкой гостинице, как дома255. Снова проливной дождь.
Вечером лекция на немецком в Иерусалиме, зал набит битком, неизбежные речи, вручение диплома от еврейских докторов медицины, оратор застыл от страха256. Слава небесам, есть еще среди нас, евреев, некоторые не слишком самоуверенные. Иерусалиму я нужен любой ценой, и по этому поводу меня атакуют на всех фронтах. Сердце мое говорит «да», а разум говорит «нет». <Моя жена> Эльза в серьезной лихорадке накануне отъезда257.
Маленькие прямоугольные домики-купальни и дома побольше вдоль пляжа, похоже на цветную картину кубистов. Сияющее солнце. Чувство свободы. Жене лучше, за ней преданно ухаживает г-жа Мушли261. Посещение губернатора (широколицый житель Востока) и нескольких консулов.
В <Марселе> Тулоне люди дружелюбны; в Марселе опасно говорить по-немецки. Директор грузовых перевозок отказывается отправить наш багаж в Берлин или даже в Цюрих264.
Дополнительные материалы
Текст 1. От Санэхико Ямамото1
[Токио, 15 января 1922 года]
Переговоры.
«Кайдзося» имеет честь с величайшей услужливостью пригласить профессора д-ра Альберта Эйнштейна в Японию и просить его провести несколько лекций. Мы оба согласны с полным соблюдением следующего договора.
1. Планируются:
a) одна научная лекция в Токио, в течение шести дней, около трех часов каждый день и
b) шесть выступлений для широкой аудитории в Токио, Киото, Осаке, Фукоке, Сендае и Саппоро (каждое около двух с половиной часов).
2. Если не возникнет никаких непреодолимых затруднений, лектор отправится в поездку в конце <августа> сентября или в начале <сентября> октября2 1922 года. Пребывание в Японии продлится около месяца.
3. Вознаграждение (включая дорожные расходы и проживание) составляет две тысячи (2000) английских фунтов. «Кайдзося» переведет лектору половину общей суммы вместе с этим сертификатом через банк
Если приезд в Японию окажется невозможным из-за непреодолимых трудностей, аванс в размере 1000 английских фунтов должен быть возвращен компании «Кайдзося».
С глубоким уважением мы оба ставим свою подпись: С. Ямамото (представитель «Кайдзося»)
Берлин, _____ 1922 года Токио, 15 янв. 1922 года.
Текст 2. Отчет о беседе с проф. Эйнштейном в день его отъезда в Японию, 29 сентября 1922 года3
[Берлин,] 12 октября 1922 года
Проф. Эйнштейн заявляет, что он готов принять приглашение д-ра Артура Руппина посетить Палестину4. Ему представляется возможным так спланировать свой маршрут, что на обратном пути из Батавии5 он сможет остановиться в Палестине на 10 дней… Эйнштейн хотел бы подчеркнуть, что этот краткий визит не нужно принимать за настоящую поездку в Палестину6. «Надо ехать именно в Палестину, а не заезжать туда по пути в другие страны», к тому же он знает, что за 10 дней невозможно составить мнение по вопросам, которые его действительно интересуют… Кроме того, мне представляется необходимым сообщить ему наше мнение об учреждении университета7 официальным сообщением. Тогда он сможет начать кампанию об этом деле и не станет выдавать случайно услышанные мнения об университете за свои.
Текст 3. Речь на приеме в Сингапуре8
[Сингапур, 2 ноября 1922 года]
Мне очень приятно видеть, какой теплый прием вы, г-н Манассия Мейер, и все ваши домочадцы оказали мне и г-же Эйнштейн. Я также очень тронут волнующими словами вашего обращения ко мне9. От имени г-жи Эйнштейн и от своего имени я прошу вас принять нашу благодарность за гостеприимство. Я приятно удивлен найти здесь, в Восточной Азии, такое счастливое единство наших соплеменников10. Что касается ваших личных замечаний, адресованных мне, меня тем более радует, что в них содержится признание интеллектуальных стремлений, составляющих одну из прекраснейших традиций нашей нации. (Верно, верно.)
