Путевой дневник

Неудивительно, что в процессе путешествия туда и обратно Эйнштейн сполна наслаждался изоляцией на борту корабля и неоднократно записывал в дневнике, как он дорожит покоем и тишиной открытого моря. В начале обратного пути в Европу он написал Сванте Аррениусу, председателю Нобелевского комитета по физике: «И как располагает к размышлению и работе длительное морское путешествие – райское состояние без писем, визитов, собраний и прочих изобретений дьявола!»266 Можно даже заявить, что океанские путешествия были первопричиной международных путешествий Эйнштейна, а лекционные турне – их второстепенным бонусом и ценой, которую он должен был заплатить за это длительное морское плавание. Однако турне в Японии было столь насыщенным, что Эйнштейн заколебался, стоит ли в будущем вновь совершать такой подвиг. В середине декабря он написал своим сыновьям в Киото: «Я решительно настроен больше не мотаться по свету так долго; но как знать, смогу ли я остановиться?»267

Научные исследования Эйнштейна во время поездки

В отличие от напряженной программы визитов и внимания публики во время путешествия Эйнштейна по Восточной Азии и обратно, спокойное время отдыха на борту океанских лайнеров давало ему возможность для долгой и непрерывной исследовательской работы. Информация о его работе над «проблемой гравитации-электричества» по дороге в Восточную Азию скудна – он только дважды упоминает свои размышления и расчеты. Однако по дороге обратно он интенсивно работает над техническими тонкостями нового подхода (автором которого был британский астроном Артур С. Эддингтон) к общей теории поля. Вскоре после 10 января 1923 года он заканчивает статью, над которой работал268. Записи в дневниках и комментарии в его переписке свидетельствуют о том, что Эйнштейн доволен возможностью спокойно поразмышлять. Например, примерно тогда, когда он заканчивал работу над рукописью, он написал датскому физику Нильсу Бору: «Путешествие великолепно. Я очарован Японией и японцами, как, я уверен, были бы и вы. Больше того, подобному морскому путешествию как способу существования позавидует любой мыслитель – жизнь, как в монастыре»269.

Нобелевская премия по физике

Приехав в Шанхай, Эйнштейн узнал о телеграмме, отправленной Кристофером Аурвиллиусом, секретарем Королевской Шведской академии наук, которая гласила, что его награждают Нобелевской премией по физике за 1921 год270. Около 17 сентября он уже получил первый намек от Сванте Аррениуса на то, что станет нобелевским лауреатом271. Макс фон Лауде даже посоветовал Эйнштейну отложить поездку в Японию: «Согласно известиям из надежного источника, которые я получил вчера, в ноябре могут произойти такие события, после которых ваше присутствие в Европе в декабре будет желательно»272.

Несмотря на то, что ни одна из этих новостей не говорила о Нобелевской премии эксплицитно, будет разумно полагать, что Эйнштейн понимал, о чем идет речь. И тем не менее он ответил Аррениусу, что подписал соглашение о лекционном турне и не будет откладывать поездку273. Очень любопытно то, что Эйнштейн не сделал ни одной записи о Нобелевской премии в своем дневнике.

Принятие теории относительности и влияние визитов Эйнштейна

Когда его общая теория относительности была доказана, Эйнштейн неожиданно стал мировой знаменитостью в ноябре 1919 года. В следующие годы он путешествовал по самым разным местам Европы. Причин для этого у Эйнштейна было две: распространение своих теорий и налаживание между немецкими и иностранными научными сообществами международного сотрудничества, которое было прекращено из-за Первой мировой войны274. Согласно исследованиям специалиста по истории науки Юргена Ренна (Jürgen Renn), «наука несла весть о международном сотрудничестве, а Эйнштейн стал главным ее воплощением»275. Он отправлялся в эти поездки с такой частотой, что к концу 1920 года иронически назвал себя «путешественником в относительности»276. Полгода спустя он впервые покинул европейский континент и посетил США и Великобританию277.

В этой главе мы рассмотрим восприятие относительности в странах, которые Эйнштейн посетил, путешествуя в Восточную Азию и обратно. Поскольку некоторые прекрасные специалисты по истории науки уже провели обширные исследования восприятия теории относительности в этих странах, я обобщу здесь их выводы278. Мы также обратимся к другим формам влияния, научного и ненаучного, которое визиты Эйнштейна оказали на посещенные им страны.

