Помоги проекту - поделись книгой:
В отличие от редких встреч Эйнштейна с китайцами до его путешествия в Восточную Азию, к тому времени, как он отправился в путь, у него уже завязалось несколько чрезвычайно важных для него знакомств с учеными из Японии. Скорее всего, самое первое знакомство было со студентом-физиком Аяо Куваки в Берне, и состоялось оно в марте 1909 года95. Годом позже Эйнштейн похвалил статью об относительности, которая касалась пондеромоторных сил и была написана японским физиком Джуном Ишиварой. Эйнштейн заявил, что «это […] единственная работа по данной теме, которая имеет смысл»96. Десять лет спустя Эйнштейн сказал, что ему было «чрезвычайно приятно», что Куваки (который к тому времени стал профессором физики) перевел его научно-популярную книгу об относительности: «Я до сих пор вспоминаю ваше пребывание в Берне, особенно потому, что вы были первым японцем и вообще первым азиатом, с которым я познакомился. Вы поразили меня тогда вашими прекрасными теоретическими знаниями»97. Перед отъездом в Восточную Азию почти вся корреспонденция Эйнштейна с японцами была связана с приглашением «Кайдзо», о котором говорилось выше. Не стоит, однако, забывать, что в какой-то момент переговоров Эйнштейн назвал японцев «настоящими мошенниками», когда был расстроен финансовыми условиями контракта98. Вскоре после этого он пожаловался Эльзе: «Похоже, что я останусь в Берлине надолго, потому что проклятые японцы сначала пересолили мой суп, а потом разбавили его водой»99. Впрочем, как отмечалось ранее, несогласия насчет гонорара за поездку в конце концов были преодолены.
Теперь давайте посмотрим на систему представлений о Японии, которая была у Эйнштейна до поездки. Как мы уже видели, тяга Эйнштейна к восточному оказалась одной из причин того, что он принял приглашение в Японию. Как отмечают исследователи западных представлений о Японии, это «увлечение Востоком» было важным фактором путешествий в Японию100. Особенно это проявилось после Всемирной выставки в Париже в 1900 году, благодаря которой японский стиль стал моден на Западе. Крайнее увлечение японской культурой и обычаями назвали «японизмом»101. Впрочем, интерес Эйнштейна к Японии имеет, вероятно, и более экзотические (и причудливые) источники. В своих интервью во время поездки он упомянул влияние работ греко-ирландского писателя и журналиста Лафкадио Херна (который натурализовался в Японии в 1896 году) на свои представления о Японии до того, как сам туда приехал. Эйнштейн говорил, что после очерков Херна из «страны Лилипутов» он думал о Японии «в сказочных выражениях: с маленькими домиками и гномиками»102. В статье о своих впечатлениях о Японии, написанной через три недели после своего приезда туда, Эйнштейн также упомянул чувство тайны, которое он в целом чувствовал, когда дело касалось Японии: «Мы и у себя дома видим много японцев, которые живут одиноко, учатся усердно, улыбаются дружелюбно. И никто не может узнать, какие чувства живут за этой осторожной улыбкой». В этой статье Эйнштейн признается: «Все, что я знал о Японии раньше, не могло мне ее объяснить»103.
Япония, по которой путешествовал Эйнштейн в конце 1922 года, переживала радикальные политические, социальные и культурные перемены. Эпоха Тайсё, которая началась в 1912 году, была «периодом, когда интернационализм, космополитизм, секуляризм и демократизация, казалось, заменили собой призывы к замкнутости» предыдущей эпохи Мейдзи, в которой страна была занята прежде всего созданием нации104. Годы после Первой мировой войны были временем индустриализации и модернизации Японии. Европа и Америка начали влиять на японскую культуру. Появлялись новые, западно ориентированные интеллектуалы. Христианство, лейборизм, радикальные идеи привели к тому, что возникли движения за права женщин и рабочих, студенческое движение. Иностранные ученые приезжали сюда на долгий срок и стали выходить первые научные журналы105. Вместе с зарождением духа либерализма в эпоху Тайсё присутствовал и скрытый политический террор: за год до приезда Эйнштейна случилось умышленное убийство премьер-министра Хара Кей. Началось развитие программ социального здравоохранения. Дух демократии выражался в «демократической империи»: внешняя политика империи поддерживалась основными политическими партиями, и различие было не между теми, кто за или против империи, а скорее между империалистами «медленного» или «быстрого» пути развития106.
Как же изменились представления Эйнштейна о Японии и японцах после его встреч с японцами на борту корабля и позже, уже в самой стране107?
Контраст с его грубыми высказываниями о китайцах поразительный: восприятие японского едва ли может быть более позитивным. Эйнштейн записывает свои первые впечатления об отдельных японцах в первый день своего морского путешествия: «Он (японец) не проблематичен, […] дружелюбно выполняет социальные обязанности, которые выпадают на его долю, без претензий и гордясь своим обществом и своей нацией. […] Он безличен, но при этом не замкнут в себе; как существо прежде всего общественное, он, кажется, не имеет никаких индивидуальных черт, о которых ему надо было бы молчать и секретничать»108. Несмотря на то, что это положительное описание, Эйнштейн, кажется, видит японца не полностью человеком – он явно воспринимает их индивидуальность как не совсем развитую. Его первая запись о японских женщинах почти карикатурна: «Японки расползлись вокруг [по палубе] с детьми. Вид у них нарядный, удивленный, почти <схематичный> стилизованный. Черноглазые, черноволосые, большеголовые, семенят»109. После трех недель плавания Эйнштейн, кажется, еще не нашел ключа к таинственному характеру его японских спутников: «Японцы очень патриотичны. Странные ребята, чье государство – в то же время их религия»110. Его первые опыты прослушивания японской музыки усиливают ощущение чужеземного: он находит эту музыку «очень чужой», а от их пения у него «кружится голова»111.
По приезде в Японию он немедленно приходит в восторг по поводу окружающих его пейзажей. Первым городом, который он видит, становится Киото с его «волшебно освещенными улицами». Это впечатление представляет собой резкий контраст с его глубоким презрением к китайским городам, которые он только что посетил. Его захватывает «удивительная древняя японская архитектура». Школьники «очаровательны», школы «прекрасны», виды «великолепны». И «маленькие домики и гномики» из историй Херна действительно существуют! Он немедленно замечает «хорошенькие маленькие домики» и «грациозных человечков», которые «цокают – клик-клак – по улице». Эйнштейн обожает чистоту, порядок и сдержанные манеры, которые он встречает в Японии. Он находит, что «японцы ненавязчивы, порядочны, вообще очень привлекательны», таким образом воспринимая и так определяя их национальные характеристики112.
Когда он путешествует до города Никко вместе с Санэхико Ямамото, сотрудником издательства «Кайдзося», Морикацу Инагаки и карикатуристом Иппеи Окамото, он, похоже, проникается к ним глубокой симпатией и видит в каждом из них настоящую личность. Когда ему нужно вести переговоры с Немецким обществом в Кобе, он признается: «Вообще-то в Японии я куда больше предпочитаю общество японцев»113. Затем, уже как гость, он, кажется, еще больше очарован японскими хозяевами.
Несмотря на все это восхищение, вслед за беседой на тему «Японское представление о мире до контактов с Европой», он не может понять пресловутое отсутствие у них научного любопытства. Он делает далеко идущий вывод: «Интеллектуальные нужды этой страны кажутся меньше, чем художественные – естественная к тому предрасположенность?»114 Спрашивая себя, не обуславливаются ли якобы меньшие, по сравнению с Западом, интеллектуальные способности генетически, Эйнштейн дает нам понять, что для него существует разница в интеллектуальных способностях у представителей разных наций.