Вы в лестных выражениях говорили о моей теории, но эта речь должна быть адресована не столько мне, сколько ко всем ученым прошлого столетия, которое, в свою очередь, явилось результатом научного прогресса предыдущих веков. Я рад заявить, что наука – это собственность всех наций и никакие национальные распри не могут ей угрожать, ибо она всегда оказывала благотворный эффект на тех людей, которые видят дальше, чем линия горизонта. Если универсальное превосходство науки преодолевает все границы, тогда кто-то может спросить: «Зачем нам вообще Еврейский университет?»11 Наука – явление интернациональное, но ее успех опирается на учреждения, находящиеся в собственности наций. Таким образом, если мы хотим распространять культуру, мы должны создавать и объединять учреждения собственными нашими силами и средствами. Кроме того, мы должны сделать это, учитывая сегодняшнюю политическую ситуацию и особенно тот факт, что огромный процент наших собственных детей получают отказ, пытаясь поступить в университеты других наций12. (Позор.) До сих пор мы, по мере сил, действовали в интересах культуры как индивидуумы – будет только справедливо, если сейчас мы как раса внесем вклад в культуру посредством нашего собственного учреждения. (Аплодисменты.) Помня об этой цели, давайте же работать вместе со всеми этими выдающимися людьми, которые уже отдают все свои силы для воплощения этого великого идеала. Я еще раз сердечно благодарю вас всех за огромную честь, которую вы мне оказали.
Текст 4. «О моих впечатлениях от Японии»13
Рукопись окончена 7 декабря 1922 года или позже. Опубликована в январе 1923 года14.
Последние несколько лет я много путешествую по миру, пожалуй, больше, чем положено ученому. Людям, подобным мне, следует сидеть тихо в своем кабинете и размышлять. Для моих прошлых поездок всегда находился какой-нибудь повод, с которым легко соглашалась моя не очень-то бдительная совесть. Но когда от Ямамото пришло приглашение в Японию15, я немедленно решил отправиться в такое большое путешествие, на какое уйдут месяцы, – хотя и не могу придумать никакого этому оправдания, кроме того, что я себе не простил бы, если бы шанс увидеть Японию собственными глазами был упущен.
Никогда мне в Берлине так не завидовали, причем искренне, чем когда узнали, что я приглашен в Японию. Ведь для нас эта страна больше, чем все другие, окутана тайной. Мы и у себя дома видим много японцев, которые живут одиноко, учатся усердно, улыбаются дружелюбно. И никто не может узнать, какие чувства живут за этой осторожной улыбкой. А все же известно, что за ней прячется душа, отличная от наших, это она проявляется в японском стиле, и во множестве мелких японских вещей, и в литературе влияние Японии периодически входит в моду. Все, что я знал о Японии раньше, не могло мне ее объяснить. Так что я находился в состоянии чрезвычайного любопытства, когда на борту
Я в Японии всего две недели16, и очень многое здесь для меня так же таинственно, как и в первый день. Кое-что, впрочем, я научился понимать, особенно смущение, которое японец испытывает в компании европейцев или американцев. У нас цель всего образования – подготовить личность, которая будет бороться с жизненными трудностями и добьется лучшего. Особенно в городах – индивидуализм правит миром, жестокая конкуренция заставляет людей в поте лица, изо всех сил, работать для того, чтобы получить как можно больше роскоши и удобств. Семейные узы уже не так крепки, влияние художественных и моральных традиций на повседневную жизнь незначительно. Изоляция личности воспринимается как неотъемлемый итог борьбы за существование, она отнимает у человека это беззаботное счастье, какое несет в себе только растворение в общине. Заведомо рационалистическое образование – без которого в таких обстоятельствах практическая жизнь невозможна – только усиливает болезненность этой индивидуальной позиции, только заставляет нас еще лучше осознать личное одиночество.