Теория относительности впервые появилась в Китае в 1917 году. Новость о ней привезли китайские студенты, которые изучали физику в Японии. Бертран Рассел прочитал несколько лекций об относительности в Пекине в 1921 году. Как его лекции, так и краткие посещения Эйнштейна вызвали «всплеск китайских публикаций об относительности». Относительность была принята в Китае «быстро и фактически без возражений». Специалист по истории науки Даниан Ху объясняет это «действительно уникальное» явление революционной концепцией теории, которая привлекала китайских интеллектуалов, а также «отсутствием традиции ньютоновой физики в Китае»279.

Как Эйнштейн и относительность были приняты в Японии, которая была главным направлением его путешествия? Турне Эйнштейна по Японии было, несомненно, беспрецедентно успешным. Его встречали как знаменитость везде, где бы он ни появлялся, каждое его появление становилось журналистской сенсацией, все его научные и популярные лекции собирали полные залы и приветствовались с большим энтузиазмом. Интерес к относительности был не только у широкой публики: имперский двор, политические круги и бизнесмены все были восхищены знаменитым гостем280. Фактором, гарантировавшим положительный результат турне, были эффективные связи с общественностью издательства «Кайдзося». Они позаботились о «конкурентном сотрудничестве с центральной и местной прессой», спецвыпуск «Кайдзо», посвященный Эйнштейну, был распродан, четырехтомник собрания сочинений Эйнштейна (первая мировая публикация такого рода), переведенный на японский язык, вышел тиражом 4000 экземпляров и был распродан во время и после его турне281. Даже хотя турне Эйнштейна по Японии было единственным визитом, который можно определить как «спланированное медиа-событие», специалист по истории науки Томас Ф. Глик утверждает, что принятие его теорий в Японии проходило так же, как и в других странах, и не было существенно иным282. Однако имелась и своеобразная «отрицательная реакция на агрессивную рекламу, которую запустило издательство “Кайдзося”, и некоторые интеллектуалы, настроенные более консервативно, не выражали особого энтузиазма по поводу приезда Эйнштейна»283. Были также и ложные представления о его теориях. Термин «относительность» «сбивал с толку и забавлял многих японцев». Китайские иероглифы для его написания были похожи на термин «секс между любовниками», что даже привело к дискуссии на эту тему в Имперском собрании284.

Каково было влияние поездки Энштейна, продолжавшейся шесть недель? Одним важным последствием было повышение интереса к науке в японском обществе285. Как мы уже увидели в ранних контактах Эйнштейна с Куваки и с Ишиварой, Япония познакомилась с относительностью довольно рано. Приезд Эйнштейна имел значительное влияние на молодое поколение японских ученых. При этом было недовольство, что Эйнштейном завладели старшие поколения научного сообщества, а молодому поколению не дали достаточно времени, чтобы поговорить с ним286.

Турне также имело важное политическое значение. Эйнштейн встретился с двумя выдающимися христианскими реформаторами и активистами рабочего движения: Тойохико Кагава в Кобе и Сенджи Ямамото в Киото287. С ним также контактировали более радикальные политические группы. Письмо, которое Японский пролетарский альянс послал Эйнштейну, по-видимому, прошло цензуру властей. Альянс спрашивал Эйнштейна о его взглядах «на империалистическое правительство Японии». Цензура, возможно, не пропустила слово «агрессивное». Они также спрашивали о его чаяниях для японской молодежи288. В своем ответе он посоветовал заняться организацией рабочего движения. При этом он предостерег их от создания оппозиции «просто для того, что была оппозиция» – об этом Эйнштейн говорил не раз и в других ситуациях289. Он также предупредил их об опасностях милитаризма290.

Визит был также благотворен для немецкой внешней политики. Немецкая наука и до приезда Эйнштейна весьма уважалась в японском обществе291. Поскольку его повсюду воспринимали как немецкого ученого, успех турне был также воспринят как достижение немецкой науки. Немецкий посол Вильгельм Зольф в своем отчете для Берлина сообщал о «чрезвычайно благотворном эффекте, произведенном приездом Эйнштейна на немецкий вопрос». Однако его волновало, что высказывания Максимилиана Гардена в Берлине могут причинить вред имиджу Германии292.

Как относительность была воспринята в Палестине? Так же, как и во многих других странах, миф о пресловутой непонятности теории относительности был там неотъемлемой частью восприятия теорий Эйнштейна. Во время его визита в стране существовали лишь рудиментарные зачатки академической инфраструктуры. И хотя Эйнштейн читал лекции по относительности и в Иерусалиме, и в Тель-Авиве, общее впечатление, выраженное в прессе и политическими лидерами, было таково – недоступность пониманию. Кажется, сам факт того, что лекции были организованы, был важнее их содержания, а это указывает скорее на их национальную значительность, нежели их научную важность. Некоторые статьи по относительности были опубликованы в прессе во время визита Эйнштейна и в известной степени способствовали популяризации его теорий в ишуве293.

Каково было влияние этого палестинского турне Эйнштейна? Совершенно ясно, что местные сионисты пользовались основным сионистским нарративом, рассказывая высокому гостю об усилиях еврейских переселенцев, о нуждах ишува, об отношениях с местными арабскими обитателями. Маршрут поездки был явно построен так, чтобы показать достижения еврейской общины в самом привлекательном свете. В соответствии с общим направлением сионистского туризма того времени нужно было «увлечь евреев, уже интересующихся сионизмом, идеей поездки и сделать так, чтобы они увезли с собой благоприятные впечатления о сионистском проекте294. Как мы уже видели, значение внутренних конфликтов преуменьшалось. Также было явно сделано все, чтобы не посещать центры арабского национализма, такие как Яффа, где меньше, чем два года назад в национальных конфликтах пострадали люди. Кроме нескольких дискуссий с представителями Британского мандата доступ Эйнштейна к нарративам, альтернативным сионистскому, был сведен к минимуму. Сионистский истеблишмент в Палестине подчеркивал, что приезд Эйнштейна по сути своей был национален и даже носил характер возвращения. Они славили своего гостя как «гения» и даже приписывали ему роль этакого квази-мессии, которого они ждали «две тысячи лет»295. Озадачивает разительный контраст между национальным пылом его речи, произнесенной на месте будущего Еврейского университета – то есть кульминации его турне, – и лаконичностью, с какой он комментирует это знаменательное событие в дневнике, не выказывая своих эмоций. В позднейших свидетельствах о своей поездке Эйнштейн не упоминает этого события вообще.

Совершенно ясно, что сионисты использовали турне в целях пропаганды. Особенно вопиющим примером этому станут речи Бен-Сиона Моссинсона, который делал скандальные заявления, что Эйнштейн учит иврит и собирается поселиться в Иерусалиме. В этом примере можно увидеть циничное использование того обстоятельства, что Эйнштейн не понимал иврита.

Сионистская организация в Лондоне также подчеркивала чрезвычайную важность приезда Эйнштейна. Приветствуя его в Палестине, Хаим Вейцман определил национальную роль Эйнштейна, о которой он не предупредил его заранее, а именно – роль того, кто восстановит нацию как в Палестине, так и в диаспоре296.

Прием и восприятие Эйнштейна еврейской общиной можно лучше всего понять при тщательном анализе того, как его визит был освещен в местной прессе. Комплименты, которыми забрасывали Эйнштейна, были полны гипербол, обожание – безгранично. Увлечение Эйнштейном в ишуве достигло своего апогея на главном мероприятии его визита – инаугурационной лекции для Еврейского университета на горе Скопус. Газета Ha’aretz назвала эти празднования «национальным фестивалем и фестивалем науки». То, что Эйнштейн поднялся на сцену, чтобы выступить с лекцией, в интерпретации прессы стало священным моментом. Сион вновь распространял знание Торы. Высокий гость воспринимался как первосвященник в новом «храме знания, который будет построен в Сионе»297. Эйнштейн стал национальным символом. И, кажется, он это понимал, судя по тому ореолу, который он нарисовал вокруг своей головы на открытке сионистскому лидеру Артуру Руппину298.

Испанское научное сообщество с относительностью впервые познакомили математик Эстебан Террадас-э-Илья и физик Блас Кабрера в 1908 году. Они же были главными распространителями теории после 1919 года. При отсутствии достаточного количества ученых-исследователей в Испании относительностью занялись главным образом математики. А главным ее потребителем стал недавно появившийся «научный средний класс», который состоял в основном из инженеров и врачей. Многие из ведущих сторонников теории были консервативными католиками. Популяризация теории для широкой аудитории сделала относительность «культурным феноменом, который одновременно привлекал разные слои общества и разные области дискурса». Главным оппонентом теории в научном сообществе был астроном Комас Сола (Comas Solá)299.

Влияние приезда Эйнштейна в Испанию было многоуровневым. Визит привел к важным переменам в популярном представлении о науке, которые, впрочем, могли начаться и до визита. Поскольку Эйнштейна воспринимали как «символ престижа науки», интеллектуальная элита стала склонна приветствовать «чистую науку как часть культуры». Научный средний класс намеревался вытеснить старые политические и культурные элиты, которых смущала пресловутая «непостижимость» относительности300. У визита было также и политическое значение. Каталанские националисты в особенности старались использовать знаменитого гостя для своих идеологических нужд301.

Какие общие выводы специалисты по истории науки могли сделать из восприятия относительности в этот период?

Как отмечает Ренн, путешествия Эйнштейна «помогли процессу эмансипации, который уже шел в местных научных организациях, стремящихся отвести более важную роль базовой науке в обществе»302. Глик заключает, что принятие относительности «привело к противостоянию как самих ученых, так и их дисциплин»303. Вследствие чего слава Эйнштейна и его теорий «вызвала размышления о статусе науки и отдельных ее дисциплинах в национальном сообществе, а также о связи между местной и глобальной традициями в науке»304.

Новый подход к вопросу о принятии научных теорий касается природы передачи научного знания. Патиниотис (Patiniotis) и Гавроглу (Gavroglu) предлагают такой подход, который уходит от традиционных исследований рецепции. Вместо того, чтобы сосредоточиться на передаче знания «от центра к периферии», что является моделью исследований рецепции, они фокусируют свое внимание на «присвоении идей и практик периферией»305. Для подобного подхода могла быть полезна уже упомянутая концепция «зон контакта» Мари Луизы Пратт, в которой имеет место «транскультурация» (transculturation). В процессе транскультурации «подчиненные или маргинальные группы избирательно и изобретательно используют материал, переданный им доминантной или столичной культурой». Подробные исследования, которые применили бы концепцию «присвоения» относительности научными сообществами тех стран, которые посетил Эйнштейн в своем турне по Восточной Азии, пока еще не написаны.

Заключение

Какие выводы о личности Эйнштейна, о более общих его взглядах и мнениях, о его манере путешествовать можем мы сделать из его «полукругосветного» путешествия, которое продолжалось полгода?

Мы увидели, что путешествие через океан почти сразу же изменило состояние духа Эйнштейна, и он занялся как анализом своей собственной личности, так и определением отличительных черт разнообразных людей, с которыми он должен был встретиться. Путешествие также заставило его столкнуться с многообразием собственных самоопределений, определить себя этнически как еврея, национально как немца и швейцарца, континентально как европейца и, наконец, говоря о полушарии Земли, как жителя Запада.

Дневник дает понимание того, как Эйнштейн путешествовал за границей. Его поездки по Европе резко отличаются от заокеанских путешествий, в которых он выказывал большую пассивность. Он с большой радостью предоставлял местным организаторам решение практически всех вопросов. Он был готов поступиться своей независимостью – до известного предела – в обмен на больший комфорт. Длительные путешествия также подарили ему новую возможность подольше быть вдали от «действующего на нервы» Берлина.

Стиль его путешествий представляет собой захватывающее противоречие. При том, что они с Эльзой были единственными участниками турне, то есть теоретически должны были бы походить на частных путешественников, их поездки в итоге напоминали пакетные туры для туристов.

Еще один занимательный вопрос: кто извлекал бо`льшую пользу из поездок Эйнштейна, он сам или принимающая сторона? В Японии он был явно связан по рукам и ногам напряженной и утомительной программой, которую для него составило издательство «Кайдзося». Однако в то же время он использовал турне для пропаганды и распространения своих научных теорий. Возможность на долгое время покинуть Берлин, где политическая ситуация была тревожной, также оказалась важным бонусом для Эйнштейна. В Палестине, скорее всего, весы склоняются в пользу организаторов. Для сионистов визит самой известной несионистской еврейской знаменитости стал изумительной рекламной кампанией. Для Эйнштейна этот приезд, прежде всего, был способом удовлетворить свое любопытство и посетить страну, достижения которой он к тому времени поддерживал уже несколько лет. Это также давало ему возможность стать участником одного из решающих моментов для Еврейского университета – еврейского проекта, который был для него самым важным.

Что касается убеждений Эйнштейна, мы можем сделать следующие выводы. Мы увидели множество примеров, в которых Эйнштейн поддерживает географический детерминизм. Когда температура воздуха неуклонно поднимается, он пишет: «Древние греки и евреи жили в менее ленивой атмосфере. Неслучайно область активной интеллектуальной жизни с тех пор сместилась к северу. Настолько удобнее для вегетативного существования»307.

Дневник также показывает, что генетику он предпочитает окружающей среде. Посещая Гонконг и встречаясь там с еврейской общиной, он поражен сходством между евреями Средней Азии и Европы. Этим высказыванием в пользу генетики дополняется мировоззрение Эйнштейна в области биологии308. Однако убеждение, что природа важнее воспитания, забавным образом противоречит тому, как он защищал географический детерминизм.

Другим интригующим аспектом убеждений Эйнштейна, открывающихся нам в дневнике, является его отношение к респектабельности и нравам. Есть множество примеров, в которых он выражает свое удивление зловонием и грязью (в основном в Китае), но при этом он также глубоко уважает чистоту и безупречные манеры японцев. Если вспомнить презрение Эйнштейна к буржуазной респектабельности, это противоречие невольно притягивает внимание.

Дневник вскрывает удивительные противоречия в личности Эйнштейна. Глубоко презирая национализм, он твердо верил в национальный тип. Несмотря на его сострадание к угнетенным, и даже временами стыдясь того, что невольно участвует в их эксплуатации, он явно придерживался взглядов ориентализма, защищал «просвещенную» форму колониализма, не всегда видел человека в представителе местных народных масс. Даже сочувствуя тяжелой доле некоторых туземцев, которых встречал, он поддерживал некоторые возмутительные расистские убеждения, особенно то, что касается якобы биологически обусловленной интеллектуальной неполноценности японцев и китайцев, наконец, он даже боялся господства китайской расы.

Дневник также помогает нам частично понять, как Эйнштейн воспринимал самого себя. Он часто представляет себя в ситуации, когда ему нужно выдерживать многочисленные атаки от целой рати окружающих его людей. В этом он символически принимает на себя роль героя, который отправляется в поход, – может быть, даже в крестовый поход или в миссионерский, – дабы распространить знание об относительности (то есть, косвенным образом, западную цивилизацию) среди «туземцев», даже сталкиваясь с их нередкими попытками «напасть» на него. Как пишет один из японских организаторов, Эйнштейна приветствовали в Токио «подобно генералу, которой возвращается домой с победой»309. Самопрезентация Эйнштейна как героя хорошо подходит к одной из его любимых цитат из немецкого стихотворения, которую он обычно использовал, чтобы иронически описать себя: «И здесь не дрогнул храбрый шваб»310.

Многочисленные примеры национальных стереотипов и расистские замечания, выраженные в дневнике, вызывают вопрос: как эти убеждения соотносятся с привычным общественным имиджем Эйнштейна-гуманиста? Как они могут сочетаться с его более известными публичными высказываниями и поддержкой прогрессивных идей? Как мог этот «символ гуманистических ценностей»310 вообще иметь такие предубеждения?

Одно из очевидных объяснений – в том, что этот путевой дневник писался не для публикации. Это были или записки для личного пользования, или, как уже говорилось ранее, записи для приемных дочерей, ожидавших его в Берлине. Это могло бы объяснить несоответствие между его более толерантными и осторожными высказываниями на публике и его простодушными и (временами) оскорбительными личными записями. Путевой дневник позволяет Эйнштейну исследовать инстинктивные и иррациональные стороны своего сознания, быть свободнее в выражениях своих личных предубеждений.

Другое объяснение в том, что Эйнштейн выступал за элитарность в том, что касается интеллекта. Его гуманизм заканчивается тогда, когда он думает, что нация интеллектуально слабее312. И, таким образом, можно заявить, что, хотя он публично и выступал за права человека, центром его вселенной была наука, а не человечество.

Еще одно объяснение: публичный имидж Эйнштейна как выдающегося гуманиста (в противоположность тому, как он поддерживал политически прогрессивные и либеральные акции) оформился позднее, чем был написан этот дневник. Этот имидж стал особенно популярен после Второй мировой войны.

Во время путешествия в Восточную Азию одним из главных испытаний для Эйнштейна стала задача узнать себя в другом и черты другого в себе. Мы увидели, что ему не всегда это удавалось. И все же мы не должны быть слишком поверхностны в наших оценках. Нас выбивает из колеи то, что мы видим тревожные тени на этом культурном символе и, соответственно, признаем, что у наших собственных личностей тоже могут быть темные стороны. В сегодняшнем мире, который становится все менее и менее толерантным, узнать себя в другом и найти черты другого в себе по-прежнему остается чрезвычайно трудным испытанием.

Путевой дневник

Япония, Палестина, Испания1

6 октября 1922 года – 12 марта 1923 года

6 октября. Ночь в переполненном поезде после встречи с Бессо2 и Шаваном3. Потерял жену на границе4.

7 октября. Восход солнца вскоре после приезда в Марсель. Силуэты строгих плоских домов, окруженных соснами. Марсель, узкие переулки. Пышные женщины. Растительное существование. Какой-то юноша честной наружности взял нас на буксир и притащил к ужасной гостинице рядом с вокзалом. Насекомые в утреннем кофе. Добрались до пароходства и до старого порта рядом со старым городом. У корабля5 – энергичное объяснение с мошенником, который ретировался с большой обидой, после тряски в тележке с чемоданами до гавани по ухабистым марсельским мостовым. На месте – только беглый осмотр багажа. Дружеские приветствия морского офицера. Уютно устроились в каюте. Встретил молодого японского врача, которого доктор в Мюнхене выставил вон с пламенным ультиматумом ко всем ученым Антанты6.

8 октября. Спокойное утро в гавани. Радостное приветствие полной русской еврейки, которая узнала во мне своего. Полдень, отправляемся, ярко светит солнце. На палубе буквально одни только англичане и японцы. Компания приличная, тихая. Когда покинули гавань, открылся удивительный вид на Марсель и на окружающие его холмы.

Затем прошли мимо крутых отвесных меловых утесов. Берег медленно удаляется влево. Беседа с европеизированным японским врачом Мияке из Фукуоки7.

4 часа пополудни, учебная тревога. Все пассажиры – надев спасательные жилеты, которые есть в каждой кабине, – должны прийти на проверку к месту спасательной шлюпки, которой они воспользуются в случае аварии. Команда корабля (все японцы): дружелюбные, без педантизма аккуратные, совершенно не индивидуалисты. Он (японец) не проблематичен, безличен, дружелюбно выполняет социальные обязанности, которые выпадают на его долю, без претензий и гордясь своим обществом и своей нацией. Отказ от своих традиций в пользу европейских не ущемляет его национальной гордости. Он безличен, но при этом не замкнут в себе; как существо прежде всего общественное он, кажется, не имеет никаких индивидуальных черт, о которых ему надо было бы молчать и секретничать.

9 октября, 4 часа утра, сильный шум. Причина: генеральная уборка корабля. Чрезвычайная чистота людей и предметов. Корабль надраен так, словно его вылизали. Уже становится значительно теплее. Солнце оживляет меня и стирает пропасть между Эго и Ид.

Я начал читать «Строение тела и характер»8. Замечательное описание темпераментов и физического их телосложения. В итоге могу определить, к какому типу принадлежат многие мои знакомые, а самого себя не могу, потому что я безнадежный гибрид. Вчера изучал книгу Бергсона об относительности и времени9. Странно, что он находит проблематичным одно только время, а не пространство. Меня поражает, что у него больше лингвистических навыков, чем психологической глубины. Он не особенно церемонится с объективным подходом к эмоциональным факторам. Но, кажется, уловил суть теории относительности и с ней не спорит. Философы постоянно пританцовывают вокруг дихотомии психологически реального и физически реального и отличаются только своими суждениями о ценности первого и второго. Либо говорят, что первое – «не более чем опыт индивидуума», либо что второе – «не более чем конструкция мысли». Бергсон принадлежит к последней категории, но тоже начинает объективировать по-своему, сам того не замечая.

Снова думаю о проблеме гравитации-электричества.

Я думаю, Вейль прав, что поле, иначе говоря, инвариант ds вне зависимости от электричества, реальности не имеет, следовательно, математически овеществляться тоже не может. Но я все-таки думаю, что окончательное решение дальше от Римана, чем подход Вейля, а также думаю, что <независимо от электромагнетического> ничего прямо не относится к элементарному закону параллельного перемещения вектора и что этот формализм объективно не оправдан в качестве теоретической основы за пределами Римана. Впрочем, вполне возможно, что получится продолжить работу с теорией поля; то, что выражение законов природы дифференциальными вычислениями при этом тоже сохранится, пока сомнительно10.

10 октября. Этим утром прошли мимо Стромболи по левому борту11. Облака пара. Великолепно выглядит под утренним солнцем.

Вокруг в море смутно видны другие вулканические скалы

Ароматный, пьянящий воздух. Стального цвета море. Очертания Италии сквозь туман. Японки расползлись вокруг [по палубе] с детьми. Вид у них нарядный, удивленный, почти <схематичный> стилизованный. Черноглазые, черноволосые, большеголовые, семенят.

Вчера меня выбило из колеи чтение Кречмера. Чувствовал себя, как одержимый. Сверхчувствительность, перешедшая в безразличие. В подростковые годы внутренне заторможен и необщителен. Стеклянная стена между субъектом и другими людьми. Необоснованная подозрительность. Всепоглощающий бумажный мир. Аскетические импульсы. Я так благодарен Оппенгейму за эту книгу12.

Великолепно проплыли по Мессинскому проливу в полдень. Пустынный, суровый горный пейзаж по обе стороны. Городки тоже суровые, преобладают горизонтальные линии. Низкие, плоские белые дома. В целом впечатление: Восток. Температура неумолимо поднимается. Я уверен, что древние греки и евреи жили в менее ленивой атмосфере. Неслучайно область активной интеллектуальной жизни с тех пор сместилась к северу. Настолько удобнее для вегетативного существования. Стремление к довольству здесь легче удовлетворить, потому что уже слишком жарко даже для того, чтобы действительно чего-то желать.

11 октября. Солнечный день. Беловатое небо. Море какое-то беспокойное. Я сейчас думаю, что причина морской болезни – головокружение, которое возникает от недостатка ориентиров, не прямо от явных перемен в гравитации, связанных с направлением движения и силой качки.

12 октября. Сияющий день. Море спокойное, почти безветренно. Атмосфера абсолютно прозрачная. Четкая линия горизонта. Почти безветренно. В полвосьмого утра стали видны скалистые горы Крита, отвесные склоны над морем. Вечером – великолепный закат, лиловый, с тонко подсвеченными узкими гонимыми ветром облаками. Потом яркое звездное небо, рельефный Млечный Путь в ароматном воздухе. <Полдень приезд Порт-Саид> Утром беседа с Исии13 и японским юристом. Оба очень европеизированы – вплоть до выражений лица. Первый очень осторожен и практичен. Вечером беседа со специалистом по экспорту из Гамбурга, 60–70 лет, проницательный и рассудительный.

13 октября. Полдень. 3 часа. Порт-Саид. Вода [стала] зеленая до того, как показался берег. В Средиземном море – темно-синяя. Длинные искусственные дамбы с неровными каменными глыбами. Дома вдали и, насколько это можно видеть с корабля, европейские по стилю. Живописные египетские парусные лодки такого типа:

В гавани рой лодок с вопящими и жестикулирующими левантинцами всех мастей, которые набросились на наш корабль. Точно преисподнюю вырвало. Уши глохнут от шума. Верхняя палуба превратилась в базар, но никто ничего не покупает. Лишь несколько красивых, спортивного телосложения, молодых предсказателей судьбы имеют успех. Бандитского вида грязные левантийцы, красивые и грациозные на вид. Закат, небо покраснело локально и очень интенсивно, как будто пожар. На противоположной стороне [гавани] – стены, здания одного из тех неистовых цветов, которые часто встречаются на картинах с пейзажами тропиков. Вечером разговор с французским служащим из Сиама. Встреча с братским кораблем из Японии. Националистический пыл экипажей. Японец влюблен в свою страну и свой народ.

14 октября. Проснулись, когда плыли по каналу через пустыню14. Прохладная температура. Пальмы, верблюды. Ослепительный желтый цвет. Часто видны огромные полосы песка, периодически встречаются пучки травы. Встретили пароход. Виды обширной пустыни. Зеленое Горькое Озеро15. Холмистый берег в ослепительном свете.

Удивительно чистый воздух. Затем последняя часть Суэцкого канала. В устье – город Суэц, застроенный виллами администрации канала, очень нарядный. Маленькие домики с верандами и пальмами. Радует глаз после всей этой пустыни. Пустынные скалистые горы по обе стороны. Очертания Синая. Подплывают мелкие арабские торговцы. Они – сыновья пустыни, красивы, смуглы, блестящие черные глаза, и лучше воспитаны, чем в Порт-Саиде.

Залив расширяется после отъезда. Солнце исчезает после 6 часов за египетскими горами в пустыне. Местная красновато-фиолетовая дымка с великолепными очертаниями горного хребта, который напоминает Утлиберг16. А еще красновато-желтое отражение на востоке. Затем чудесная звездная ночь. Никогда еще не видел Млечный Путь таким красивым. Пятнышки с четкими границами. Продолговатые пятнышки можно видеть совершенно четко, они появляются из диска по бокам. Ночью нагишом, с вентилятором. Не беспокойно.

15 октября. В Красном море под хмурым небом, берега не видно. Легкая облачность. Короткий дождь утром. Температура тепличная. В полдень прошли мимо двух маленьких коралловых островов.

16 октября. Видел двух акул рядом с пароходом c огромными спинными и хвостовыми плавниками.

Летучих рыб тоже. Температура поднимается, но вполне терпимая. Великолепный закат. Отражение на востоке, с красноватой поверхностью моря. Небо на востоке голубовато-серое, дальше красноватое. Венера прекрасно светится и отражается в море.

17 октября. Вечером сильный шторм вдалеке на арабском берегу под ярким небом. Удары молнии в небольшой угловой участок почти каждую секунду. После этого поднялся сильный ветер, вздулось море.

18 октября. Достигли выхода из Красного моря, при сильном волнении моря утром. Видна цепь арабских гор; одиноко стоящие горы маячат в море, горят красным в утреннем солнце.

19 октября. Энтерит со страшным геморроем. Японский профессор приходит на помощь17.

20 октября. Снова более или менее в боевой форме. Прошли на всех парах мимо побережья Сомали (мыс)18. Чудесно освещенные горы в дневном солнце. Резкий ветер и умеренное волнение на море.

25 октября. Прошли коралловые острова с пальмовыми рощами. Ночью тропический дождь. Сейчас 9:30, виден далекий тропический дождь (с переменной облачностью).

Приближаемся к экватору, облачность усилилась со стороны Арабского залива. В октябре солнце интенсивней всего светит на <слой> участок земной поверхности, который находится на экваторе. Там воздух, насыщенный влагой, поднимается, забирая с собой воду. Затем с обеих (северной и южной) сторон приходят потоки воздуха (ветры из субтропической зоны, отклоняемые вращением Земли). Времена года перемещают зону максимального нагрева и, следовательно, весь комплекс этого явления к северу или к югу. К тому же земля усиливает максимальную температуру, в отличие от моря, потому что нагревается сильнее.

Сильные восходящие потоки воздуха тоже способствуют формированию штормов. Мы часто видим зарницы совсем без облаков или только со слабым облачным скоплением.

В Арабском заливе много акул и летучих рыб. Ничего такого не было видно в открытом море, где глубина несколько тысяч метров.

Мало света достигает морского дна, так что растительность на глубине слабая, фауна над ней скудная, а выше – еще меньше.