После трех недель, которые он провел в Японии, Эйнштейн наконец использует слово «уютный» (
Другая сторона спектра: его идеализация порядочной японской женщины. В конце своего визита Эйнштейн относится к ней как к «созданию-цветку»123 и, таким образом, мы видим, что его изначальное карикатурное восприятие здешних женщин не претерпело сильных изменений и все еще сосредоточено на их внешнем виде. В его прощальном письме к Йоши Ямамото, жене президента «Кайдзося», он описывает свое чрезвычайно идеализированное представление о японских женщинах и японской семье: «Вы всегда будете олицетворять для меня идеальную форму японской женственности. Спокойная, веселая […] вы – душа своего дома, который похож на ювелирный футляр, в котором, как драгоценности, живут ваши очаровательные маленькие дети. В вас я вижу душу вашего народа и воплощение его древней культуры, прежде всего стремящейся к изяществу и красоте»124.
Таким образом, Эйнштейн одновременно воспринимает порядочную японскую женщину как украшение и как олицетворение души народа. Это может иметь смысл, только если он считает, что орнаментальная природа японской культуры и общества и
Эйнштейн не перестает восхищаться японским искусством и видит в нем отражение «японской души»126. Японский театр он находит «отчасти очень экзотичным»127. При этом, признавая, что изумлен японской музыкой, он все-таки относится к ней весьма критично и отказывает ей в праве называться «крупной формой высшего искусства». Он находит, что живопись и резьба по дереву являются высшими формами искусства Японии. Больше всего в японском художнике Эйнштейн восхищается тем, что тот «любит ясность и чистые линии больше всего остального. Живопись воспринимается прежде всего как выражение общего целого»128.
Отношение Эйнштейна к тому, что Япония заимствует западную культуру, противоречиво. Принимая то, что «японец справедливо восхищается интеллектуальными достижениями Запада, идеализирует науки, в которые и погружается с большим успехом», он предупреждает, что японцу нельзя забывать «те замечательные качества, которые дают ему превосходство над Западом – художественное моделирование жизни, скромность и непритязательность в его личных нуждах, чистоту и спокойствие японской души»129. В этом точка зрения Эйнштейна сходна с мнением других западных путешественников о Японии. Историки, изучающие путешествия в Японию, объясняют сопротивление некоторых из них вестернизации или модернизации страны тем, «что это ослабляет ее “экзотическую”, местную “инаковость”»130.
Мы можем заключить, что представления Эйнштейна о Японии прошли довольно сильную трансформацию за шесть недель его пребывания там. Становится несомненным явное несоответствие между его образом Японии до поездки и действительностью, с которой он столкнулся, когда сел на корабль и, конечно, когда приехал в страну. Его взгляды значительно эволюционировали и во время всего путешествия. Он обрел большее понимание законов японского общества и культуры и, по мере того, как длилось путешествие, все больше относился к принимающим его японцам, как к людям. Так же, как и его мнение о китайцах, множество идей Эйнштейна о японцах совпадают с современными ему представлениями о них на Западе: восхищение японским искусством, архитектурой, понимание уникальной близости японца к природе, значение коллективного и растворение в нем индивидуального. Были, однако, и менее положительные стереотипы: японцы воспринимались на Западе как народ клановый, поощряющий нечестную конкуренцию, двуличный и агрессивный131. Речи Эйнштейна тоже противоречивы: он одновременно восхищается ими и снисходительно смотрит на них, особенно в том, что касается их якобы меньших интеллектуальных способностей.
20 декабря мирное странствие Эйнштейна по Хиросимскому заливу, во время которого он любовался горами и храмами, было неожиданно прервано телеграммой от немецкого посла Вильгельма Зольфа из Токио. Его поездка по Японии внезапно привела к политическим противоречиям в Германии. Зольф сообщил в министерство иностранных дел, соединить абзац в
Палестина, в которую Эйнштейн приехал 2 февраля 1923 года, переживала множество перемен в самых различных областях. Британское мандатное управление началось в Палестине всего за два с половиной года до его поездки: сэр Герберт Сэмюэл был назначен верховным комиссаром в июле 1920 года. Еврейская иммиграция после Первой мировой войны усилилась – эта «третья
Исследователи связей с Ближним Востоком задаются вопросом, были ли приезжающие в Палестину «носителями ценностей того общества, которое они покинули» или же они «принимали местные обычаи и привычки без критицизма»136. В том же ключе исследователи немецко-еврейских миграционных связей с Палестиной подчеркивают, что путешествия в данном случае нужно рассматривать «на двойном фоне»: «социальная и культурная ситуация немецкоговорящего еврейства и состояние еврейского населения в Палестине». Можно сказать, что люди приезжали в эту страну с предыдеями, которые затем подтверждались или опровергались самой реальностью, в которую они попадали, а были и такие, которые не обращали внимания на реальность и «накладывали свои идеальные представления на палестинский народ»137.
Приезд сионистов в Палестину также рассматривается в более широком контексте культурных споров об ориентализме и множестве (подчас конфликтующих друг с другом) концепций «Востока». Поскольку Палестина лежит на Востоке и основана была большей частью иммигрантами из Восточной Европы, сионисты должны были бороться с европейским восприятием Востока и Восточной Европы как «с двойным противовесом западной, или европейской, цивилизации». Для некоторых сионистов, которые верили в «культурную миссию» европейцев, Восток был «отсталой областью», «в которую нужно привнести западную цивилизацию». Для других отношения сионистов с Востоком нужно было строить совершенно по-другому, чем это делали колониальные европейские власти138. В свете таких исследований появляются новые вопросы: каким образом восприятие Эйнштейном всего, что он видел в Палестине, определялось его идейными ценностями и убеждениями и влияла ли каким-то образом на последние сама его поездка? Насколько значимой была эта страна для Эйнштейна? Через какую призму он воспринимал ее действительность? Воспринимал ли он ее как отсталую страну, в которую нужно привнести европейскую культуру, или же поддерживал тех сионистов, которые верили, что их задача фундаментально иная, чем у европейских колониалистов?
Первые записи в дневнике Эйнштейна о Палестине немедленно свидетельствуют о том, что он попал на землю, пейзаж которой очень непривычен для глаз уроженца центральной Европы. В его первый приезд он отмечает: «плоские равнины с очень скудной растительностью, […] оливами, кактусами, апельсиновыми деревьями»139. Во время своей прогулки по старому городу Иерусалима он равно поражен и красотой, и нищетой. Эйнштейновское восприятие традиционного, благочестивого иудейского сообщества, старого
Одной из причин этого, судя по всему, безграничного энтузиазма Эйнштейна по поводу нового
В отличие от внутренних разногласий в
Во время самой поездки число прямых контактов Эйнштейна с представителями арабского сообщества было ограничено. Он встретился только с его умеренными представителями: с мэром Иерусалима Рарибом аль-Нашашиби, несколькими видными деятелями в Галилее и арабским писателем Асисом Дометом, который был довольно маргинальным представителем местного арабского сообщества. В том, что национальная обстановка в области напряженная, Эйнштейн, кажется, винит как арабов, так и евреев: «в основном сложности создает интеллигенция – и при этом интеллигенция не только арабская»144.
Эйнштейн, возможно, сделал ряд не таких положительных высказываний об арабском населении во время своего пребывания в Хайфе. Согласно записям немецкого сиониста Германа Штрука, Эйнштейн говорил: «если бы здесь не было евреев, а только одни арабы, у этой страны не было бы нужды экспортировать [производить], потому что арабам ничего не нужно, они живут тем, что сами выращивают». Если это тревожное утверждение подлинно, оно показывает типичное представление о местных арабских жителях как о не имеющих «никаких нужд» и, возможно, возникло как проекция основных сионистских идей о простом арабском народе145.