Другое дело в Японии. Личность гораздо меньше предоставлена самой себе, чем в Европе или в Америке. Семейные связи куда теснее, чем у нас, несмотря на то, что правовая защита этих связей куда слабее. Но общественное мнение здесь могущественнее, чем у нас дома, и таким образом ткань семейных отношений не рвется. Публичная и частная репутация помогают сформировать то, что уже почти полностью создано японским воспитанием и врожденным добросердечием. Объединение нескольких семейных поколений в том, что касается материальных отношений, и взаимовыручка облегчаются нетребовательностью индивидуума в вопросах жилища и еды. Европеец обычно может взять к себе в дом лишь еще одного человека без ущерба для установленного порядка. Таким образом, европеец в лучшем случае сможет позаботиться только о своей жене и детях. Часто жены, даже в семьях с высоким социальным статусом, должны тоже помогать зарабатывать на жизнь и передают детей на попечение слугам. Очень редко взрослые братья и сестры, не говоря уже о дальних родственниках, приходят в этом случае на помощь.
Но есть еще одна причина, которая облегчает связи взаимовыручки между индивидуумами, более тесные в этой стране, чем в той, где мы живем. Это специфический японский обычай не показывать свои чувства и эмоции, оставаться спокойным и уравновешенным в любых обстоятельствах. Это основа, благодаря которой многие, даже те, между кем нет эмоциональной гармонии, могут жить под одной крышей без утомительных разногласий и периодических конфликтов. В этом, как мне кажется, глубинный смысл японской улыбки, которая столь таинственна для любого европейца.
Ведет ли такое воспитание, в котором подавляется выражение чувств индивида, к внутреннему оскудению, к уничтожению самой индивидуальности? Я не думаю. Развитие здешней традиции, возможно, происходило благодаря утонченной чуткости, свойственной этой нации, и глубокому чувству сопереживания, которое здесь, кажется, более развито, чем у европейцев. Грубое слово оскорбляет европейца не меньше, чем японца. И первый немедленно переходит в нападение, отплачивает тем же. Японец отступает, он уязвлен, он – плачет. Как часто неспособность японца произнести грубые слова воспринималась как признак вероломства и нечестности!
Для такого иностранца, как я, нелегко проникнуть в сознание японца. Когда тебя везде принимают с величайшим вниманием и праздничным парадом, слышишь больше специально подготовленных слов, чем тех, значительных, которые нечаянно вырываются из глубины души. Но то, что ускользает от меня в непосредственном общении с людьми, я нахожу в образах искусства, которое так разнообразно и глубоко уважается в Японии, как ни в одной другой стране. Под искусством я понимаю все дошедшие до нас вещи, которые были созданы человеческими руками с какой бы то ни было целью, эстетической или будничной.
И в этой области я не перестаю удивляться и восхищаться. Природа и люди как будто объединились, чтобы донести до нас единый стиль, какого больше нигде не встретишь. Все, что действительно берет начало в этой стране, изящно и радостно, это не абстрактная метафизика, а всегда тесная связь с тем, что доступно в природе. Изящен пейзаж с его зелеными островками или холмами, изящны деревья, изящно самым тщательным образом возделанное поле с его ровными маленькими наделами, а особенно изящны домики, стоящие на этой земле – и, наконец, сами люди, их речь, их движения, их внешний вид, включая все предметы, которыми они пользуются. Я особенно полюбил вид японского дома, с его строго поделенными на сегменты гладкими стенами, со множеством маленьких комнат, устланных мягкими ковриками. Каждая мелкая деталь здесь имеет свой смысл и свое назначение. Добавьте к этому утонченных людей и то, как они по-особому улыбаются, кланяются, сидят – всем этим можно восторгаться, но невозможно повторить. Ты, о чужеземец, не пробуй понапрасну! – японские изысканные блюда не для твоего желудка, лучше сиди и смотри. В сравнении с нами японцы веселы и беспечны в своих взаимоотношениях – они живут не в будущем, а в настоящем. Эта веселость всегда выражается в тонкой форме и никогда – шумно. Японские остроты нам совершенно понятны. У них прекрасно развито чувство смешного, чувство юмора. Я был поражен, что в этих психологически, без сомнения, очень глубоких материях между японцем и европейцем нет разницы. Мягкосердечие японца проявляется в том, что его юмор не содержит саркастической ноты.
Огромный интерес для меня представляет собой японская музыка, которая развивалась совсем или частично независимо от нашей. Только слушая совершенно иное произведение искусства, можно подойти ближе к идеалу, в котором условное отделено от главного, присущего человеческой природе. Разница между японской и нашей музыкой действительно фундаментальная. Если в нашей, европейской музыке гармония и архитектоника, судя по всему, универсальны и необходимы, то в японской музыке они отсутствуют. С другой стороны, и здесь, и там одни и те же тринадцать тональных ступеней, на которые делятся октавы. Японская музыка представляется мне некоей эмотивной картиной чрезвычайно непосредственных впечатлений. Чистота тона в ней, похоже, вовсе не является залогом художественного эффекта. Она гораздо больше напоминает мне стилизованное изображение страстей, которые выражены как человеческим голосом, так и звуками природы, вызывающими в человеческом сознании эмоциональные впечатления, скажем, пением птиц или шумом морских волн. Это впечатление усиливается тем, что ударные инструменты занимают важное место, своего звукового тона у них нет, зато они отлично подходят для выражения ритма. Главная притягательность японской музыки и кроется, по-моему, в исключительно изысканных ритмах. Я прекрасно понимаю, что самые сокровенные изыски этой музыки все еще ускользают от меня. К этому надо добавить, что я уже давно привык отделять чисто традиционное от личного выражения исполнителя, так что связь со словом, сказанным или пропетым, которая играет значительную роль в большинстве японских музыкальных произведений, также ускользает от меня. По-моему, художественной особенностью японской души является уникальное выступление мягкой флейты, а не других, куда более резких духовых инструментов, сделанных из металла. В этом также проявляется особое предпочтение сладкозвучия, изящного, которое ярко выражено в японской живописи и определяет дизайн каждодневных вещей. Я был крайне тронут музыкой, которая сопровождала театральные пьесы или пантомиму (танец), особенно в пьесе
Для меня областью высшего великолепия в японском искусстве являются живопись и резьба по дереву. Именно здесь проявляется то, что японец – человек с превосходно развитым видением, который наслаждается формой, неустанно перевоплощает события в художественной форме, переданной стилизованными линиями. Стремление копировать природу в стиле нашего реализма чуждо японцу точно так же, как и религиозное отвержение чувственного, несмотря на влияние буддизма с континента Азии, который внутренне так не соответствует японской душе. Для японца все познается через форму и цвет, согласно Природе, и вместе с тем отлично от Природы, поскольку надо всем довлеет стилизация. Он любит ясность и чистые линии больше всего остального. Живопись воспринимается прежде всего как выражение общего целого.
Я смог упомянуть только несколько своих сильных впечатлений, которые получил в эти недели, и ничего не сказал о политических или социальных вопросах. Об утонченности японской женщины, этого создания-цветка, я тоже промолчал, потому что здесь простой смертный должен уступить слово поэтам. Но есть еще одна вещь, которая не дает мне покоя. Японец справедливо восхищается интеллектуальными достижениями Запада, идеализирует науки, в которые и погружается с большим успехом. Но давайте не дадим ему забыть те замечательные черты, которые дают ему превосходство над Западом – художественное моделирование жизни, скромность и непритязательность в его личных нуждах, чистоту и спокойствие японской души.
Поделиться книгой: