Подумаешь — с женой не очень ладно, Подумаешь — неважно с головой, Подумаешь — ограбили в парадном, — Скажи еще спасибо, что — живой! Ну что ж такого — мучает саркома, Ну что ж такого — начался запой, Ну что ж такого — выгнали из дома, — Скажи еще спасибо, что — живой! Плевать — партнер по покеру дал дуба, Плевать, что снится ночью домовой, Плевать — в «Софии» выбили два зуба, — Скажи еще спасибо, что — живой! Да ладно — ну уснул вчера в опилках, Да ладно — в челюсть врезали ногой, Да ладно — потащили на носилках, — Скажи еще спасибо, что — живой! Да, правда — тот, кто хочет, тот и может, Да, правда — сам виновен, бог со мной, Да, правда, — но одно меня тревожит: Кому сказать спасибо, что — живой! 1969[149] СТАРАТЕЛЬСКАЯ
(Письмо друга) Друг в порядке — он, словом, при деле, — Завязал он с газетой тесьмой: Друг мой золото моет в артели, — Получил я сегодня письмо. Пишет он, что работа — не слишком… Словно лозунги клеит на дом: «Государство будёт с золотишком, А старатель будёт — с трудоднем!» Говорит: «Не хочу отпираться, Что поехал сюда за рублем…» Говорит: «Если чуть постараться, То вернуться могу королем!» Написал, что становится злее. «Друг, — он пишет, — запомни одно: Золотишко всегда тяжелее И всегда оседает на дно. Тонет золото — хоть с топорищем. Что ж ты скис, захандрил и поник? Не боись: если тонешь, дружище, — Значит, есть и в тебе золотник!» Пишет он второпях, без запинки: «Если грязь и песок над тобой — Знай: то жизнь золотые песчинки Отмывает живящей водой…» Он пугает меня: «Что ж не пишешь?! Знаю — тонешь, и знаю — хандра, — Всё же золото — золото, слышишь! — Люди бережно снимут с ковра…» Друг стоит на насосе и в метку Отбивает от золота муть. …Я письмо проглотил как таблетку — И теперь не боюсь утонуть! Становлюсь я упрямей, прямее, — Пусть бежит по колоде вода, — У старателей — всё лотерея, Но старатели будут всегда! 1969[150] ПОСЕЩЕНИЕ МУЗЫ,
ИЛИ ПЕСЕНКА ПЛАГИАТОРА
Я щас взорвусь, как триста тонн тротила, — Во мне заряд нетворческого зла: Меня сегодня Муза посетила, — Немного посидела и ушла! У ней имелись веские причины — Я не имею права на нытье, — Представьте: Муза… ночью… у мужчины! — Бог весть что люди скажут про нее. И все же мне досадно, одиноко: Ведь эта Муза — люди подтвердят! — Засиживалась сутками у Блока, У Пушкина жила не выходя. Я бросился к столу, весь нетерпенье, Но — господи помилуй и спаси — Она ушла, — исчезло вдохновенье И — три рубля: должно быть, на такси. Я в бешенстве мечусь, как зверь, по дому, Но бог с ней, с Музой, — я ее простил. Она ушла к кому-нибудь другому: Я, видно, ее плохо угостил. Огромный торт, утыканный свечами, Засох от горя, да и я иссяк, С соседями я допил, сволочами, Для Музы предназначенный коньяк. …Ушли года, как люди в черном списке, — Всё в прошлом, я зеваю от тоски. Она ушла безмолвно, по-английски, Но от нее остались две строки. Вот две строки — я гений, прочь сомненья, Даешь восторги, лавры и цветы: «Я помню это чудное мгновенье, Когда передо мной явилась ты»! 1969[151] * * *
И вкусы и запросы мои — странны, — Я экзотичен, мягко говоря: Могу одновременно грызть стаканы — И Шиллера читать без словаря. Во мне два Я — два полюса планеты, Два разных человека, два врага: Когда один стремится на балеты — Другой стремится прямо на бега. Я лишнего и в мыслях не позволю, Когда живу от первого лица, — Но часто вырывается на волю Второе Я в обличье подлеца. И я борюсь, давлю в себе мерзавца, — О, участь беспокойная моя! — Боюсь ошибки: может оказаться, Что я давлю не то второе Я. Когда в душе я раскрываю гранки На тех местах, где искренность сама, — Тогда мне в долг дают официантки И женщины ласкают задарма. Но вот летят к чертям все идеалы, Но вот я груб, я нетерпим и зол, Но вот сижу и тупо ем бокалы, Забрасывая Шиллера под стол. …А суд идет, весь зал мне смотрит в спину. Вы, прокурор, вы, гражданин судья, Поверьте мне: не я разбил витрину, А подлое мое второе Я. И я прошу вас: строго не судите, — Лишь дайте срок, но не давайте срок! — Я буду посещать суды как зритель И в тюрьмы заходить на огонек. Я больше не намерен бить витрины И лица граждан — так и запиши! Я воссоединю две половины Моей больной раздвоенной души! Искореню, похороню, зарою, — Очищусь, ничего не скрою я! Мне чуждо это ё мое второе, — Нет, это не мое второе Я! 1969[152] ОН НЕ ВЕРНУЛСЯ ИЗ БОЯ
Почему всё не так? Вроде — всё как всегда: То же небо — опять голубое, Тот же лес, тот же воздух и та же вода… Только — он не вернулся из боя. Мне теперь не понять, кто же прав был из нас В наших спорах без сна и покоя. Мне не стало хватать его только сейчас — Когда он не вернулся из боя. Он молчал невпопад и не в такт подпевал, Он всегда говорил про другое, Он мне спать не давал, он с восходом вставал, — А вчера не вернулся из боя. То, что пусто теперь, — не про то разговор: Вдруг заметил я — нас было двое… Для меня — будто ветром задуло костер, Когда он не вернулся из боя. Нынче вырвалась, словно из плена, весна. По ошибке окликнул его я: «Друг, оставь покурить!» — а в ответ — тишина… Он вчера не вернулся из боя. Наши мертвые нас не оставят в беде, Наши павшие — как часовые… Отражается небо в лесу, как в воде,— И деревья стоят голубые. Нам и места в землянке хватало вполне, Нам и время текло — для обоих… Всё теперь — одному, — только кажется мне — Это я не вернулся из боя. 1969[153] ПЕСНЯ О ЗЕМЛЕ
Кто сказал: «Все сгорело дотла, Больше в землю не бросите семя!»? Кто сказал, что Земля умерла? Нет, она затаилась на время! Материнства не взять у Земли, Не отнять, как не вычерпать моря. Кто поверил, что Землю сожгли? Нет, она почернела от горя. Как разрезы, траншеи легли, И воронки — как раны зияют. Обнаженные нервы Земли Неземное страдание знают. Она вынесет все, переждет, — Не записывай Землю в калеки! Кто сказал, что Земля не поет, Что она замолчала навеки?! Нет! Звенит она, стоны глуша, Изо всех своих ран, из отдушин, Ведь Земля — это наша душа, — Сапогами не вытоптать душу! Кто поверил, что Землю сожгли?! Нет, она затаилась на время… 1969[154] СЫНОВЬЯ УХОДЯТ В БОЙ
Сегодня не слышно биенье сердец — Оно для аллей и беседок. Я падаю, грудью хватая свинец, Подумать успев напоследок: «На этот раз мне не вернуться, Я ухожу — придет другой». Мы не успели оглянуться — А сыновья уходят в бой! Вот кто-то решив: после нас — хоть потоп, Как в пропасть шагнул из окопа. А я для того свой покинул окоп, Чтоб не было вовсе потопа. Сейчас глаза мои сомкнутся, Я крепко обнимусь с землей. Мы не успели оглянуться — А сыновья уходят в бой! Кто сменит меня, кто в атаку пойдет? Кто выйдет к заветному мóсту? И мне захотелось — пусть будет вон тот, Одетый во все не по росту. Я успеваю улыбнуться, Я видел, кто придет за мной. Мы не успели оглянуться — А сыновья уходят в бой! Разрывы глушили биенье сердец, Мое же — мне громко стучало, Что все же конец мой — еще не конец: Конец — это чье-то начало. Сейчас глаза мои сомкнутся, Я крепко обнимусь с землей. Мы не успели оглянуться — А сыновья уходят в бой! 1969[155] ТЕМНОТА
Темнота впереди — подожди! Там — стеною закаты багровые, Встречный ветер, косые дожди И дороги неровные. Там — чужие слова, там — дурная молва, Там ненужные встречи случаются, Там сгорела, пожухла трава И следы не читаются, — В темноте. Там проверка на прочность — бои, И закаты, и ветры с прибоями, — Сердце путает ритмы свои И стучит с перебоями. Там — чужие слова, там — дурная молва, Там ненужные встречи случаются, Там сгорела, пожухла трава И следы не читаются, — В темноте. Там и звуки и краски — не те, Только мне выбирать не приходится — Видно, нужен я там, в темноте, — Ничего — распогодится! Там — чужие слова, там — дурная молва, Там ненужные встречи случаются, Там сгорела, пожухла трава И следы не читаются, — В темноте. 1969[156] ПРО ЛЮБОВЬ В КАМЕННОМ ВЕКЕ
А ну отдай мой каменный топор! И шкур моих набедренных не тронь! Молчи, не вижу я тебя в упор, — Сиди вон и поддерживай огонь! Выгадывать не смей на мелочах, Не опошляй семейный наш уклад! Не убрана пещера и очаг, — Разбаловалась ты в матриархат! Придержи свое мнение: Я — глава, и мужчина — я! Соблюдай отношения Первобытнообщинныя! Там мамонта убьют — поднимут вой, Начнут добычу поровну делить… Я не могу весь век сидеть с тобой — Мне надо хоть кого-нибудь убить! Старейшины сейчас придут ко мне, — Смотри еще — не выйди голой к ним! В век каменный — и не достать камней, — Мне стыдно перед племенем моим! Пять бы жен мне — наверное, Разобрался бы с вами я! Но дела мои — скверные, Потому — моногамия. А всё — твоя проклятая родня! Мой дядя, что достался кабану, Когда был жив, предупреждал меня: Нельзя из людоедок брать жену! Не ссорь меня с общиной — это ложь, Что будто к тебе ктой-то пристает, — Не клевещи на нашу молодежь, Она — надежда наша и оплот! Ну что глядишь — тебя пока не бьют, — Отдай топор — добром тебя прошу! И шкуры — где? Ведь люди засмеют!.. До трех считаю, после — задушу! 1969[157] СЕМЕЙНЫЕ ДЕЛА В ДРЕВНЕМ РИМЕ
Как-то вечером патриции Собрались у Капитолия Новостями поделиться и Выпить малость алкоголия. Не вести ж бесед тверезыми! Марк-патриций не мытарился — Пил нектар большими дозами И ужасно нанектарился. И под древней под колонною Он исторг из уст проклятия: «Эх, с почтенною матрёною Разойдусь я скоро, братия! Она спуталась с поэтами, Помешалась на театрах — Так и шастает с билетами На приезжих гладиаторов! „Я, — кричит, — от бескультурия Скоро стану истеричкою!“ — В общем, злобствует как фурия, Поощряема сестричкою! Только цыкают и шикают… Ох, налейте снова мне „двойных“! Мне ж — рабы в лицо хихикают. На войну бы мне, да нет войны! Я нарушу все традиции — Мне не справиться с обеими, — Опускаюсь я, патриции, Дую горькую с плебеями! Я ей дом оставлю в Персии — Пусть берет сестру-мегерочку, — На отцовские сестерции Заведу себе гетерочку. У гетер хотя безнравственней, Но они не обезумели. У гетеры пусть все явственней, Зато родственники умерли. Там сумею исцелиться и Из запоя скоро выйду я!» …И пошли домой патриции, Марку пьяному завидуя. 1969[158] ПРО ЛЮБОВЬ В СРЕДНИЕ ВЕКА
Сто сарацинов я убил во славу ей — Прекрасной даме посвятил я сто смертей, — Но сам король — лукавый сир — затеял рыцарский турнир, — Я ненавижу всех известных королей! Вот мой соперник — рыцарь Круглого стола, — Чужую грудь мне под копье король послал. Но — в сердце нежное ее мое направлено копье, — Мне наплевать на королевские дела! Герб на груди его — там плаха и петля, Но будет дырка там, как в днище корабля. Он — самый первый фаворит, к нему король благоволит, — Но мне сегодня наплевать на короля! Король сказал: «Он с вами справится шаля! — И пошутил: — Пусть будет пухом вам земля!» Я буду пищей для червей — тогда он женится на ней, — Простит мне бог, я презираю короля! Вот подан знак — друг друга взглядом пепеля, Коней мы гоним, задыхаясь и пыля. Забрало поднято — изволь! Ах, как волнуется король!.. Но мне, ей-богу, наплевать на короля! Ну вот все кончено — пусть отдохнут поля, — Вот льется кровь его на стебли ковыля. Король от бешенства дрожит, но мне она принадлежит — Мне так сегодня наплевать на короля! …Но в замке счастливо мы не пожили с ней: Король в поход послал на сотни долгих дней, — Не ждет меня мой идеал, ведь он — король, а я — вассал, — И рано, видимо, плевать на королей! 1969[159] ПРО ЛЮБОВЬ В ЭПОХУ ВОЗРОЖДЕНИЯ
Может быть, выпив поллитру, Некий художник от бед Встретил чужую палитру И посторонний мольберт. Дело теперь за немногим — Нужно натуры живой, — Глядь — симпатичные ноги С гордой идут головой. Он подбегает к Венере: «Знаешь ли ты, говорят — Данте к своей Алигьери Запросто шастает в ад! Ада с тобой нам не надо — Холодно в царстве теней… Кличут меня Леонардо. Так раздевайся скорей! Я тебя — даже нагую — Действием не оскорблю, — Дай я тебя нарисую Или из глины слеплю!» Но отвечала сестричка: «Как же вам не ай-яй-яй! Честная я католичка — И несогласная я! Вот испохабились нынче — Так и таскают в постель! Ишь — Леонардо да Винчи — Тоже какой Рафаэль! Я не привыкла без чувства — Не соглашуся ни в жисть! Мало что ты — для искусства, — Спéрва давай-ка женись! Там и разденемся в спальной — Как у людей повелось… Мало что ты — гениальный! — Мы не глупее небось!» «Так у меня ж — вдохновенье, — Можно сказать, что экстаз!» — Крикнул художник в волненье… Свадьбу сыграли на раз. …Женщину с самого низа Встретил я раз в темноте, — Это была Мона Лиза — В точности как на холсте. Бывшим подругам в Сорренто Хвасталась эта змея: «Ловко я интеллигента Заполучила в мужья!..» Вкалывал он больше года — Весь этот длительный срок Все улыбалась Джоконда: Мол, дурачок, дурачок! …В песне разгадка дается Тайны улыбки, а в ней — Женское племя смеется Над простодушьем мужей! 1969[160] ОХОТА НА КАБАНОВ
Грязь сегодня еще непролазней, С неба мразь, словно бог без штанов, — К черту дождь — у охотников праздник: Им сегодня стрелять кабанов. Били в ведра и гнали к болоту, Вытирали промокшие лбы, Презирали лесов позолоту, Поклоняясь азарту пальбы. Егерей за кровожадность не пинайте, Вы охотников носите на руках, — Любим мы кабанье мясо в карбонате, Обожаем кабанов в окороках. Кабанов не тревожила дума: Почему и за что, как в плену, — Кабаны убегали от шума, Чтоб навек обрести тишину. Вылетали из ружей жаканы, Без разбору разя, наугад, — Будто радостно бил в барабаны Боевой пионерский отряд. Егерей за кровожадность не пинайте, Вы охотников носите на руках, — Любим мы кабанье мясо в карбонате, Обожаем кабанов в окороках. Шум, костер, и тушенка из банок, И «охотничья» водка — на стол. Только полз присмиревший подранок, Завороженно глядя на ствол. А потом — спирт плескался в канистре, Спал азарт, будто выигран бой: Снес подранку полчерепа выстрел — И рога протрубили отбой. Егерей за кровожадность не пинайте, Вы охотников носите на руках, — Любим мы кабанье мясо в карбонате, Обожаем кабанов в окороках. Мне сказали они про охоту, Над угольями тушу вертя: «Стосковались мы, видно, по фронту, — По атакам, да и по смертям. Это вроде мы снова в пехоте, Это вроде мы снова — в штыки, Это душу отводят в охоте Уцелевшие фронтовики…» Егерей за кровожадность не пинайте, Вы охотников носите на руках, — Любим мы кабанье мясо в карбонате, Обожаем кабанов в окороках. 1969[161] ПЕСНЯ О НОТАХ
Я изучил все ноты от и до, Но кто мне на вопрос ответит прямо? — Ведь начинают гаммы с ноты до И ею же заканчивают гаммы. Пляшут ноты врозь и с толком, Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока Разбросает их по полкам Чья-то дерзкая рука. Известно музыкальной детворе — Я впасть в тенденциозность не рискую, — Что занимает место нота ре На целый такт и на одну восьмую. Какую ты тональность ни возьми — Неравенством от звуков так и пышет: Одна и та же нота — скажем, ми, — Одна внизу, другая — рангом выше. Пляшут ноты врозь и с толком, Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока Разбросает их по полкам Чья-то дерзкая рука. За строфами всегда идет строфа — Как прежние, проходит перед взглядом, — А вот бывает, скажем, нота фа Звучит сильней, чем та же нота рядом. Вдруг затесался где-нибудь бемоль — И в тот же миг, как влез он беспардонно, Внушавшая доверье нота соль Себе же изменяет на полтона. Пляшут ноты врозь и с толком, Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока Разбросает их по полкам Чья-то дерзкая рука. Сел композитор, жажду утоля, И грубым знаком музыку прорезал, — И нежная как бархат нота ля Вдруг голос повышает до диеза. И наконец — Бетховена спроси — Без ноты си нет ни игры, ни пенья, — Возносится над всеми нота си И с высоты взирает положенья. Пляшут ноты врозь и с толком, Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока Разбросает их по полкам Чья-то дерзкая рука. Напрасно затевать о нотах спор: Есть и у них тузы и секретарши, — Считается, что в си-бемоль минор Звучат прекрасно траурные марши. А кроме этих подневольных нот, Еще бывают ноты-паразиты, — Кто их сыграет, кто их пропоет?.. Но с нами — бог, а с ними — композитор! Пляшут ноты врозь и с толком, Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока Разбросает их по полкам Чья-то дерзкая рука. 1969[162] ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ
Анатолию Гарагуле
Был шторм — канаты рвали кожу с рук, И якорная цепь визжала чертом, Пел ветер песню грубую, — и вдруг Раздался голос: «Человек за бортом!» И сразу — «Полный назад! Стоп машина! На воду шлюпки, помочь — Вытащить сукина сына Или, там, сукину дочь!» Я пожалел, что обречен шагать По суше, — значит, мне не ждать подмоги — Никто меня не бросится спасать, И не объявят шлюпочной тревоги. А скажут: «Полный вперед! Ветер в спину! Будем в порту по часам. Так ему, сукину сыну, — Пусть выбирается сам!» И мой корабль от меня уйдет — На нем, должно быть, люди выше сортом. Впередсмотрящий смотрит лишь вперед — Не видит он, что человек за бортом. Я вижу — мимо суда проплывают, Ждет их приветливый порт, — Мало ли кто выпадает С главной дороги за борт! Пусть в море меня вынесет, а там — Шторм девять баллов новыми деньгами, — За мною спустит шлюпку капитан — И обрету я почву под ногами. Они зацепят меня за одежду, — Значит, падать одетому — плюс, — В шлюпочный борт, как в надежду, Мертвою хваткой вцеплюсь. Я на борту — курс прежний, прежний путь — Мне тянут руки, души, папиросы, — И я уверен: если что-нибудь — Мне бросят круг спасательный матросы. Правда, с качкой у них перебор там, В штормы от вахт не вздохнуть, — Но человеку за бортом Здесь не дадут утонуть! 1969[163] ПИРАТСКАЯ
На судне бунт, над нами чайки реют! Вчера из-за дублонов золотых Двух негодяев вздернули на рею, — Но мало — нужно было четверых. Ловите ветер всеми парусами! К чему гадать, любой корабль — враг! Удача — миф, но эту веру сами Мы создали, поднявши черный флаг! Катился ком по кораблю от бака, Забыто все — и честь, и кутежи, — И, подвывая, может быть от страха, Они достали длинные ножи. Ловите ветер всеми парусами! К чему гадать, любой корабль — враг! Удача — миф, но эту веру сами Мы создали, поднявши черный флаг! Вот двое в капитана пальцем тычут: Достать его — и им не страшен черт! Но капитан вчерашнюю добычу При всей команде выбросил за бóрт. Ловите ветер всеми парусами! К чему гадать, любой корабль — враг! Удача — миф, но эту веру сами Мы создали, поднявши черный флаг! И вот волна, подобная надгробью, Все смыла, с горла сброшена рука… Бросайте ж зá борт все, что пахнет кровью, — Поверьте, что цена невысока! Ловите ветер всеми парусами! К чему гадать, любой корабль — враг! Удача — здесь, и эту веру сами Мы создали, поднявши черный флаг! 1969[164] * * *
Долго же шел ты в конверте, листок, — Вышли последние сроки! Но потому он и Дальний Восток, Что — далеко на востоке… Ждешь с нетерпеньем ответ ты — Весточку в несколько слов… Мы здесь встречаем рассветы Раньше на восемь часов. Здесь до утра пароходы ревут Средь океанской шумихи — Не потому его Тихим зовут, Что он действительно тихий. Ждешь с нетерпеньем ответ ты — Весточку в несколько слов… Мы здесь встречаем рассветы Раньше на восемь часов. Ты не пугайся рассказов о том, Будто здесь самый край света, — Сзади еще Сахалин, а потом — Круглая наша планета. Ждешь с нетерпеньем ответ ты — Весточку в несколько слов… Мы здесь встречаем рассветы Раньше на восемь часов. Что говорить — здесь, конечно, не рай, Но невмоготу переписка, — Знаешь что, милая, ты приезжай: Дальний Восток — это близко! Скоро получишь ответ ты — Весточку в несколько слов! Вместе бы встретить рассветы Раньше на восемь часов! 1969[165] ЦУНАМИ
Пословица звучит витиевато: Не восхищайся прошлогодним небом, — Не возвращайся — где был рай когда-то, И брось дурить — иди туда, где не был! Там что творит одна природа с нами! Туда добраться трудно и молве. Там каждый встречный — что ему цунами! — Со штóрмами в душе и в голове! Покой здесь, правда, ни за что не купишь — Но ты вернешься, говорят ребята, Наперекор пословице поступишь — Придешь туда, где встретил их когда-то! Здесь что творит одна природа с нами! Сюда добраться трудно и молве. Здесь иногда рождаются цунами И рушат все в душе и в голове! На море штиль, но в мире нет покоя — Локатор ищет цель за облаками. Тревога — если что-нибудь такое — Или сигнал: внимание — цунами! Я нынче поднимаю тост с друзьями! Цунами — равнодушная волна. Бывают беды пострашней цунами И — радости сильнее, чем она! 1969[166] * * *
Теперь я буду сохнуть от тоски И сожалеть, проглатывая слюни, Что недоел в Батуми шашлыки И глупо отказался от сулгуни. Пусть много говорил белиберды Наш тамада — вы тамаду не троньте, — За Родину был тост алаверды, За Сталина, — я думал — я на фронте. И вот уж за столом никто не ест И тамада над всем царит шерифом, — Как будто бы двадцатый с чем-то съезд Другой — двадцатый — объявляет мифом. Пил тамада за город, за аул И всех подряд хвалил с остервененьем, — При этом он ни разу не икнул — И я к нему проникся уваженьем. Правда, был у тамады Длинный тост алаверды За него — вождя народов, И за все его труды. Мне тамада сказал, что я — родной, Что если плохо мне — ему не спится, — Потом спросил меня: «Ты кто такой?» А я сказал: «Бандит и кровопийца». В умах царил шашлык и алкоголь, — Вот кто-то крикнул, что не любит прозы, Что в море не поваренная соль — Что в море человеческие слезы. Но вот конец — уже из рога пьют, Уже едят инжир и мандаринки, Которые здесь запросто растут, Точь-точь как те, которые на рынке. Обхвалены все гости, и пока Они не окончательно уснули — Хозяина привычная рука Толкает вверх бокал «Киндзмараули»… О как мне жаль, что я и сам такой: Пусть я молчал, но я ведь пил — не реже, — Что не могу я моря взять с собой И захватить все солнце побережья. 1969[167] * * *
Нет меня — я покинул Расею, — Мои девочки ходят в соплях! Я теперь свои семечки сею На чужих Елисейских полях. Кто-то вякнул в трамвае на Пресне: «Нет его — умотал наконец! Вот и пусть свои чуждые песни Пишет там про Версальский дворец». Слышу сзади — обмен новостями: «Да не тот! Тот уехал — спроси!..» «Ах не тот?!» — и толкают локтями, И сидят на коленях в такси. Тот, с которым сидел в Магадане, Мой дружок по гражданской войне — Говорит, что пишу ему: «Ваня! Скушно, Ваня, — давай, брат, ко мне!» Я уже попросился обратно — Унижался, юлил, умолял… Ерунда! Не вернусь, вероятно, — Потому что я не уезжал! Кто поверил — тому по подарку, — Чтоб хороший конец, как в кино: Забирай Триумфальную арку, Налетай на заводы Рено! Я смеюсь, умираю от смеха: Как поверили этому бреду?! — Не волнуйтесь — я не уехал, И не надейтесь — я не уеду! 1970[168] ВЕСЕЛАЯ ПОКОЙНИЦКАЯ
Едешь ли в поезде, в автомобиле Или гуляешь, хлебнувши винца, — При современном машинном обилье Трудно по жизни пройти до конца. Вот вам авария: в Замоскворечье Трое везли хоронить одного, — Все, и шофер, получили увечья, Только который в гробу — ничего. Бабы по найму рыдали сквозь зубы, Дьякон — и тот верхней ноты не брал, Громко фальшивили медные трубы, — Только который в гробу — не соврал. Бывший начальник — и тайный разбойник — В лоб лобызал и брезгливо плевал, Все приложились, — а скромный покойник Так никого и не поцеловал. Но грянул гром — ничего не попишешь, Силам природы на речи плевать, — Все разбежались под плиты и крыши, — Только покойник не стал убегать. Что ему дождь — от него не убудет, — Вот у живущих — закалка не та. Ну а покойники, бывшие люди, — Смелые люди и нам не чета. Как ни спеши, тебя опережает Клейкий ярлык, как отметка на лбу, — А ничего тебе не угрожает, Только когда ты в дубовом гробу. Можно в отдельный, а можно и в общий — Мертвых квартирный вопрос не берет, — Вот молодец этот самый — усопший — Вовсе не требует лишних хлопот. В царстве теней — в этом обществе строгом — Нет ни опасностей, нет ни тревог, — Ну а у нас — все мы ходим под богом, Только которым в гробу — ничего. Слышу упрек: «Он покойников славит!» Нет, — я в обиде на злую судьбу: Всех нас когда-нибудь ктой-то задавит, — За исключением тех, кто в гробу. 1970[169] * * *
Переворот в мозгах из края в край, В пространстве — масса трещин и смещений: В Аду решили черти строить рай Для собственных грядущих поколений. Известный черт с фамилией Черток — Агент из Рая — ночью, внеурочно Отстукал в Рай: в Аду черт знает что, — Что точно — он, Черток, не знает точно. Еще ввернул тревожную строку Для шефа всех лазутчиков Амура: «Я в ужасе, — сам Дьявол начеку, И крайне ненадежна агентура». Тем временем в Аду сам Вельзевул Потребовал военного парада, — Влез на трибуну, плакал и загнул: «Рай, только рай — спасение для Ада!» Рыдали черти и кричали: «Да! Мы рай в родной построим Преисподней! Даешь производительность труда! Пять грешников на нос уже сегодня!» «Ну что ж, вперед! А я вас поведу! — Закончил Дьявол. — С Богом! Побежали!» И задрожали грешники в Аду, И ангелы в Раю затрепетали. И ангелы толпой пошли к Нему — К тому, который видит все и знает, — А он сказал: «Мне наплевать на тьму!» — И заявил, что многих расстреляет. Что Дьявол — провокатор и кретин, Его возня и крики — всё не ново, — Что ангелы — ублюдки как один, И что Черток давно перевербован. «Не Рай кругом, а подлинный бедлам, — Спущусь на землю — там хоть уважают! Уйду от вас к людям ко всем чертям — Пущай меня вторично распинают!..» И он спустился. Кто он? Где живет?.. Но как-то раз узрели прихожане — На паперти у церкви нищий пьет. «Я Бог, — кричит, — даешь на пропитанье!» Конец печален (плачьте, стар и млад, — Что перед этим всем сожженье Трои!): Давно уже в Раю не рай, а ад, — Но рай чертей в Аду зато построен! 1970[170] РАЗВЕДКА БОЕМ
Я стою́, стою спиною к строю, — Только добровольцы — шаг вперед! Нужно провести разведку боем, — Для чего — да кто ж там разберет… Кто со мной? С кем идти? Так, Борисов… Так, Леонов… И еще этот тип Из второго батальона! Мы ползем, к ромашкам припадая, — Ну-ка, старшина, не отставай! Ведь на фронте два передних края: Наш, а вот он — их передний край. Кто со мной? С кем идти? Так, Борисов… Так, Леонов… Да, еще этот тип Из второго батальона! Проволоку грызли без опаски: Ночь — темно, и не видать ни зги. В двадцати шагах — чужие каски, — С той же целью — защитить мозги. Кто со мной? С кем идти? Так, Борисов… Так, Леонов.. Ой!.. Еще этот тип Из второго батальона. Скоро будет «Надя с шоколадом» — В шесть они подавят нас огнем, — Хорошо, нам этого и надо — С богом, потихонечку начнем! С кем обратно идти? Так, Борисов… Где Леонов?! Эй ты, жив? Эй ты, тип Из второго батальона! Пулю для себя не оставляю. Дзот накрыт и рассекречен дот… А этот тип, которого не знаю, Очень хорошо себя ведет. С кем в другой раз идти? Где Борисов? Где Леонов?.. Правда, жив этот тип Из второго батальона. …Я стою спокойно перед строем — В этот раз стою к нему лицом, — Кажется, чего-то удостоен, Награжден и назван молодцом. С кем в другой раз ползти? Где Борисов? Где Леонов? И парнишка затих Из второго батальона… 1970[171] * * *
Запомню, оставлю в душе этот вечер — Не встречу с друзьями, не праздничный стол: Сегодня я сам — самый главный диспетчер, И стрелки сегодня я сам перевел. И пусть отправляю составы в пустыни, Где только барханы в горячих лучах, — Мои поезда не вернутся пустыми, Пока мой оазис еще не зачах. Свое я отъездил, и даже сверх нормы, — Стою, вспоминаю, сжимая флажок, Как мимо меня проносились платформы И реки — с мостами, которые сжег. Теперь отправляю составы в пустыни, Где только барханы в горячих лучах, — Мои поезда не вернутся пустыми, Пока мой оазис еще не зачах. Они без меня понесутся по миру — Я рук не ломаю, навзрыд не кричу, — А то мне навяжут еще пассажиров — Которых я вовсе сажать не хочу. Итак, я отправил составы в пустыни, Где только барханы в горячих лучах, — Мои поезда не вернутся пустыми, Пока мой оазис еще не зачах. Растаяли льды, километры и годы — Мой первый состав возвратился назад, — Он мне не привез драгоценной породы, Но он — возвратился, и рельсы гудят. Давай постоим и немного остынем: Ты весь раскален — ты не встретил реки. Я сам не поехал с тобой по пустыням — И вот мой оазис убили пески. 1970[172] ПРО ДВУХ ГРОМИЛОВ —
БРАТЬЕВ ПРОВА И НИКОЛАЯ
Как в селе Большие Вилы, Где еще сгорел сарай, Жили-были два громилы Огромадной жуткой силы — Братья Пров и Николай. Николай — что понахальней — По ошибке лес скосил, Ну а Пров — в опочивальни Рушил стены — и входил. Как братья́ не вяжут лыка, Пьют отвар из чаги — Все от мала до велика Прячутся в овраге. В общем, лопнуло терпенье, — Ведь добро — свое, не чье, — Начинать вооруженье И идти на усмиренье Порешило мужичье. Николай — что понахальней, — В тот момент быка ломал, Ну а Пров в какой-то спальне С маху стену прошибал. «Эй, братан, гляди — ватага, — С кольями, да слышь ли, — Чтой-то нынче из оврага Рановато вышли!» Неудобно сразу драться — Наш мужик так не привык, — Стали прежде задираться: «Для чего, скажите, братцы, Нужен вам безрогий бык?!» Николаю это странно: «Если жалко вам быка — С удовольствием с братаном Можем вам намять бока!» Где-то в поле замер заяц, Постоял — и ходу… Пров ломается, мерзавец, Сотворивши шкоду. «Ну-ка, кто попробуй вылезь — Вмиг разделаюсь с врагом!» Мужики перекрестились — Всей ватагой навалились: Кто — багром, кто — батогом. Николай, печась о брате, Первый натиск отражал, Ну а Пров укрылся в хате И оттуда хохотал. От могучего напора Развалилась хата, — Пров оттяпал ползабора Для спасенья брата. «Хватит, брат, обороняться — Пропадать так пропадать! Коля, нечего стесняться, — Колья начали ломаться, — Надо, Коля, нападать!» По мужьям да по ребятам Будут бабы слезы лить… Но решили оба брата С наступленьем погодить. «Гляди в оба, братéнь, — Со спины заходят!» «Может, оборотень?» «Не похоже вроде!» Дело в том, что к нам в селенье Напросился на ночлег — И остался до Успенья, А потом — на поселенье Никчемушный человек. И сейчас вот из-за крика Ни один не услыхал: Этот самый горемыка Чтой-то братьям приказал. Кровь уже лилась ручьями,— Так о чем же речь-то? «Бей братьёв!» — Но вдруг с братьями Сотворилось нечто: Братьев как бы подкосило — Стали братья отступать — Будто вмиг лишились силы… Мужичье их попросило Больше бед не сотворять. …Долго думали-гадали, Что блаженный им сказал, — Как затылков ни чесали — Ни один не угадал. И решили: он заклятьем Обладает, видно… Ну а он сказал лишь: «Братья, Как же вам не стыдно!» 1970[173] СТРАННАЯ СКАЗКА
В Тридевятом государстве (Трижды девять — двадцать семь) Все держалось на коварстве — Без проблем и без систем. Нет того чтобы сам — воевать, — Стал король втихаря попивать, Расплевался с королевой, Дочь оставил старой девой, — А наследник пошел воровать. В Тридесятом королевстве (Трижды десять — тридцать, что ль?) В добром дружеском соседстве Жил еще один король. Тишь да гладь, да спокойствие там, — Хоть король был отъявленный хам, Он прогнал министров с кресел, Оппозицию повесил — И скучал от тоски по делам. В Триодиннадцатом царстве (То бишь — в царстве Тридцать три) Царь держался на лекарстве: Воспалились пузыри. Был он — милитарист и вандал, — Двух соседей зазря оскорблял — Слал им каждую субботу Оскорбительную ноту, — Шел на международный скандал. В Тридцать третьем царь сказился: Не хватает, мол, земли,— На соседей покусился — И взбесились короли: «Обуздать его, смять!» — только глядь — Нечем в Двадцать седьмом воевать, А в Тридцатом — полководцы Все утоплены в колодце И вассалы восстать норовят… 1970[174] ПЕСЕНКА КИНОАКТЕРА
Словно в сказке, на экране — И не нужен чародей — В новом фильме вдруг крестьяне Превращаются в князей! То купец — то неимущий, То добряк — а то злодей, — В жизни же — почти непьющий И отец восьми детей. Мальчишки, мальчишки бегут по дворам, Загадочны и голосисты. Скорее! Спешите! Приехали к вам Живые киноартисты! Но для нашего для брата, Откровенно говоря, Иногда сыграть солдата Интересней, чем царя. В жизни всё без изменений, А в кино: то бог — то вор, — Много взлетов и падений Испытал киноактер. Мальчишки, мальчишки бегут по дворам, Загадочны и голосисты. Скорее! Спешите! Приехали к вам Живые киноартисты! Сколько версий, сколько спора Возникает тут и там! Знают про киноактера Даже больше, чем он сам. И повсюду обсуждают, И со знаньем говорят — Сколько в месяц получает И в который раз женат. Мальчишки, мальчишки — не нужно реклам — Загадочны и голосисты. Спешите! Скорее! Приехали к вам Живые киноартисты! Хватит споров и догадок — Дело поважнее есть. Тем, кто до сенсаций падок, Вряд ли интересно здесь. Знаете, в кино эпоха Может пролететь за миг. Люди видят нас, но — плохо То, что мы не видим их. Вот мы и спешим к незнакомым друзьям — И к взрослым и к детям,— На вас посмотреть, — все, что хочется вам, Спросите — ответим! 1970[175] * * *
Комментатор из своей кабины Кроет нас для красного словца, — Но недаром клуб «Фиорентины» Предлагал мильон за Бышовца. Что ж, Пеле как Пеле, Объясняю Зине я, Ест Пеле крем-брюле, Вместе с Жаирзинио. Муром занялась прокуратура, — Что ему — реклама! — он и рад. Здесь бы Мур не выбрался из МУРа — Если б был у нас чемпионат. Я сижу на нуле, — Дрянь купил жене — и рад. А у Пеле — «шевроле» В Рио-де-Жанейро. Может, не считает и до ста он, — Но могу сказать без лишних слов: Был бы глаз второй бы у Тостао — Он вдвое больше б забивал голов. Что ж, Пеле как Пеле, Объясняю Зине я, Ест Пеле крем-брюле, Вместе с Жаирзинио. Я сижу на нуле, — Дрянь купил жене — и рад. А у Пеле — «шевроле» В Рио-де-Жанейро. 1970[176] ПЕСЕНКА ПРО ПРЫГУНА В ВЫСОТУ
Разбег, толчок… И стыдно подыматься: Во рту опилки, слезы из-под век, — На рубеже проклятом два двенадцать Мне планка преградила путь наверх. Я признáюсь вам как на духу: Такова вся спортивная жизнь, — Лишь мгновение ты наверху — И стремительно падаешь вниз. Но съем плоды запретные с древа я, И за хвост подергаю славу я. У кого толчковая — левая, А у меня толчковая — правая! Разбег, толчок… Свидетели паденья Свистят и тянут за ноги ко дну. Мне тренер мой сказал без сожаленья: «Да ты же, парень, прыгаешь в длину! У тебя — растяженье в паху; Прыгать с правой — дурацкий каприз, — Не удержишься ты наверху — Ты стремительно падаешь вниз». Но, задыхаясь словно от гнева я, Объяснил толково я: главное, Что у них толчковая — левая, А у меня толчковая — правая! Разбег, толчок… Мне не догнать канадца — Он мне в лицо смеется на лету! Я снова планку сбил на два двенадцать — И тренер мне сказал напрямоту, Что — начальство в десятом ряду, И что мне прополощут мозги, Если враз, в сей же час не сойду Я с неправильной правой ноги. Но лучше выпью зелье с отравою, Я над собою что-нибудь сделаю — Но свою неправую правую Я не сменю на правую левую! Трибуны дружно начали смеяться — Но пыл мой от насмешек не ослаб: Разбег, толчок, полет… И два двенадцать — Теперь уже мой пройденный этап! Пусть болит моя травма в паху, Пусть допрыгался до хромоты, — Но я все-таки был наверху — И меня не спихнуть с высоты! Я им всем показал «ху из ху», — Жаль, жена подложила сюрприз: Пока я был на самом верху — Она с кем-то спустилася вниз… Но съел плоды запретные с древа я, И за хвост подергал все же славу я, — Пусть у них толчковая — левая, Но моя толчковая — правая! 1970[177] БЕГ ИНОХОДЦА
Я скачу, но я скачу иначе, — По камням, по лужам, по росе. Бег мой назван иноходью — значит: По-другому, то есть — не как все. Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне — Но не под седлом и без узды! Мне сегодня предстоит бороться, — Скáчки! — я сегодня фаворит. Знаю, ставят все на иноходца, — Но не я — жокей на мне хрипит! Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды… Я согласен бегать в табуне — Но не под седлом и без узды! Нет, не будут золотыми горы — Я последним цель пересеку: Я ему припомню эти шпоры — Засбою, отстану на скаку!.. Колокол! Жокей мой «на коне» — Он смеется в предвкушенье мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, — Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею — Я прийти не первым не могу! Что же делать? Остается мне — Вышвырнуть жокея моего И бежать, как будто в табуне, — Под седлом, в узде, но — без него! Я пришел, а он в хвосте плетется — По камням, по лужам, по росе… Я впервые не был иноходцем — Я стремился выиграть, как все! 1970[178] * * *
Я несла свою Беду по весеннему по льду, — Обломился лед — душа оборвáлася — Камнем пóд воду пошла,— а Беда — хоть тяжела, А за острые края задержалася. И Беда с того вот дня ищет пó свету меня, — Слухи ходят — вместе с ней — с Кривотолками. А что я не умерла — знала голая ветла И еще — перепела с перепелками. Кто ж из них сказал ему, господину моему, — Только — выдали меня, проболталися, — И, от страсти сам не свой, он отправился за мной, Ну а с ним — Беда с Молвой увязалися. Он настиг меня, догнал — обнял, на руки поднял, — Рядом с ним в седле Беда ухмылялася. Но остаться он не мог — был всего один денек, — А Беда — на вечный срок задержалася… 1970[179] БАНЬКА ПО-ЧЕРНОМУ
Копи! Ладно, мысли свои вздорные копи! Топи! Ладно, баню мне по-черному топи! Вопи! Все равно меня утопишь, но — вопи!.. Топи! Только баню мне как хочешь натопи. Ох, сегодня я отмаюсь, эх, освоюсь! Но сомневаюсь, что отмоюсь! Не спи! Где рубаху мне по пояс добыла?! Топи! Ох, сегодня я отмоюсь добела! Кропи! В бане стены закопченные кропи! Топи! Слышишь, баню мне по-черному топи! Ох, сегодня я отмаюсь, эх, освоюсь! Но сомневаюсь, что отмоюсь! Кричи! Загнан в угол зельем, словно гончей — лось. Молчи! У меня давно похмелье кончилось. Терпи! Ты ж сама по дури прóдала меня! Топи! Чтоб я чист был, как щенок, к исходу дня! Ох, сегодня я отмаюсь, эх, освоюсь! Но сомневаюсь, что отмоюсь! Купи! Хоть кого-то из охранников купи! Топи! Слышишь, баню ты мне раненько топи! Вопи! Все равно меня утопишь, но — вопи!.. Топи! Эту баню мне как хочешь, но — топи! Ох, сегодня я отмаюсь, эх, освоюсь! Но сомневаюсь, что отмоюсь! <1970>[180] МАРШ ШАХТЕРОВ
Не космос — метры грунта надо мной, И в шахте не до праздничных процессий, — Но мы владеем тоже внеземной — И самою земною из профессий! Любой из нас — ну чем не чародей?! Из преисподней наверх уголь мечем. Мы топливо отнимем у чертей — Свои котлы топить им будет нечем! Взорвано, уложено, сколото Черное надежное золото. Да, сами мы — как дьяволы — в пыли, Зато наш поезд не уйдет порожний. Терзаем чрево матушки-Земли — Но на земле теплее и надежней. Вот вагонетки, душу веселя, Проносятся как в фильме о погонях, — И шуточку «Даешь стране угля!» Мы чувствуем на собственных ладонях. Взорвано, уложено, сколото Черное надежное золото. Ворóнками изрытые поля Не позабудь — и оглянись во гневе, — Но нас, благословенная Земля, Прости за то, что роемся во чреве. Не бойся заблудиться в темноте И захлебнуться пылью — не один ты! Вперед и вниз! Мы будем на щите — Мы сами рыли эти лабиринты! Взорвано, уложено, сколото Черное надежное золото. Зима 1970/71[181]
Об авторе иллюстраций
МИХАИЛ ЗЛАТКОВСКИЙРодился в 1944 году в деревне Христофоровка Тамбовской области. Осенью 1945 года семья переехала в Польшу в г. Легница, к месту военной службы отца в Северной группе войск[182]. Здесь прошло детство до 1951 года, когда началось знакомство с дворовыми законами Бутырского хутора, Соломенной сторожки, Марьиной рощи.
После окончания Московского инженерно-физического института пытался безуспешно полюбить ядерную физику. В 1972 году вернулся к любимому детскому занятию — рисованию.
Основные работы в прикладной графике: оформление книг и журналов, иллюстрация, плакат, карикатура, станковая графика, анимационное и документальное кино. Был художественным редактором журнала «Химия и жизнь», позже — главным художником журнала «Природа и человек».
Лауреат около семидесяти международных и всесоюзных выставок, конкурсов карикатуры, плаката, фестивалей анимационного кино. Среди наград — единственная в стране Гран-при в Монреале и Гран-при в Габрово, первые премии в Турции, Италии, трижды — в Бельгии. Персональные выставки в Польше, Бельгии, Италии, ФРГ и Западном Берлине. Работы находятся в музеях и частных коллекциях.
Член Союза художников и Союза журналистов СССР.
Об иллюстрацияхВсе сразу: и невтерпеж показать свои рисунки ВВ (он и храм, и шкала исчисления, и размерности совести, таланта), и — «что показывать-то?» — сам себе судия, сам ведаю, что творю. Ко всему прочему, претило становиться в очередь к знаменитости.
И все же — невмоготу показать и показаться, уж очень тоскливо одиночество. Несколько раз пытался всучить рисунки ВВ после его концертов. Куда там! Тот, прокричав напоследок про порванный парус, резко развернувшись, уходил чуть не по осевой. По маминому телефону редкие «ту-ту» и всегдашнее «не знаю, когда будет».
Однако стало известно, что ВВ въехал в свою квартиру на Малой Грузинской. В первый же раз везет — открыл дверь сам — серенький, маленький: «Заходи!» Так и не осмелившись впереться татарином в квартиру, сунул пакет рисунков: «Вот мой паспорт. Если будет интересно — позвонѝте…»
На следующий день знакомый голос: «Паспорт изучил. Не фальшивый. Есть пяток минут. Давай сюда!»
Бежал, летел, подгоняя лифт… суетливо и во что бы то ни стало не роняя достоинства, выпил кружку ненашенского чая, успев только и сказать: «Володя, боялся опоздать… извините за докучливость… боялся не показать рисунки… боялся, что Вас не будет… вообще!» — «Вот и успел… Еще поживем… Заходи, если будешь рядом…»
Часто оказывался рядом (в доме горком графиков) — и каждый раз с тайным умыслом зайти, позвонить. Старался не с пустыми руками — приносил новые работы, свои самиздатовские книжки, уговаривал провезти через кордон рисунки (почта тогда отказывала художникам в участии).
Бывало, ВВ в сердцах бросит: «Вот черт, а я только-только нащупал такую же тему. Но теперь — нет… ты уже все сказал» (это про «знамя-лабиринт»), но чаще: «Э, почти как у меня… вот, только что закончил, дарю первое исполнение…» («Homo sapiens…»).
«Ну, что тебе далось это звание, что тебе? Тебе! Эти жалкие подачки!» — все в один голос. Но при всей исключительности его популярности остро и потаенно переживал отсутствие атрибутов официального признания: «Нет, нет и нет — хочу! Надо! Ну, книгу-книжонку! — не могут — не хотят, плакатик бы хоть, концерт объявить! А то — втихаря, татем шмыгаешь на сцену и обратно…» В другой раз: «Ехал сейчас… Вон у этого… у этой… какой уже по счету, во всю стену, плакатище! Эх!» — «Не скули, будет тебе белка, будет и свисток — будет тебе плакат, завтра же и будет!» Не на другой день, через неделю привез ему его первый плакат. Очень обиделся, что стрелка динамометра-сердца покатывала всего лишь на четверочку — «неужели я на „отл.“ не вытягиваю?! Это мне насовсем? Оставь, привыкну…».
Так началась многолетняя серия плакатов не для печати — только ему, компенсировать, казалось бы, естественную но, невозможную для него вещь, в то время столь необходимую и обязательную для актера, певца, поэта, — плакат для Владимира Высоцкого.
Что-то делалось — придумывалось специально для ВВ, в каких-то картонах использовались самостоятельные идеи и рисунки, уже существовавшие. Сразу отказавшись от банального портретирования (что нового может сказать «фотка» кроме эффекта узнавания), можно было использовать любые идеи, бесцельно-бездельно копящиеся без социального заказа. А тут сами себе и поставили заказ! Рисуй — не хочу, тот самый плакат, о работе в котором так мечтал и получить которую в те времена в «Агитплакате» и «Плакате» было невозможно, не перечеркнув себя полностью.
Этими картонами с переходящей из листа в лист ошибочной надписью — «Поёт поэт…» — для ВВ была создана (конечно, суррогатно, в домашних условиях) абсолютно новая, так мечтаемая и необходимая среда обитания заказчика, работодателя, оценщика, обладателя оригинала. Как все это нужно: разворачивание картона, малый худсовет — сам ВВ, кто-то из знакомых-приятелей — и большой худсовет — мнения десятков проходящих через квартиру, даже выставки, свои, домашние!
Не все принимал безоговорочно, иногда по делу возражал, порой просто капризничал, но… имел право — ЕГО плакаты…
Вдруг, как всегда — вдруг, появилась возможность полулегально, без цензуры, из-под полы напечатать тираж. И как я ни отказывался, торжественно (больше всего это надо было самому ВВ) заплатил 200 рублей, все-таки заставив пририсовать в уголочке свое лицо. Через месяц стало известно, что весь тираж без прогона черной краски (мастера не успели — кто-то заложил) пустили под нож…
Важно было для ВВ и то, что эти плакаты только для него: «А ты другим делал? делаешь? будешь делать?…А вот сейчас с тобой будет разговаривать NN; кажется, что-то будет просить… отнесись хорошо, помоги». И после ответа понимающе-раздосадованным голосом (а рвалось наружу злорадно-гордое удовольствие! но актер был великий!): «Вот видишь, я же говорил, что он откажет! Да, такой, странноватый… только для меня и делает. При чем тут деньги — за так!»
Попривыкнув к плакатам, как-то: «А книжку — слабо?! Конечно, нигде не выйдет — просить не могу, но… вдруг уже думал?» Не только думал, делал УЖЕ. Разбирался потом в эскизах… удрученно: «Нет, про меня ни слова, сплошная твоя опять отсебятина… Однако спасибо и за это: спасибо, что так видишь мои „Смотрины“».
И опять его где-то достали: «У NN вон пишут сороковой Золотой диск!» Так сказал, в никуда… в сердцах сорвалось…
Доставали бронзу, пилили, точили, строгали, полировали — получилось даже лучше, только что не из золота. Торжественное вручение с заднего сиденья его машины, врасплох: «За выдающиеся заслуги… в ознаменование…? И чтоб больше не ныл! На!»
Был еще домовой номерной знак с улицей его имени, при жизни чтоб: «Колея Высоцкого», с лампочкой-фигой посередине. И снова рад-радешенек, пацаном с наконец-таки подаренным пугачом, но виду — ни-ни!
А плакаты жили сами по себе — несколько раз висели на той же Малой Грузинской, в подвале на выставках. Уже после кончины ВВ были тайком протащены в театр на полгодовщину и прибиты к стене. Говорят, что часа три провисели — никто никак не мог разобраться: «Кто же разрешил?..» Сняли, сорвали… Потом — простояли несколько месяцев в любимовском кабинете, смотрели их все подряд… Еще несколько выставок — стали теряться, ветшать…
В день похорон, поздно заполночь просматривал я папку эскизов, сделанных уже в виде плакатов, еще не реализованных… Пересчитывал — всего их оказалось сорок два… тоже 42, как и его лет! Наивно и с пьяных поминок плакал: — Надо Было Сделать Еще Штук Хоть бы Двадцать — Тридцать? Может, и прожил бы ВВ дольше! А?
В этих двух томах собрались вместе некоторые плакаты, оригинальные и восстановленные из числа тех, что могу опубликовать, да еще рисунки тех лет, которые нравились Володе.
Михаил Златковский