Мы уже видели, как Эйнштейн присоединяется к мнению колонистов, что местным жителям Коломбо тоже нужно очень мало. Еще в одном высказывании, которое Штрук записал за Эйнштейном, тот говорил, что верит, что будущее Палестины «будет нашим» (то есть еврейским)146. Во время поездки на север Палестины он выражает свои чувства против арабских землевладельцев, которые «продают землю археологам по бешеным ценам»147. В этом Эйнштейн, кажется, находился под сильным влиянием сионистской версии событий, которой с ним делились во время поездки.
И все-таки самый щекотливый комментарий о конфликте между арабами и евреями в Палестине Эйнштейн сделал после своего возвращения в Германию. Он заявил, что по сравнению с «двумя напастями», с которыми сталкиваются поселенцы, – с долгами и малярией, – «арабский вопрос становится вообще неважен»148. То, что Эйнштейн был готов потенциально обозначать одну из сторон гражданского конфликта как «напасть», показывает границы его этнической толерантности.
Дневник Эйнштейна показывает, что он был очарован пейзажами и памятниками Палестины. Однако в его позднейших записях он ясно дает понять, что более всего его привели в восторг
В том, что касается значения Палестины для Эйнштейна, ясно, что иммиграция в эту страну, ее колонизация, ее экономическая жизнеспособность – все это было для него второстепенно по сравнению с положительным психологическим эффектом, оказываемым на еврейскую диаспору. По его мнению, «Палестина не решит еврейского вопроса, но возрождение Палестины будет означать освобождение и возрождение души еврейского народа». Он верил, что она «станет моральным центром, но не способна будет вместить большую часть еврейского народа»151. До своей поездки Эйнштейн видел эту землю с утилитарной точки зрения, и это, кажется, не изменилось непосредственно во время его пребывания в Палестине. Интересно, что по возвращении в Берлин он больше не заводил разговора о своем изначальном плане поехать в эту страну на длительный срок.
Как и другие туристы до него, Эйнштейн нашел подтверждение своих идей о работе сионистских поселений во всем, что увидел там своими глазами. В то же время достижения местных еврейских общин произвели на него глубокое впечатление, он окончательно убедился, что это дело огромной важности, и продолжал посвящать ему значительное количество времени и энергии. В частности, его положительное впечатление о русских (в большинстве своем) переселенцах подтвердилось и еще больше усилило его прошлую симпатию к молодым евреям из Восточной Европы.
И все-таки к какой категории мы можем отнести впечатления Эйнштейна от Палестины в историографическом контексте путешествий в этот регион? Израильский историк Иешошуа Бен-Ариех (
Как Эйнштейн воспринимал Палестину относительно того, что она являлась частью Леванта? Мы можем сделать следующие выводы. Хотя он видел Старый город в Иерусалиме как «восточно-экзотический»155, он, кажется, воспринимает новый
В отличие от представлений Эйнштейна о других странах, по которым лежал основной маршрут его путешествия, нет слов Эйнштейна, позволяющих нам понять, что он чувствовал или думал об Испании и о ее народе до того, как провел здесь три недели. Однако мы располагаем любопытным кусочком непрямого свидетельства, а именно от одного из членов его семьи. В 1920 году Эйнштейн пригласил свою приемную дочь Илзу сопровождать его в его планируемой поездке по Испании. В ответ она написала, что «постоянно поет Прекрасная Испания, далеко на юге, готовясь к нашей поездке»156. Из чего мы можем заключить, что Эйнштейн в определенной степени воспринимал эту страну как далекую и экзотическую.
К тому времени, как Эйнштейн достиг Испании, он провел в путешествии больше четырех месяцев. Неудивительно, что дневниковые записи относительно испанской части всего пути становятся короче157. Соответственно, мало что может показать нам его спонтанные впечатления о стране и народе158. В начале своего пребывания в Барселоне он отзывается о ее «чудесных людях». В Мадриде он описывает некоторых личностей, с которыми встречается. Нобелевский лауреат Рамон-и-Кахаль для него – «замечательный старый мыслитель»159. Он отмечает, что король Альфонсо XIII «держится просто и благородно, я восхищаюсь его манерами». О королеве-матери он пишет: «Последняя демонстрирует свои научные знания. Заметно, что никто не говорит ей, что на самом деле думает»160. Нигде в своем дневнике Эйнштейн не описывает испанцев как коллектив. Один лишь крошечный отрывок, намекающий на то, как он их воспринимал, касается получения им почетной нобелевской премии: «Воистину испанские речи в сопровождении бенгальских огней»161. Таким образом, название песни, которую Илза Эйнштейн пела, готовясь к путешествию, в которое ей так и не пришлось поехать, действительно указывало на то, что Эйнштейн воспринимал испанский народ как экзотический.
Эйнштейн также был весьма краток в своих комментариях о туристических развлечениях во время этого визита. Ясно, что он наслаждался как культурными мероприятиями, так и экскурсиями. В Барселоне он пишет: «Народные песни, танцы. Трапезная. Как это было мило!»162 Картина Эль Греко – «один из выразительнейших образов, когда-либо мной виденных». Его записи об экскурсиях скупы, но выражают искренний восторг: «Один из прекраснейших дней в моей жизни. Сияющее небо. Толедо похож на сказку». Об Эскориале он пишет: «Чудесный день»163.
Как встреча Эйнштейна с жителями Востока повлияла на его представление о своей собственной референтной группе, о европейцах? Мы уже видели, что в 1919 году, через несколько месяцев после окончания Первой мировой войны, Эйнштейн выразил свое отвращение к «этим ужасным европейцам»164. При этом его восприятие европейцев, которых он встречает во время путешествия, попеременно становится то чрезвычайно положительным, то явно отрицательным. Я уже упоминал, как он использует слово
Эйнштейн посетил Среднюю и Восточную Азию в эпоху империализма. Исследования жизни Эйнштейна, однако, не касаются того, как свежо было для него колониальное прошлое самой Германии. Большая часть юности и начало молодости Эйнштейна – это время, когда Германия была колониальной державой, а именно с 1884 по 1919 год168. К тому же, германская колонистская идеология отличалась от идеологий Франции и Великобритании – «немцы идентифицировали себя с предположительно порабощенным Другим»169.
Во время своего визита в Гонконг Эйнштейн явно выражает свою позицию о том, как нужно управлять колонией: «У них [то есть у англичан] изумительное умение управлять. Политикой занимаются привезенные сюда темнокожие индийцы, китайцы не задействованы нигде. Для последних англичане открыли настоящий университет, чтобы привязать к себе крепче тех китайцев, которые добились успеха. Кто с ними в этом сравнится? Бедные континентальные европейцы, вы не понимаете, как националистическую оппозицию можно лишить жала с помощью толерантности»170. Это ясно показывает восторг, который Эйнштейн испытывал от того, что в его представлении можно определить как «просвещенный колониализм» и «цивилизаторскую миссию» британцев. Метод поглощения местных элит, описанный здесь, хорошо известен историкам колониализма. Элита колонии воспитывалась колониальными властями, чтобы по их требованию угнетать собственный народ171. В Коломбо Эйнштейн тоже произносит комплименты британскому колониальному правлению: «Англичане управляют страной безупречно, без ненужного крючкотворства. Я ни от кого не слышу о них недовольных слов»172. Интересно, что во время визита в Палестину Эйнштейн не высказывается о Британском мандате ни положительно, ни отрицательно. Однако он пишет о своем восхищении тем, что он воспринимает как «идеалистические представления о жизни» британского Верховного комиссара173.
Историки колониализма проводят границу между двумя важными терминами – «проекцией» и «трансакцией» – для того, чтобы описать отношения колонизатора и обитателя колонии. Традиционные исследования придерживаются модели, в которой «желания, предчувствия или отвращение к себе» колонизатора проецируются на обитателя колоний174. Более современные исследования подчеркивают, что отношения между европейцами и местным населением нужно описывать как взаимоотношения двух сторон, и поэтому предпочитают термин «трансакция». Этот подход позволяет допустить, что экзотическая местность потенциально могла влиять на личность колонизатора175. Этот подход также говорит о «контактных зонах» колонизатора и обитателя колонии. К ним относятся «социопространства, где разобщенные культуры встречаются, сталкиваются и борются друг с другом, часто в крайне асимметричных доминации и субординации»176. Можно увидеть во встрече Эйнштейна с рикшей в Коломбо важную трансакцию именно в такой контактной зоне. Даже если он открыто признает, что ему чрезвычайно не хотелось воспользоваться услугами рикши, в конце концов он уступает обстоятельствам и тем самым участвует в колониальных притеснениях, пусть и косвенно.
Рассматривая тот факт, что Эйнштейн выступает в защиту «просвещенного колониализма», необходимо отметить, что не все европейцы «являлись соучастниками колониализма и империализма в одной и той же мере»177. Некоторые из них совсем не поддерживали идеологию колониализма. Например, отношения немецкого путешественника и географа Александра фон Гумбольдта с местным населением во время его путешествий в начале XIX века описаны как «антиколонизаторские». Что еще важнее, фон Гумбольдт свидетельствует о том, что, хотя туземцы воспринимаются как другие, основа их человеческой природы никогда не ставилась под сомнение178. Однако, как мы уже видели, иногда Эйнштейн отказывал Другому в человеческой природе, по крайней мере, в какой-то степени.
В плодотворной работе об ориентализме палестино-американский мыслитель Эдвард Саид предлагает три определения данного термина. Только одно из них подходит для нашей темы: «западный стиль в доминировании, реструктурировании и утверждении власти над Востоком»179. Работа Саида оказала невероятное влияние на исследования колоний и культуры, вызвала множество противоречий и споров180. Мы не можем здесь сами вступать в такие споры, но главная идея книги, а именно то, что Восток в глазах западного жителя был не столько географической реальностью, сколько идеологической конструкцией, вряд ли может быть оспорена.
Исследования ориентализма в целом, а также ориентализма немецкого и еврейского в частности, весьма содержательны и помогают понять представление Эйнштейна о Востоке. В идеологии ориентализма Исламский Восток воспринимается как «фундаментальный Другой» для Запада. Главная цель ориентализма – легитимировать западную идеологию и господство. Легитимизация осуществляется посредством бинарных конструкций. Восток видится как нечто низшее, варварское, дикое, агрессивное, некультурное, незрелое, иррациональное, фанатичное, статичное, экзотичное, возбуждающее и (иногда) сексуальное. Напротив, Запад воспринимается как нечто высшее, культурное, сдержанное, зрелое, рациональное, динамичное, просветительское и знакомое. Вообще-то эти дихотомии сложнее: Восток для Запада – одновременно и влечение, и отторжение; Запад чувствует одновременно схожесть и различие, выказывает одновременно превосходство и слабость по отношению к Востоку. Одной из причин влечения и отторжения для жителя Запада является то, что экзотический Восток в его глазах представляет собой «примитивное» прошлое181 самого Запада. Таким образом, начало этих представлений кроется в составленных проекциях тех качеств, которые Запад отрицает в себе самом.
Немецкие представления о Востоке и восточном в конце XIX – начале ХХ века были подвержены сильному влиянию произведений Карла Мая. «Альтер эго» автора, протагонист Кара Бен Немси, представлен как идеальный немец и европеец: его самообладание противопоставлено восточной эмоциональности. Восприятие восточного у Мая, впрочем, двояко: жители Востока видятся ему как «темпераментными», так и «вспыльчивыми». Соответственно, некоторые из них могут перенять западную благовоспитанность, другие же неспособны к ее усвоению182. Первые романы о Кара Бен Немси появились в 1892 году, когда Эйнштейну было тринадцать лет – он вполне мог их читать и находиться под их впечатлением. У нас нет прямого доказательства того, что он их читал.
Исследования еврейского ориентализма изучают множество слоев восприятия евреями Востока: «На евреев оказала сильное влияние двойная концептуализация Востока и домашнего востока самой Европы. К концу XIX века понятие Восточной Европы как
Как Эйнштейновский образ Востока соотносится с этими ориенталистскими идеологиями?
Когда Эйнштейн был молодым лектором в Берне, его сестра Майя приехала к нему в гости. Она спросила университетского надзирателя, в какой аудитории ее брат читает лекции, и в ответ служитель изумился: «“Как, этот…
За несколько лет до непосредственного контакта со Средней и Восточной Азией он видел себя и всех евреев как выходцев с Востока. В августе 1917 года он оправдывает свой отказ от услуг экспресс-почты, говоря, что евреи – «сыновья и дочери Азии» и подразумевая таким образом, что азиаты ничего не делают в спешке. Днем позже он защищает лень как добродетель и рекомендует своему другу Цангеру реагировать с большей апатией на превратности судьбы и больше походить на «нас, ленивых выходцев с Востока»188. Даже если есть вероятность, что эти замечания были произнесены иронически, они все-таки указывают на самовосприятие Эйнштейна в то время. В Берлине в беспокойный период после окончания Первой мировой войны Эйнштейн говорит о невероятной нестабильности повседневной жизни. Он утверждает, что, реагируя на это, люди (включая его самого) «охвачены каким-то восточным фатализмом, в котором чувствуешь себя хорошо»189. Очень похоже, что Эйнштейн поддерживает эту позицию покорности судьбе. Таким образом, в отличие от негативного антисемитского представления о евреях как о выходцах с Востока в приведенных выше цитатах, для Эйнштейна быть выходцем с Востока – положительное качество.
Первое упоминание о «Востоке» и «восточном» в его дорожном дневнике появляется на третий день путешествия, когда он плывет через Мессинский пролив: «Пустынный, суровый горный пейзаж по обе стороны. Городки тоже суровые, преобладают горизонтальные линии. Низкие, плоские белые дома. В целом впечатление: Восток. Температура неумолимо поднимается». «Восточный» в дневнике употребляется еще только четыре раза. В Сингапуре банкет в его честь устроен в «просторном, в восточном стиле, зале для приема гостей». «Огромная влажность» в Сингапуре напоминает ему «теплицу. Что-то в этом есть восточно-одуряющее». В Старом городе Иерусалима он так описывает сцену городской суеты: «Затем по диагонали прошли через (очень грязный) город, переполненный самой немыслимой смесью святых мужей и народов, шумный и по-восточному экзотический». И в Порт-Саиде он говорит о губернаторе как о «широколицем жителе Востока»190. Таким образом, он явно связывает суровые пейзажи, низкие дома, жаркую температуру, высокую влажность и пеструю смесь рас с Востоком. В отличие от его совершенно позитивного отношения к Востоку до его поездки, процитированные слова слегка положительны, просто нейтральны или, в случае с Иерусалимом, довольно негативны. Интересно, что он не делает никаких комментариев о том, что чувствует себя выходцем с Востока во время поездки.
Присоединяется ли Эйнштейн к ориенталистским убеждениям о господстве Европы? Как мы увидели, он явно защищает «просвещенный» колониализм. Он совершенно точно не выступает за какое бы то ни было суровое обращение с жителями колонии, однако верит в колонизаторскую миссию Запада. Мы можем полагать, что его позиция может быть в большой степени объяснена его в целом положительным представлением о роли Запада в модернизации образования местного населения.
Применяет ли он бинарные конструкции ориентализма к местным жителям, с которыми встречается? Есть многочисленные примеры того, что применяет, по крайней мере, в какой-то степени. Например, он записывает свои негативные впечатления о некультурных левантийцах в Суэцком канале, об агрессивных нищих в Коломбо, об апатичных батраках и жителях деревень в Китае и якобы не столь интеллектуально одаренных китайцах и японцах. К тому же и пикантные «пышные женщины» Марселя191, и флиртующие гейши Токио соответствуют стереотипам экзотического как иногда сексуального. Непосредственно в этих примерах у читателя не складывается впечатления, что Эйнштейн воспринимал эти моменты экзотики как что-то негативное. Во многих случаях он награждает явно позитивными определениями иностранцев, которых встречает (и некоторые из них принадлежат к тем же самым группам, которым он дает негативные характеристики, в соответствии с западным двузначным восприятием
Что касается влияния еврейских и сионистских представлений ориентализма, Эйнштейн целиком присоединяется к убеждениям сионистов, согласно которым духовное обновление западного еврейства возможно благодаря влиянию
Что касается того, чувствовал ли он себя европейцем в течение поездки, то, похоже, он испытывал очень противоречивые чувства. Мы увидели, что иногда в дневнике он выражает отвращение к европейцам. И все-таки он явно ратует за принятие западной культуры и науки в тех странах, которые посещает – в Японии до определенной степени, в Палестине гораздо активнее. Несмотря на эти противоречия, кажется справедливым заключить, что во время путешествия он вполне чувствовал себя европейцем.
Историки модернизма выявили «два мощных объективирующих взгляда [на вещи] – мужской взгляд патриархата и имперский взгляд колониализма»192. Каким образом эти взгляды проявляются в путевом дневнике Эйнштейна?
Важнейшим аспектом взгляда Эйнштейна как западного путешественника являются предубеждения, которые влияют на то, как он воспринимает природу и отдельных людей, которых он встречает. Дневник показывает, что восприятие Эйнштейна часто преломлялось в европейской – в частности, швейцарской и немецкой – призме. Горы, которые окружают заливы в Гонконге, напоминают ему об альпийских холмах. По прибытии в Японию через пролив Кобе первые впечатления вызывают у него ассоциации с образами фьордов. Празднично освещенная улица в Киото напоминает об Октоберфесте, а храмы и окружающий их пейзаж – об архитектуре итальянского возрождения. В Палестине Галилейское море навевает сравнения с Женевским озером. В Назарете «немецкая гостиница» очень уютна.
Второй аспект взгляда Эйнштейна – это сам акт созерцания (или глазения), который нередко происходит в его взаимоотношениях с местным населением. Первые комментарии Эйнштейна о его первом визите в Шанхай: «С такими, как мы, европейцами – взаимное и комичное глазение друг на друга, Эльза особенно импозантна со своим вызывающим лорнетом». Тот факт, что глазение взаимное, указывает на взаимные отношения между европейцем и местными туземцами. Когда они посещают деревню в окрестностях Шанхая, куда обычно не приезжают европейцы, происходит «взаимное разглядывание, только еще комичнее, чем в городе»193. На своем обратном пути из Японии, в маленьком городке Негомбо близ Коломбо, Эйнштейн описывает взаимное глазение в забавной, насмешливо-иронической манере: «На нас все таращились точно так же, как дома мы бы таращились на сингалов»194. Тесные отношения с местным населением помогают Эйнштейну еще больше осознать себя как европейца. Как сформулировала Е. Анн Каплан, «ощущение себя у людей, которые путешествуют, часто более осознанно
Следующий аспект взгляда Эйнштейна – это его маскулинность. В области культурологических исследований выражение «мужской взгляд» используется, чтобы описать восприятие женщин как объектов мужского удовольствия196. Эйнштейн неоднократно отмечает в своем дневнике, каких женщин он встретил. Дневник его, таким образом, дает нам некоторое представление о том, как Эйнштейн воспринимал женщин. Его созерцание женщин можно разделить на два типа переживаний: приятные и не очень. В самой первой записи дневника он сообщает об уже упомянутых выше «пышных женщинах» в Марселе, до своей посадки на корабль. Может быть, это знак, что у Эйнштейна в самом начале путешествия была мечта о более беззаботном существовании на борту корабля.
Мы уже видели, как он воспринимал китайских женщин и относился к ним во время своих поездок по городам с многочисленным китайским населением. Описания этих женщин в большинстве своем негативны: он или видит в них жертв, или даже совсем отказывает им в женственности. И мы также отметили, как поляризовано его представление о японских женщинах. В обратном путешествии он отмечает несколько приятных переживаний, связанных с женщинами. Сразу после окончания его турне по Японии, когда он приезжает обратно в Шанхай, он сидел «рядом с прекрасной дамой из Вены» во время празднования Нового года. Это, возможно, было кульминацией всего вечера: «В остальном было шумно и, на мой вкус, печально»197. В Пенанге он видит «красивую навязчивую нищенку»198. В Коломбо он явно поражен «восхитительно красивой, изящной молодой сингалкой»199. И в Палестине он немедленно выражает свое удовольствие от встречи с «c умной, простой и веселой невесткой» сэра Сэмюэла200. Это единственная женщина, – кроме Эльзы, конечно, – о которой он будет писать в дневнике, упоминая ее имя (Хадасса)201.
При этом взгляд Эйнштейна – это не просто взгляд «смотрящего [белого] мужчины, […] чьи имперские глаза пассивно обозревают и овладевают»202 – хотя и это тоже составляет неотъемлемую часть его взгляда. Как немецкий еврей, как инсайдер и аутсайдер, он обладал «двойным сознанием», смысл которого – «всегда смотреть на самого себя глазами других»203. Таким образом, Эйнштейн еще и обозревал самого себя в то время, как был обозреваем другими. Во время путешествия Эйнштейн находится между «имперским взглядом», в котором он тот, кто объективизирует, и не-еврейским взглядом на еврея, в котором он – тот, кого объективизируют. Будучи знаменитостью, он стал еще более уязвим для взглядов других, и – во время его заокеанских путешествий – пережил еще большее овеществление, по мере того как становился международным символом культуры.
Культурологические исследования инаковости могут снабдить нас некоторым пониманием репрезентации другого в дневнике Эйнштейна. Базой отношений путешественника и местного населения является диада “эго/другой”. Внутренне путешественник проецирует отражение эго на другого204. Другой – «канва, на которой лучшие и худшие качества эго могут быть спроецированы и рассмотрены»205. Иностранцы, по выражению Вамика Д. Волкана (
Каким образом диада «эго/другой» проявляет себя в дневнике Эйнштейна? Какие качества он проецирует на другого? Судя по тому, что он читает в начале путешествия, поездка почти сразу вызывает у Эйнштейна желание уделить время более глубокой интроспекции. И его сосредоточение на эго облегчается тем, что он читает трактат о физических особенностях и чертах характера209. Возможно, его стремление лучше понять себя было усилено как тем, что он имел больше времени для отдыха на борту корабля, так и тем, что он готовился к встрече с представителями разных наций. Что касается фильтрующего объектива, который Эйнштейн использует в своем восприятии другого, мы уже увидели, что это объектив по природе своей большей частью европейский. Много раз в дневнике Эйнштейн описывает свои отношения с иностранцами, которых он встречает, как некую форму нападения. Это может принимать форму атаки на его органы чувств (например, звуковая какофония в Суэцком канале или зловоние в Китайском квартале Сингапура). Или же это интрузивность (например, неослабевающая настойчивость рикш в Коломбо или просьбы сионистов о том, чтобы он эмигрировал в Палестину).
К чертам, которые он презирает в иностранцах, относятся агрессивность, наглость, апатия, отсталость, интеллектуальная неполноценность, тупость. Однако в этом есть интересное противоречие: мы уже увидели, что иногда Эйнштейн защищает приверженность традициям, безразличие и лень. Качества, которыми он восхищается в другом, это самобытность, чистота, порядок, утонченность, высокий интеллект и изящество. Противоречивым образом, иногда ему нравятся и приземленность, неряшливость, беспорядок, неопрятность.
Эйнштейн использует однородность другого двумя разными способами. Например, он часто пишет «японец» в единственном числе, говоря о народе в целом. Напротив, он всегда (за одним исключением) говорит о китайцах во множественном числе. Это, кажется, выражает более значительную эмоциональную дистанцию между ним и китайцами. Такую дистанцию можно понять: ведь у него было гораздо больше времени, чтобы узнать японцев. Более того, как мы уже видели, во время своего турне по Японии он все более и более наделяет деталями разных своих хозяев и спутников, по мере того как его отношения с ними эволюционируют.
Типичный способ провести различие между эго и другим – это стереотипировать представителей других наций и наделить их неизменным «национальным характером». Эти национальные характеристики «работают как общие места – выражения, которые звучат знакомо, поскольку часто повторяются». Для верящего в национальный характер привычность и узнаваемость этих стереотипов важнее, чем их эмпирическая истинность. Есть два уровня в том, как используется национальный характер. На поверхностном уровне «дискурс о национальных стереотипах имеет дело прежде всего с психологизмами и приписывает национальностям специфические черты личности». При этом на более глубоком уровне «характер нации […] – это важнейший, центральный набор атрибутов темперамента, который отличает данную нацию от других как таковую и который поддерживает и объясняет специфику ее присутствия и поведения в мире». В процессе приписывания этих важнейших качеств «некоторые черты выделены и выдвинуты на первый план, поскольку типичны» в двух значениях: «они понимаются как представляющие собой весь тип, а также они необычны и заметны»210.
Из нашего подробного анализа восприятия Эйнштейном иноземных наций и этнических групп, которые он встречает на своем пути, кажется более чем ясным, что Эйнштейн очень твердо верил в «национальный характер» и его основополагающую сущность. Он неоднократно использует обобщения и стереотипы, чтобы донести до читателя свои впечатления о членах национальных групп, с которыми он общается. Мы также увидели, с какой скоростью он это делает. Он формирует свое мнение о «японце» в самый первый день на борту океанского лайнера. Он явно верит, что его первые впечатления об очень небольшом числе представителей нации дают ему понимание пресловутого «характера» целой национальной группы. Повторяющиеся встречи только усиливают эти первые впечатления.
Вера Эйнштейна в национальный характер особенно озадачивает по двум причинам. Во-первых, как я уже доказывал, он не был националистом. В своем исследовании об Эйнштейне и сионизме я прихожу к выводу, что он не еврейский националист, а скорее еврейский «этнист», то есть человек, «обладающий позитивно заряженным самосознанием» в том, что касается этнических атрибутов своей этнической группы, но, в отличие от националиста, не поддерживающий идеи политической независимости на их собственной этнической территории211. Во-вторых, поскольку он твердо верил в эмпирическое доказательство в своей науке, его готовность не прибегать к доказательствам в использовании национальных стереотипов довольно-таки поразительна. Поэтому нам представляется справедливым заключить, что его склонность к использованию национальных характеристик основана на глубинных, эмоциональных, личных нуждах.
Исторические исследования концепций расизма и социологические исследования расизма могут помочь нам понять, каким образом Эйнштейн использует слово «раса» и могут ли его негативные утверждения о других нациях и этнических группах быть расценены как расистские. Несмотря на радикализм своих идей, многие выдающиеся мыслители эпохи Просвещения и первой половины XIX века, как, например, Вольтер, Кант, Гегель и Маркс, не верили в равенство рас212. В конце XIX века концепция расы распространилась как «научная парадигма» среди значительного числа европейских интеллигентов, что привело к появлению «научного расизма»213. К 1880-м годам радикальные правые сторонники «биологического антисемитизма» стали все чаще говорить о якобы «дефектах наследственности» у евреев214. Эти события привели еврейскую интеллигенцию к поискам того, что они определяли как «объективные критерии для определения еврейской национальной принадлежности». Так расовые идеи вошли в интеллектуальный дискурс еврейской принадлежности в Центральной Европе215. В Германии «эссенциалистские вгляды» использовались в основном сионистами, чтобы укрепить свои аргументы и «внушить национальную гордость»216. Однако некоторые умеренные и крайние сторонники ассимиляции среди евреев также увлекались расовыми определениями еврейской национальной принадлежности217. Такие из них, как Отто Вейнингер, Артур Требич и даже Вальтер Ратенау, на самом деле приняли главные аргументы «арийской расовой идеологии»218. Даже некоторые сионистские идеологи мейнстрима, например Макс Нордау, приняли антисемитское утверждение о пресловутых еврейских «чертах вырождения»219. Главными внутренними причинами того, что концепция расы, появившаяся в этот период, стала так важна в определении коллективной еврейской принадлежности, были заметный спад в значении религии среди западных еврейских общин, отсутствие единого языка, неимение отдельной зоны для еврейских поселений. Из-за этого при поддержке якобы «научных» теорий общая родословная, совместное «биологическое» или «расовое» наследие, оказались восприняты как самые яркие характеристики еврейской национальной принадлежности220. Множество немецких сионистов выступали за «чистоту расы» евреев и верили, что она нуждается в «защите», в свете того, что число смешанных браков в немецко-еврейском сообществе росло. Даже такие умеренные лидеры, как Артур Руппин, который поддерживал планы левосторонних сионистов и мирное сосуществование с арабами Палестины, приветствовал идеал еврейской «чистоты расы»221. Некоторые сионисты в Германии также выступали за «расовую инаковость» евреев и считали, что евреи и немцы не могут быть совместимы222. При этом историки немецкого еврейства утверждают, что распространители расовых теорий среди еврейских националистов «никогда не приняли эксплицитно доктрину расового превосходства»223. В то же время это не помешало немецким сионистам в своей пропаганде использовать «утверждения о пресловутом моральном, интеллектуальном и эмоциональном прогрессе евреев»224.
Новое поколение социологов расизма определяет этот феномен на самом базовом уровне как «отрицание человеческой природы […] и способ оправдания неравенства»225. Диалектика эго и другого «найдена в сердцевине любого расизма»226. Процесс дифференциации своей группы от другого (то есть «расовая категоризация») может быть определен как «процесс очерчивания границ группы и размещение индивидуумов внутри этих границ согласно первичной связи с (предположительно) унаследованными и/или биологическими (обычно фенотипическими) характеристиками»227. Майлс и Браун определяют расизм как идеологию, в которой «биологические и/или соматические характеристики» использованы «как критерий, по которому определяются народности. […] эти народности представлены как обладающие естественными, неизменными происхождением и статусом и потому являются по природе своей другими». Целевую группу «нужно снабдить дополнительными (оцененными негативно) характеристиками […] Эти характеристики или последствия могут быть либо биологическими, либо культурными»228. Оцененная негативно группа «идеологически трактуется как угроза». Идеология «может принять форму относительно последовательной теории». Но она также может проявиться «в виде не столь связных стереотипов, образов, атрибуций и объяснений, которые построены и использованы с тем, чтобы преодолевать трудности повседневной жизни»229.
Как Эйнштейн использует термин «раса» до своего путешествия в Восточную Азию? Мы находим первый пример того, как он использует эту концепцию, во время Первой мировой войны. Определяя термин «национальность», он называет ее важными компонентами расу, общество, язык и, «возможно, религию»230. Около двух лет спустя он делает похожее заключение, на этот раз перечисляя расу, темперамент и традиции как важнейшие качества еврейской национальности. В попытке объяснить антисемитизм Эйнштейн утверждает, что ненависть к евреям обусловлена не их уникальными характеристиками, но самим их существованием. Для него чувство презрения к «членам чужой расы» неизбежно231. Два дня спустя в едком письме в центральную организацию сторонников ассимиляции немецких евреев он даже утверждает, что антисемитизм не такой уж вредоносный феномен, так как он, возможно, является причиной того, «что мы выжили как раса»232. Где-то год спустя его взгляды о значении расы в формировании еврейской национальности как будто меняются: «Я не пришел к окончательному мнению в том, насколько нам, евреям, следует относиться к себе как к расе или как к национальности и насколько мы образуем социальное общество исключительно в силу традиций»233. Мы не можем уверенно указать, что вызвало эту перемену в представлениях Эйнштейна, но это может каким-то образом быть связано с тем, что за несколько месяцев до того он встретился с лидерами еврейской общины в США – которыми он не был очарован – и с еврейскими массами в Америке, которые устроили ему восторженный прием и которых он воспринимал очень позитивно234.
В своем дневнике о Восточной Азии Эйнштейн употребляет термин «раса» трижды. После встречи с евреями – уроженцами Ближнего Востока в Гонконге он замечает: «Теперь я убежден, что еврейская раса сохранила свою чистоту за последние 1500 лет, так как евреи на берегах Тигра и Евфрата очень похожи на наших». В тот же самый день он записывает фразу, от которой нам становится не по себе и которую мы уже анализировали, о том, что «грустно будет, если эти китайцы вытеснят все остальные расы»235. Наконец, он описывает сцену в «очень грязном» Старом городе Иерусалима, «переполненном самой немыслимой смесью святых мужей и народов, шумном и по-восточному экзотическом»236.
Какой же мы можем сделать вывод из всех этих источников о расовых представлениях Эйнштейна, можно ли рассматривать его как расиста? Ясно, что в его ранних утверждениях, когда он использует термин «раса», он имеет в виду общий этнический корень, биологический по своей природе. Евреи – уникальное единое целое, почти что организм, который «выжил». Очевидно, что он – как и другие немецко-еврейские интеллектуалы его времени – использует расовую категоризацию как способ определить еврейскую национальную принадлежность. Он явно воспринимает евреев как «расу», которую легко отличить от других рас и народов. Мы знаем, что он рассматривал фенотипические характеристики как способ взаимной дифференциации для евреев и не-евреев: в начальной школе он был поражен тем, «насколько дети в курсе расовых отличий»237. Поскольку он не приписывает евреям никаких знаков превосходства, можно полагать, что на этой стадии его взгляды на расовые вопросы не были расистскими.
Учитывая отношение Эйнштейна к фенотипическим характеристикам как к этническим маркерам, мы должны вспомнить, какой комментарий от руки он написал к знаменитой карикатуре Иппеи Окамото с преувеличенно большим носом, в котором мы с уверенностью можем узнать стереотип «еврейского» носа. Комментарий гласит: «Альберт Эйнштейн или нос как вместилище для мыслей»238. Эта фраза – одновременно насмешка над собой по поводу его собственного «типично» еврейского носа и насмешка над широко распространенным антисемитским стереотипом большого носа как явного признака якобы еврейской этнической группы. Иронический подтекст фразы тут в том, что несомненно есть связь между типично большими носами евреев и их выдающимися интеллектуальными способностями. Ну, как мы уже видели, Эйнштейн сам поддерживал такие стереотипы, и, поскольку они были усвоены им в раннем детстве, можно полагать, что они были частью глубоко укоренившегося убеждения.
То, каким образом слово «раса» используется в дневнике, также дополняет наше понимание концепции Эйнштейна. Мы внезапно видим, что еврейская раса «сохранила свою чистоту» – а это подразумевает, что ее можно и загрязнить, и здесь он мог иметь в виду смешанные браки. Это положение показывает, что, кажется, Эйнштейн согласился с теми немецкими сионистами, которые, как Артур Руппин, беспокоились о том, что «расовая чистота» евреев должна быть защищена. Описание городской сумятицы в Старом Городе Иерусалима, использование слов с негативной коннотацией (например, «грязный», «шумный», «переполненный») выдают едва различимую расистскую интенцию.
Напротив, дневниковые записи Эйнштейна о биологических истоках якобы интеллектуальной неполноценности японцев, китайцев и индийцев лишены намеков и могут рассматриваться как расистские – в этих примерах люди описаны как биологически неполноценные, это явный признак расизма. Тревожный комментарий о том, что китайцы «вытеснят все остальные расы» также крайне убедительно это доказывает. Здесь Эйнштейн воспринимает иную «расу» как угрозу, что, как уже говорилось ранее, является одной из характеристик расистской идеологии. При этом запись, которая поразит современного читателя больнее всего, – это его притворное непонимание, как китайские мужчины могут находить своих женщин достаточно привлекательными, чтобы иметь с ними детей.
Все эти примеры вынуждают нас сделать вывод, что Эйнштейн действительно сделал несколько комментариев расистских и бесчеловечных, некоторые из них крайне неприятны, особенно для современного читателя. В этих личных заметках Эйнштейн поддерживал пресловутую неполноценность других «рас». Тем самым он как будто бы пошел дальше, чем публичная «идея расовости» немецко-еврейских и сионистских интеллектуалов, о которой говорилось выше – они, согласно историческим исследованиям, не утверждали никакого превосходства еврейского народа239. Я, конечно, не верю, что Эйнштейн поддерживал «относительно связную теорию» расизма. И он, конечно, никогда не говорил, что должны быть приняты какие-то конкретные меры против якобы «угрозы» других рас. Но он как будто бы не слишком сильно беспокоится, когда становится свидетелем сегрегации, например, в Гонконге. Таким образом, даже если он не поддерживает полностью развернутую идеологию расизма, я уверенно заявляю, что время от времени расизм Эйнштейна попадает в категорию «не столь связных стереотипов, образов, атрибуций и объяснений»240, которые он использует, чтобы оправдать различия, которые видит между членами разнообразных этнических групп.
Как история путешествий и туризма в современную эпоху объяснят нам характер путешествий Эйнштейна во время его поездки в Восточную Азию?
Путешествие часто означает путь к себе241. Специалист по микроистории, итальянец Эдоардо Гренди определяет туризм в индустриальную эпоху как «чрезвычайную форму нормального»242. Специалист по истории туризма Дин Макканнелл делает похожее заявление, когда пишет: «туристы находятся в поиске впечатлений, объектов и мест, которые позволяют им восстановить структуры, от которых они удалены в повседневности». Современные туристы ищут все большую аутентичность в других странах, которые посещают243. В эпоху колониализма это приводило либо к «ментальной обработке иностранного такими способами, которые часто позволяли заключить его в успокаивающие категории привычного… либо к реконструкции его как другого: экзотического, эротического, уступающего, превосходящего, опасного»244. Поход за «аутентичным другим» также рассматривается как поход за «аутентичным эго»245. Образ иностранца предопределен с помощью концепций родной культуры туриста246.
Многие историки туризма разграничивают понятия «путешественник» – тот, кто полон «исследовательского духа и самомотивации», и «турист» – тот, кто «реактивен, идет проторенными путями и ищет предсказуемых впечатлений заранее определенным способом»247. Длительные поездки Эйнштейна происходили на фоне зарождения современного массового туризма. После Первой мировой войны в Германии у людей резко возросло желание путешествовать. В отличие от предвоенного периода, путешествие теперь рассматривалось не как привилегия избранных, но как товар, который могли себе позволить различные слои населения248. Можно ли рассматривать поездку Эйнштейна в Восточную Азию как путь самопознания? Была ли она «чрезвычайной формой нормального»? Пытался ли он восстановить структуры, от которых был удален?
Начиная со второго дня путешествия Эйнштейн, кажется, собирается использовать поездку как возможность глубже узнать и осознать себя. То, что температура поднимается, кажется, помогает этому: «Солнце оживляет меня и стирает пропасть между Эго и Ид». Сразу вслед за этим Эйнштейн пишет, что первые дни на борту корабля в свободное время он читает уже упомянутый научный труд о связи между физиологией и типами личности, автором которого был немецкий психиатр Эрнст Кречмер. Поначалу он не находит книгу уместной: «В итоге могу определить, к какому типу принадлежат многие мои знакомые, а самого себя не могу, потому что я безнадежный гибрид». Но все же на следующий день он обнаруживает, что книга произвела на него глубокое впечатление, дав ему значительное понимание собственного характера. «Вчера меня выбило из колеи чтение Кречмера. Чувствовал себя как одержимый. Сверхчувствительность, перешедшая в безразличие. В подростковые годы внутренне заторможен и необщителен. Стеклянная стена между субъектом и другими людьми. Необоснованная подозрительность. Всепоглощающий бумажный мир. Аскетические импульсы»249.
На самом деле на символическом и психологическом уровне можно интерпретировать поездку как схождение в глубины психики Эйнштейна, путешествие в его «Сердце тьмы». Особенно это касается первых недель путешествия, когда температура резко поднимается и он в первый раз страдает от тропической жары, так как приближается к экватору. Дневниковые записи говорят о «тепличной температуре» и о том, что он ведет «растительное существование» – и мы уже встречали описание левантийцев, точно «извергнутых адом».
Каким путешественником был Эйнштейн? Нет свидетельств того, что он сверялся с путеводителями или картами на каком-либо из отрезков своего путешествия. До определенной степени его турне были сходны с «пакетными» турами по принципу «все включено» – естественно, не с «пакетными» турами массового туризма, об этом речи нет, но скорее с пакетом услуг класса
Каков был характер путешествия Эйнштейна в Японию? Маршрут и распорядок дня очень жестко контролировались издательским домом «Кайдзося» и академическими институтами, его принимавшими. Чета Эйнштейн совершила только две вылазки самостоятельно, без местных сопровождающих. И хотя это можно понять в силу проблем с языком, все же это показывает нам манеру путешествия Эйнштейна. Кроме того, у нас нет информации о том, что он участвовал в составлении маршрута для лекционного турне по Японии.
Кажется, он был как нельзя более рад возможности проявить совершенную пассивность, не выбирать маршрута, переложив практически все решения на плечи других.
В дополнение к отличию между путешественником и туристом исследователи путешествий в Средней Азии добавляют третий тип посетителя: паломник. Целью паломника было «установить связь между небом и землей», путешественники концентрировали свое внимание на собственных индивидуальных впечатлениях от страны, в то время как туристы посещали ее массово, в организованных турах250. Был ли Эйнштейн пилигримом, путешественником или туристом в Палестине?
Отвечая на этот вопрос, мы можем заключить, что повествование в дневнике по сути своей было совершенно светским – несколько отсылок к библейским фигурам не делают из его поездки на Святую Землю пример религиозного паломничества. Но было ли это светским паломничеством, был ли он путешественником или туристом? Даже если он настоял на том, чтобы путешествовать вторым классом в поезде, идущем в Лод (несмотря на то, что для него был зарезервирован спальный вагон)251, нет свидетельств, что Эйнштейн испытал какие-то неудобства во время своего визита. Все дома, в которых он останавливался во время тура, от Правительственного дома в Иерусалиме до частного пансиона в Хайфе и немецкой гостиницы в Назарете, были комфортабельны. К тому же ничто не указывает на то, что он хотел установить «связь между небом и землей» во время этой поездки. Есть только одна причина, по которой мы можем определить его визит как светское паломничество: он искал подтверждения своим идеям, сформированным до приезда, о достижениях еврейских поселенцев.
Можем ли мы тогда полагать, что Эйнштейн был «путешественником» в Палестине?
Для этого его поездке, кажется, недостает самостоятельности. Нет решительно никаких свидетельств того, что он организовывал что-либо сам во время своего визита. Похоже также, что у Эйнштейна не было времени (или желания) подготовиться к этой поездке. Единственная сохранившаяся книга о Палестине в личной библиотеке Эйнштейна была послана ему автором, левосторонним автором путевых очерков Артуром Холичером, в августе 1922 года. Однако Эйнштейн никогда не открывал этой книги252.
Единственным аспектом его турне, который подходит для характеристики «путешественника», была независимость взглядов Эйнштейна на людей и места, которые он посещал. Несмотря на его восхищение всеми успехами, которые показывали ему принимавшие его сионисты, и его твердое намерение помогать им добиваться поставленных целей, мы не можем заключить, что он был полностью доволен их делами, и нет свидетельств тому, что он целиком поддерживал их цели. Это напоминает его отношения с сионизмом в целом, которые можно назвать критической дистанцией253. Как мы увидели, он воспринимал Палестину в основном просто как инструмент для достижения целей, которые были ему важнее: лечение «больной еврейской души» и улучшение еврейского статуса в глазах неевреев.
Мы, таким образом, можем заключить, что визит Эйнштейна можно рассматривать как визит сионистского туриста, или, что еще точнее, туриста
Каково было влияние поездки на личность Эйнштейна? Как и другие путешественники, Эйнштейн находит, что путешествие лишает человека ориентиров254. Тому есть многочисленные примеры. Он путает названия некоторых мест в своем дневнике: Сингапур с Коломбо, Хайфу с Яффой; он постоянно пишет с ошибкой слово «Гонконг». Еще одно указание на дезориентацию: вместо «1 января» он сначала ставит «32 декабря».
Как длительное путешествие влияет на его отношения с женой Эльзой? Дневник дает нам описание нескольких ярких сцен, открывающих их отношения. Начнем с того, что первым событием, которое происходит в поездке, стало следующее: «потерял жену на границе»255. В Сингапуре Эльза приходит «в ужас» от уборной «с ночными горшками и большим корытом»256. До отъезда из Токио спешные сборы чемоданов приводят к супружеской ссоре257. Из Киото Эйнштейн решает ехать в Осаку без Эльзы. По возвращении его встречает «ужасное негодование жены-оставленной-дома»258. В Пенанге возвращение на корабль становится опасно из-за поднявшихся волн, и Эйнштейн замечает с усмешкой, что «Эльза259 очень испугалась, однако нашла в себе достаточно сил, чтобы поворчать». Знак того, что долгое путешествие вместе оказывает определенное влияние на уровень гармонии в отношениях, можно увидеть в строках Эйнштейна, где он испытывает «чувство освобождения», когда гуляет один в Порт-Саиде, пока Эльза больна260.
Как Эйнштейн, будучи интровертом и отнюдь не любителем пышных банкетов, справлялся с бременем социальных обязательств во время своих турне по разным странам? В день прибытия в Японию он явно ошеломлен горячим приемом, который ему оказали в Токио: «Приехали в гостиницу совершенно вымотанные с гигантскими цветочными венками и букетами. И на повестке дня все еще визит берлинцев и похороны заживо»261. В конце особенно богатого событиями дня в столице он приезжает обратно в гостиницу «смертельно усталым»262. Самое сочное замечание на эту тему, несомненно, написано в конце этого японского турне: «Но я был мертв от усталости, и мой труп повезли обратно в Модзи»263. К тому времени, как он приехал в Палестину, эмоциональная дистанция Эйнштейна от этих светских мероприятий стала весьма заметной по тому, что он называет их «комедиями»264. В Испании он идет еще дальше и замечает про светские мероприятия: «так же мучительно, как и всегда»265.
Поделиться книгой: