ПЕСНЯ О ВЕЩЕЙ КАССАНДРЕ
Долго Троя в положении осадном Оставалась неприступною твердыней, Но троянцы не поверили Кассандре, — Троя, может быть, стояла б и поныне. Без умолку безумная девица Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!» Но ясновидцев — впрочем, как и очевидцев — Во все века сжигали люди на кострах. И в ночь, когда из чрева лошади на Трою Спустилась смерть, как и положено, крылата, Над избиваемой, безумною толпою Кто-то крикнул: «Это ведьма виновата!» Без умолку безумная девица Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!» Но ясновидцев — впрочем, как и очевидцев — Во все века сжигали люди на кострах. И в эту ночь, и в эту смерть, и в эту смуту, Когда сбылись все предсказания на славу, Толпа нашла бы подходящую минуту, Чтоб учинить свою привычную расправу. Без устали безумная девица Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!» Но ясновидцев — впрочем, как и очевидцев — Во все века сжигали люди на кострах. Конец простой — хоть не обычный, но досадный: Какой-то грек нашел Кассандрину обитель, — И начал пользоваться ей не как Кассандрой, А как простой и ненасытный победитель. Без умолку безумная девица Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!» По ясновидцев — впрочем, как и очевидцев — Во все века сжигали люди на кострах. 1967[104] СЛУЧАЙ НА ШАХТЕ
Сидели пили вразнобой «Мадеру», «старку», «зверобой» — И вдруг нас всех зовут в забой, до одного: У нас — стахановец, гагановец, Загладовец, — и надо ведь, Чтоб завалило именно его. Он — в прошлом младший офицер, Его нам ставили в пример, Он был как юный пионер — всегда готов, — И вот он прямо с корабля Пришел стране давать угля, — А вот сегодня — наломал, как видно, дров. Спустились в штрек, и бывший зэк — Большого риска человек — Сказал: «Беда для нас для всех, для всех одна: Вот раскопаем — он опять Начнет три нормы выполнять, Начнет стране угля давать — и нам хана. Так что, вы, братцы, — не стараться, А поработаем с прохладцей — Один за всех и все за одного». …Служил он в Таллинне при Сталине — Теперь лежит заваленный, — Нам жаль по-человечески его… 1967[105] ОЙ, ГДЕ БЫЛ Я ВЧЕРА
Ой, где был я вчера — не найду, хоть убей! Только помню, что стены — с обоями, Помню — Клавка была, и подруга при ей, — Целовался на кухне с обоими. А наутро я встал — Мне давай сообщать, Что хозяйку ругал, Всех хотел застращать, Будто голым скакал, Будто песни орал, А отец, говорил, У меня — генерал! А потом рвал рубаху и бил себя в грудь, Говорил, будто все меня продали, И гостям, говорят, не давал продыхнуть — Донимал их своими аккордами. А потом кончил пить — Потому что устал, — Начал óб пол крушить Благородный хрусталь, Лил на стены вино, А кофейный сервиз, Растворивши окно, Взял да выбросил вниз. И никто мне не мог даже слова сказать. Но потом потихоньку оправились, — Навалились гурьбой, стали руки вязать, И в конце уже — все позабавились. Кто — плевал мне в лицо, А кто — водку лил в рот, А какой-то танцор Бил ногами в живот… Молодая вдова, Верность слову храня, — Ведь живем однова — Пожалела меня. И бледнел я на кухне разбитым лицом, Делал вид, что пошел на попятную. «Развяжите, — кричал, — да и дело с концом!» Развязали, — но вилки попрятали. Тут вообще началось — Не опишешь в словах,— И откуда взялось Столько силы в руках! — Я как раненый зверь Напоследок чудил: Выбил окна и дверь И балкон уронил. Ой, где был я вчера — не найду днем с огнем! Только помню, что стены — с обоями, — И осталось лицо — и побои на нем, — Ну куда теперь выйти с побоями! …Если правда оно — Ну хотя бы на треть, — Остается одно: Только лечь помереть! Хорошо, что вдова Все смогла пережить, Пожалела меня — И взяла к себе жить. 1967[106] ПЕСНЯ ПРО ПРАВОГО ИНСАЙДА
Мяч затаился в стриженой траве. Секунда паузы на поле и в эфире… Они играют по системе «дубль-ве», — А нам плевать, у нас — «четыре-два-четыре». Ох инсайд! Для него — что футбол, что балет, И всегда он играет по правому краю, — Справедливости в мире и на поле нет — Потому я всегда только слева играю. Мяч затаился в стриженой траве. Секунда паузы на поле и в эфире… Они играют по системе «дубль-ве»,— А нам плевать, у нас — «четыре-два-четыре». Вот инсайд гол забил, получив точный пас. Я хочу, чтоб он встретился мне на дороге, — Не могу: меня тренер поставил в запас, А ему сходят с рук перебитые ноги. Мяч затаился в стриженой траве. Секунда паузы на поле и в эфире… Они играют по системе «дубль-ве»,— А нам плевать, у нас — «четыре-два-четыре». Ничего! Я немножечко повременю, И пускай не дают от команды квартиру — Догоню, я сегодня его догоню, — Пусть меня не заявят на первенство миру. Мяч затаился в стриженой траве, Секунда паузы на поле и в эфире… Они играют по системе «дубль-ве», — А нам плевать, у нас — «четыре-два-четыре». Ничего! После матча его подожду — И тогда побеседуем с ним без судьи мы, — Пропаду, чует сердце мое — попаду Со скамьи запасных на скамью подсудимых. Мяч затаился в стриженой траве, Секунда паузы на поле и в эфире… Они играют по системе «дубль-ве», — А нам плевать, у нас — «четыре-два-четыре». 1967, ред. 1968[107] * * *
У нас вчера с позавчера шла спокойная игра — Козырей в колоде каждому хватало, И сходились мы на том, что, оставшись при своем, Расходились, а потом — давай сначала! Но вот явились к нам они — сказали «Здрасьте!». Мы их не ждали, а они уже пришли… А в колоде как-никак — четыре масти, — Они давай хватать тузы и короли! И пошла у нас с утра неудачная игра, — Не мешайте и не хлопайте дверями! И шерстят они нас в пух — им успех, а нам испуг, — Но тузы — они ведь бьются козырями! А вот явились к нам они — сказали «Здрасьте!». Мы их не ждали, а они уже пришли… А в колоде как-никак — четыре масти, — И им достались все тузы и короли! Шла неравная игра — одолели шулера, — Карта прет им, ну а нам — пойду покличу! Зубы щелкают у них — видно, каждый хочет вмиг Кончить дело — и начать делить добычу. А вот явились к нам они — сказали «Здрасьте!». Мы их не ждали, а они уже пришли… А в колоде как-никак — четыре масти, — И им достались все тузы и короли! Только зря они шустры — не сейчас конец игры! Жаль, что вечер на дворе такой безлунный!.. Мы плетемся наугад, нам фортуна кажет зад, — Но ничего — мы рассчитаемся с фортуной! И вот явились к нам они — сказали «Здрасьте!». Мы их не ждали, а они уже пришли… Но в колоде все равно — четыре масти, — И нам достанутся тузы и короли! 1967[108] АИСТЫ
Небо этого дня — ясное, Но теперь в нем — броня лязгает. А по нашей земле — гул стоит, И деревья в смоле — грустно им. Дым и пепел встают как кресты, Гнезд по крышам не вьют аисты, Колос — в цвет янтаря, — успеем ли? Нет! Выходит, мы зря сеяли. Что ж там, цветом в янтарь, светится? Это в поле пожар мечется. Разбрелись все от бед в стороны… Певчих птиц больше нет — вóроны! И деревья в пыли к осени. Те, что песни могли, — бросили. — И любовь не для нас, — верно ведь, Что нужнее сейчас ненависть? Дым и пепел встают как кресты, Гнезд по крышам не вьют аисты. Лес шумит, как всегда, кронами, А земля и вода — стонами. Но нельзя без чудес — аукает Довоенными лес звуками. Побрели все от бед на восток, Певчих птиц больше нет, нет аистов. Воздух звуки хранит разные, Но теперь в нем — гремит, лязгает. Даже цокот копыт — топотом, Если кто закричит — шепотом. Побрели все от бед на восток, — И над крышами нет аистов… 1967[109] ЛУКОМОРЬЯ БОЛЬШЕ НЕТ
Антисказка Лукоморья больше нет, От дубов простыл и след, — Дуб годится на паркет — так ведь нет: Выходили из избы Здоровенные жлобы — Порубили все дубы на гробы. Ты уймись, уймись, тоска, У меня в груди! Это — только присказка, Сказка — впереди. Распрекрасно жить в домах На куриных на ногах, Но явился всем на страх вертопрах, — Добрый молодец он был — Бабку Ведьму подпоил, Ратный подвиг совершил, дом спалил. Тридцать три богатыря Порешили, что зазря Берегли они царя и моря, — Кажный взял себе надел — Кур завел — и в ём сидел, Охраняя свой удел не у дел. Ободрав зеленый дуб, Дядька ихний сделал сруб, С окружающими туп стал и груб, — И ругался день деньской Бывший дядька их морской, Хоть имел участок свой под Москвой. Здесь и вправду ходит Кот, — Как направо — так поет, Как налево — так загнет анекдот, — Но, ученый сукин сын, Цепь златую снес в торгсин И на выручку — один — в магазин. Как-то раз за божий дар Получил он гонорар, — В Лукоморье перегар — на гектар! Но хватил его удар, — Чтоб избегнуть божьих кар, Кот диктует про татар мемуар. И Русалка — вот дела! — Честь недолго берегла — И однажды, как смогла, родила, — Тридцать три же мужука Не желают знать сынка, — Пусть считается пока — сын полка. Как-то раз один Колдун — Врун, болтун и хохотун — Предложил ей как знаток дамских струн: Мол, Русалка, все пойму И с дитем тебя возьму, — И пошла она к ему как в тюрьму. Бородатый Черномор — Лукоморский первый вор — Он давно Людмилу спер, — ох, хитер! Ловко пользуется, тать, Тем, что может он летать: Зазеваешься — он хвать! — и тикать. А коверный самолет Сдан в музей в запрошлый год — Любознательный народ так и прет! Без опаски старый хрыч Баб ворует, хнычь не хнычь, — Ох, скорей ему накличь паралич! Нету мочи, нету сил, — Леший как-то недопил — Лешачиху свою бил и вопил: «Дай рубля, прибью а то, — Я добытчик али кто?! А не дашь — тады пропью долото!» «Я ли ягод не носил?! — Снова Леший голосил. — А коры по скольку кил приносил! Надрывался — издали, Всё твоей забавы для, — Ты ж жалеешь мне рубля — ах ты тля!» И невиданных зверей, Дичи всякой — нету ей: Понаехало за ей егерей… В общем, значит, не секрет: Лукоморья больше нет, — Все, про что писал поэт, это — бред. Ты уймись, уймись, тоска, — Душу мне не рань! Раз уж это присказка — Значит, сказка — дрянь. 1967[110] СКАЗКА
О НЕСЧАСТНЫХ СКАЗОЧНЫХ ПЕРСОНАЖАХ
На краю края земли, где небо ясное Как бы вроде даже сходит за кордон, На горе стояло здание ужасное, Издаля напоминавшее ООН. Все сверкает как зарница — Красота, — но только вот В этом здании царица В заточении живет. И Кощей Бессмертный грубую животную Это здание поставил охранять, — Но по-своему несчастное и кроткое, Может, было то животное — как знать! От большой тоски по маме Вечно чудище в слезах, — Ведь оно с семью главами, О пятнадцати глазах. Сам Кощей (он мог бы раньше — врукопашную) От любви к царице высох и увял — Стал по-своему несчастным старикашкою, — Ну а зверь — его к царице не пускал. «Пропусти меня, чего там, Я ж от страсти трепещу!..» «Хочь снимай меня с работы — Ни за что не пропущу!» Добрый молодец Иван решил попасть туда: Мол, видали мы кощеев, так-растак! Он все время: где чего — так сразу шасть туда, — Он по-своему несчастный был — дурак! То ли выпь захохотала, То ли филин заикал, — На душе тоскливо стало У Ивана-дурака. Началися его подвиги напрасные, С баб-ягами никчемушная борьба, — Тоже ведь она по-своему несчастная — Эта самая лесная голытьба. Скольких ведьмочков пришипнул! — Двух молоденьких, в соку, — Как увидел утром — всхлипнул: Жалко стало, дураку! Но, однако же, приблизился, дремотное Состоянье превозмог свое Иван, — В уголку лежало бедное животное, Все главы свои склонившее в фонтан. Тут Иван к нему сигает — Рубит головы спеша, — И к Кощею подступает, Кладенцом своим маша. И грозит он старику двухтыщелетнему. «Щас, — говорит, — бороду-то мигом обстригу! Так умри ты, сгинь, Кощей!» А тот в ответ ему: «Я бы — рад, но я бессмертный — не могу!» Но Иван себя не помнит: «Ах ты, гнусный фабрикант! Вон настроил сколько комнат, — Девку спрятал, интриган! Я закончу дело, взявши обязательство!..» — И от этих-то неслыханных речей Умер сам Кощей, без всякого вмешательства, — Он неграмотный, отсталый был Кощей. А Иван, от гнева красный, Пнул Кощея, плюнул в пол — И к по-своему несчастной Бедной узнице взошел!.. 1967[111] СПАСИТЕ НАШИ ДУШИ
Уходим под воду В нейтральной воде. Мы можем по году Плевать на погоду, — А если накроют — Локаторы взвоют О нашей беде. Спасите наши души! Мы бредим от удушья. Спасите наши души! Спешите к нам! Услышьте нас на суше — Наш SOS все глуше, глуше, — И ужас режет души Напополам… И рвутся аорты, Но нáверх — не сметь! Там слева по борту, Там справа по борту, Там прямо по ходу — Мешает проходу Рогатая смерть! Спасите наши души! Мы бредим от удушья. Спасите наши души! Спешите к нам! Услышьте нас на суше — Наш SOS все глуше, глуше, — И ужас режет души Напополам… Но здесь мы — на воле, — Ведь это наш мир! Свихнулись мы, что ли, — Всплывать в минном поле! «А ну, без истерик! Мы врежемся в берег», — Сказал командир. Спасите наши души! Мы бредим от удушья. Спасите наши души! Спешите к нам! Услышьте нас на суше — Наш SOS все глуше, глуше, — И ужас режет души Напополам… Всплывем на рассвете — Приказ есть приказ! Погибнуть во цвете — Уж лучше при свете! Наш путь не отмечен… Нам нечем… Нам нечем!.. Но помните нас! Спасите наши души! Мы бредим от удушья. Спасите наши души! Спешите к нам! Услышьте нас на суше — Наш SOS все глуше, глуше, — И ужас режет души Напополам… Вот вышли наверх мы. Но выхода нет! Вот — полный на верфи! Натянуты нервы. Конец всем печалям, Концам и началам — Мы рвемся к причалам Заместо торпед! Спасите наши души! Мы бредим от удушья. Спасите наши души! Спешите к нам! Услышьте нас на суше — Наш SOS все глуше, глуше, — И ужас режет души Напополам… Спасите наши души! Спасите наши души… 1967[112] ДОМ ХРУСТАЛЬНЫЙ
Если я богат, как царь морской, Крикни только мне: «Лови блесну!» — Мир подводный и надводный свой, Не задумываясь, выплесну! Дом хрустальный на горе — для нее, Сам, как пес бы, так и рос — в цепи. Родники мои серебряные, Золотые мои россыпи! Если беден я, как пес — один, И в дому моем — шаром кати, — Ведь поможешь ты мне, господи, Не позволишь жизнь скомкати! Дом хрустальный на горе — для нее, Сам, как пес бы, так и рос — в цепи. Родники мои серебряные, Золотые мои россыпи! Не сравнил бы я любую с тобой — Хоть казни меня, расстреливай. Посмотри, как я любуюсь тобой, — Как мадонной Рафаэлевой! Дом хрустальный на горе — для нее, Сам, как пес бы, так и рос — в цепи. Родники мои серебряные, Золотые мои россыпи! 1967[113] * * *
Мао Цзедун — большой шалун — Он до сих пор не прочь кого-нибудь потискать, — Заметив слабину, меняет враз жену, — И вот недавно докатился до артистки. Он маху дал — он похудал: У ней открылся темперамент слишком бурный, — Не баба — зверь, — она теперь Вершит делами «революции культурной». А ну-ка встань, Цин Цзянь, а ну талмуд достань, — Уже трепещут мужнины враги! Уже видать концы — жена Лю Шаоци Сломала две свои собачие ноги. А кто не чтит цитат, тот — ренегат и гад, — Тому на задницы наклеим дацзыбао! Кто с Мао вступит в спор, тому дадут отпор Его супруга вместе с другом Линем Бяо. А кто не верит нам, тот — негодяй и хам, А кто не верит нам, тот — прихвостень и плакса. Марксизм для нас — азы, ведь Маркс не плыл в Янцзы, — Китаец Мао раздолбал еврея Маркса! 1967[114] * * *
От скушных шабáшей Смертельно уставши, Две ведьмы идут и беседу ведут: «Ну что ты, брат-ведьма, Пойтить посмотреть бы, Как в городе наши живут! Как все изменилось! Уже развалилось Подножие Лысой горы. И молодцы вроде Давно не заходят — Остались одни упыри…» Спросил у них леший: «Вы камо грядеши?» «Намылились в город — у нас ведь тоска». «Ах, гнусные бабы! Да взяли хотя бы С собою меня, старика». Ругая друг дружку, Взошли на опушку. Навстречу попался им враг-вурдалак. Он скверно ругался, Он к им увязался, Кричал, будто знает, что как. Те к лешему: как он? «Возьмем вурдалака! Но кровь не сосать и прилично вести!» Тот малость покрякал, Клыки свои спрятал — Красавчиком стал, — хочь крести. Освоились быстро, — Под видом туристов Поели-попили в кафе «Гранд-отель». Но леший поганил Своими ногами — И их попросили оттель. Пока леший брился, Упырь испарился, — И леший доверчивость проклял свою. И ведьмы пошлялись — И тоже смотались, Освоившись в этом раю. И наверняка ведь Прельстили бегá ведьм: Там много орут, и азарт на бегах,— И там проиграли Ни много ни мало — Три тысячи в новых деньгах. Намокший, поблекший, Насупился леший, Но вспомнил, что здесь его друг, домовой, — Он начал стучаться: «Где друг, домочадцы?!» А те отвечают: «Запой». Пока ведьмы выли И все просадили, Пока леший пил-надирался в кафе, — Найдя себе вдовушку, Выпив ей кровушку, Спал вурдалак на софе. 1967[115] НЕВИДИМКА
Сижу ли я, пишу ли я, пью кофе или чай, Приходит ли знакомая блондинка — Я чувствую, что на меня глядит соглядатáй, Но только не простой, а — невидимка. Иногда срываюсь с места Будто тронутый я, До сих пор моя невеста — Мной не тронутая! Про погоду мы с невестой Ночью диспуты ведем, Ну а что другое если — Мы стесняемся при ём. Обидно мне, Досадно мне, — Ну ладно! Однажды выпиваю — да и кто сейчас не пьет! — Нейдет она: как рюмка — так в отрыжку, — Я чувствую — сидит, подлец, и выпитому счет Ведет в свою невидимую книжку. Иногда срываюсь с места Как напудренный я, До сих пор моя невеста — Целомудренная! Про погоду мы с невестой Ночью диспуты ведем, Ну а что другое если — Мы стесняемся при ём. Обидно мне, Досадно мне, — Ну ладно! Я дергался, я нервничал — на выдумки пошел: Вот лягу спать и подымаю храп; ну, Коньяк открытый ставлю и — закусочки на стол, — Вот сядет он — тут я его и хапну! Иногда срываюсь с места Будто тронутый я, До сих пор моя невеста — Мной не тронутая! Про погоду мы с невестой Ночью диспуты ведем, Ну а что другое если — Мы стесняемся при ём. Обидно мне, Досадно мне, — Ну ладно! К тому ж он мне вредит, — да вот не дале как вчера — Поймаю, так убью его на месте! — Сижу, а мой партнер подряд играет «мизерá», А у меня «гора» — три тыщи двести! Побледнев, срываюсь с места Как напудренный я, До сих пор моя невеста — Целомудренная! Про погоду мы с невестой Ночью диспуты ведем, Ну а что другое если — Мы стесняемся при ём. Обидно мне, Досадно мне, — Ну ладно! А вот он мне недавно на работу написал Чудовищно тупую анонимку, — Начальник прочитал, мне показал, — а я узнал По почерку — родную невидимку. Оказалась невидимкой — Нет, не тронутый я — Эта самая блондинка, Мной не тронутая! Эта самая блондинка… У меня весь лоб горит! Я спросил: «Зачем ты, Нинка?» «Чтоб женился», — говорит. Обидно мне, Досадно мне, — Ну ладно! 1967[116] ПЕСНЯ ПРО ПЛОТНИКА ИОСИФА, ДЕВУ МАРИЮ, СВЯТОГО ДУХА И НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТЬЕ
Возвращаюся с работы, Рашпиль ставлю у стены, — Вдруг в окно порхает кто-то Из постели от жены! Я, конечно, вопрошаю: «Кто такой?» А она мне отвечает: «Дух Святой!» Ох, я встречу того Духа — Ох, отмечу его в ухо! Дух он тоже Духу рознь: Коль Святой — так Машку брось! Хочь ты — кровь голубая, Хочь ты — белая кость, — Вот родится Он, и знаю — Не пожалует Христос! Машка — вредная натура — Так и лезет на скандал, — Разобиделася, дура: Вроде, значит, помешал! Я сперва-сначала с лаской: То да сё… А она — к стене с опаской: «Нет, и всё!» Я тогда цежу сквозь зубы, Но уже, конечно, грубо: «Хочь он возрастом и древний, Хочь годов ему тыщ шесть, — У него в любой деревне Две-три бабы точно есть!» Я — к Марии с предложеньем, — Я на выдумки мастак! — Мол, в другое воскресенье Ты, Мария, сделай так: Я потопаю под утро — Мол, пошел, — А ты прими его как будто, Хорошо? Ты накрой его периной — И запой, — тут я с дубиной! Он — крылом, а я — колом, Он — псалом, а я — кайлом! Тут, конечно, он сдается — Честь Марии спасена, — Потому что мне сдается, Этот Ангел — Сатана! …Вот влетаю с криком, с древом, Весь в надежде на испуг… Машка плачет. «Машка, где он?» «Улетел, желанный Дух!» «Как же это, я не знаю, Как успел?» «Да вот так вот, — отвечает, — Улетел! Он псалом мне прочитал И крылом пощекотал…» «Ты шутить с живым-то мужем! Ах ты скверная жена!..» Я взмахнул своим оружьем… Смейся, смейся, Сатана! 1967[117] ДАЙТЕ СОБАКАМ МЯСА
Дайте собакам мяса — Может, они подерутся. Дайте похмельным кваса — Авось они перебьются. Чтоб не жиреть воронам, Ставьте побольше пугал. Чтобы любить, влюбленным Дайте укромный угол. В землю бросайте зерна — Может, появятся всходы. Ладно, я буду покорным — Дайте же мне свободу! Псам мясные ошметки Дали — а псы не подрались. Дали пьяницам водки — А они отказались. Люди ворон пугают — А воронье не боится. Пары соединяют — А им бы разъединиться. Лили на землю воду — Нету колосьев, — чудо! Мне вчера дали свободу — Что я с ней делать буду?! 1967[118] МОЯ ЦЫГАНСКАЯ
В сон мне — желтые огни, И хриплю во сне я: «Повремени, повремени — Утро мудренее!» Но и утром всё не так, Нет того веселья: Или куришь натощак, Или пьешь с похмелья. В кабаках — зеленый штоф, Белые салфетки, — Рай для нищих и шутов, Мне ж — как птице в клетке. В церкви — смрад и полумрак, Дьяки курят ладан… Нет, и в церкви всё не так, Всё не так, как надо! Я — на гору впопыхах, Чтоб чего не вышло, — На горе стоит ольха, Под горою — вишня. Хоть бы склон увить плющом — Мне б и то отрада, Хоть бы что-нибудь еще… Всё не так, как надо! Я — по полю вдоль реки: Света — тьма, нет Бога! В чистом поле — васильки, Дальняя дорога. Вдоль дороги — лес густой С бабами-ягами, А в конце дороги той — Плаха с топорами. Где-то кони пляшут в такт, Нехотя и плавно. Вдоль дороги всё не так, А в конце — подавно. И ни церковь, ни кабак — Ничего не свято! Нет, ребята, всё не так! Всё не так, ребята… Зима 1967/68[119] МАРШ АКВАЛАНГИСТОВ
Нас тянет на дно как балласты. Мы цепки, легки как фаланги, А ноги закованы в ласты, А наши тела — в акваланги. В пучину не просто полезли, Сжимаем до судорог скулы, Боимся кессонной болезни И, может, немного — акулы. Замучила жажда — воды бы! Красиво здесь — все это сказки, — Здесь лишь пучеглазые рыбы Глядят удивленно нам в маски. Понять ли лежащим в постели, Изведать ли ищущим брода?! Нам нужно добраться до цели, Где третий наш без кислорода! Мы плачем — пускай мы мужчины: Застрял он в пещере кораллов, — Как истинный рыцарь пучины, Он умер с открытым забралом. Пусть рок оказался живучей, — Он сделал что мог и что должен. Победу отпраздновал случай, — Ну что же, мы завтра продолжим! 1968[120] * * *
«На стол колоду, господа, — Крапленая колода! Он подменил ее». — «Когда?» «Барон, вы пили воду… Валет наколот, так и есть! Барон, ваш долг погашен! Вы проходимец, ваша честь, — И я к услугам вашим! Что? Я не слышу ваш апарт… О нет, так не годится!» …А в это время Бонапарт Переходил границу. «Закончить не смогли вы кон — Верните бриллианты! А вы, барон, и вы, виконт, Пожалте в секунданты! Ответьте, если я не прав, — Но наперед все лживо! Итак, оружье ваше, граф?! За вами выбор — живо! Вы не получите инфаркт, Вам не попасть в больницу!» …А в это время Бонапарт Переходил границу. «Да полно, назначаю сам: На шпагах, пистолетах… Хотя сподручней было б вам — На дамских амулетах. Кинжал… — ах, если б вы смогли!.. — Я дрался им в походах! Но вы б, конечно, предпочли — На шулерских колодах! Вам скоро будет не до карт — Вам предстоит сразиться!» …А в это время Бонапарт Переходил границу. «Не поднимайте, ничего,— Я встану сам, сумею! Я снова вызову его, Пусть даже протрезвею. Барон, молчать! Виконт, не хнычь! Плевать, что тьма народу! Пусть он расскажет, старый хрыч. Чем он крапил колоду! Когда откроет тайну карт — Дуэль не состоится!» …А в это время Бонапарт Переходил границу. «А коль откажется сказать — Клянусь своей главою: Графиню можете считать Сегодня же вдовою. И хоть я шуток не терплю, Но я могу взбеситься, — Тогда я графу прострелю, Экскьюз ми, ягодицу!» Стоял июль, а может — март… Летели с юга птицы… А в это время Бонапарт Переходил границу. …«Ах, граф, прошу меня простить — Я вел себя бестактно, — Я в долг хотел у вас просить, Но не решился как-то. Хотел просить наедине — Мне нá людях неловко — И вот пришлось затеять мне Дебош и потасовку. О да, я выпил целый штоф — И сразу вышел червой… Дурак?! Вот как! Что ж, я готов! Итак, ваш выстрел первый…» Стоял весенний месяц март, Летели с юга птицы… А в это время Бонапарт Переходил границу. 1968[121] * * *
Сколько чудес за туманами кроется — Ни подойти, ни увидеть, ни взять, — Дважды пытались, но бог любит троицу — Глупо опять поворачивать вспять. Выучи намертво, не забывай И повторяй как заклинанье: «Не потеряй веру в тумане, Да и себя не потеряй!» Было когда-то — тревожили беды нас, — Многих туман укрывал от врагов. Нынче, туман, не нужна твоя преданность — Хватит тайгу запирать на засов! Выучи намертво, не забывай И повторяй как заклинанье: «Не потеряй веру в тумане, Да и себя не потеряй!» Тайной покрыто, молчанием сколото — Заколдовала природа-шаман. Черное золото, белое золото Сторож седой охраняет — туман. Только ты выучи, не забывай И повторяй как заклинанье: «Не потеряй веру в тумане, Да и себя не потеряй!» Что же выходит — и пробовать нечего, Перед туманом ничто человек? Но от тепла, от тепла человечьего Даже туман поднимается вверх! Выучи, вызубри, не забывай И повторяй как заклинанье: «Не потеряй веру в тумане, Да и себя не потеряй!» 1968[122] ПЕСНЯ
КОМАНДИРОВОЧНОГО
Всего один мотив Доносит с корабля; Один аккредитив — На двадцать два рубля. А жить еще две недели, Работы — на восемь лет, — Но я докажу на деле, На что способен аскет! Дежурная по этажу Грозилась мне на днях, — В гостиницу вхожу Бесшумно — на руках. А жить еще две недели, Работы — на восемь лет, — Но я докажу на деле, На что способен аскет! В столовой номер два Всегда стоит кефир; И мыслей полна голова, И все — про загробный мир. А жить еще две недели, Работы — на восемь лет, — Но я докажу на деле, На что способен аскет! Одну в кафе позвал, — Увы, романа нет, — Поел — и побежал, Как будто в туалет. А жить еще две недели, Работы — на восемь лет, — Но я докажу на деле, На что способен аскет! А пляжи все полны Пленительнейших вдов, — Но стыдно снять штаны: Ведь я здесь с холодов. А жить еще две недели, Работы — на восемь лет, — Но я докажу на деле, На что способен аскет! О прóклятый Афон! — Влюбился, словно тля, — Беру последний фонд — Все двадцать два рубля. Пленительна, стройна, — Все деньги на проезд, Наверное, она Сегодня же проест. А жить еще две недели, Работы — на восемь лет, — Но я докажу на деле, На что способен… скелет! 1968 Я УЕХАЛ В МАГАДАН
Ты думаешь, что мне — не по годам, Я очень редко раскрываю душу, — Я расскажу тебе про Магадан — Слушай! Как я видел Наганскую бухту да тракты, — Улетел я туда не с бухты- барахты. Однажды я уехал в Магадан — Я от себя бежал, как от чахотки. Я сразу там напился вдрабадан Водки! Но я видел Наганскую бухту да тракты, — Улетел я туда не с бухты- барахты. За мной летели слухи по следам, Опережая самолет и вьюгу, — Я все-таки уехал в Магадан К другу! И я видел Нагайскую бухту да тракты, — Улетел я туда не с бухты- барахты. Я повода врагам своим не дал — Не взрезал вены, не порвал аорту, — Я взял да как уехал в Магадан, К черту! Я увидел Нагайскую бухту да тракты, — Улетел я туда не с бухты- барахты. Я, правда, здесь оставил много дам, — Писали мне: «Все ваши дамы биты!» — Ну что ж — а я уехал в Магадан, — Квиты! И я видел Нагайскую бухту да тракты, — Улетел я туда не с бухты- барахты. Когда подходит дело к холодам, — Пусть это далеко, да и накладно, — Могу уехать к другу в Магадан — Ладно! Ты не видел Нагайскую бухту — дурак ты! Улетел я туда не с бухты- барахты. 1968[123] * * *
Жил-был добрый дурачина-простофиля. Куда только его черти не носили! Но однажды, как назло, Повезло — И в совсем чужое царство занесло. Слезы градом — так и надо Простофиле: Не усаживайся задом На кобыле, Ду-ра-чи-на! Посреди большого поля — глядь — три стула, — Дурачину в область печени кольнуло,— Сверху — надпись: «Для гостей», «Для князей», А на третьем — «Стул для царских кровей». Вот на первый стул уселся Простофиля, Потому что он у сердца Обессилел, Ду-ра-чи-на! Только к стулу примостился дурачина — Сразу слуги принесли хмельные вина, — Дурачина ощутил Много сил — Элегантно ел, кутил и шутил. Погляди-ка, поглазей — В буйной силе Влез на стул для князей Простофиля, Ду-ра-чи-на! И сейчас же бывший добрый дурачина Ощутил, что он — ответственный мужчина, — Стал советы отдавать, Крикнул рать И почти уже решил воевать. Дальше — больше руки грей, Ежли в силе! — Влез на стул для королей Простофиля, Ду-ра-чи-на! Сразу руки потянулися к печати, Сразу топать стал ногами и кричати: «Будь ты князь, будь ты хоть Сам господь— Вот возьму и прикажу запороть!» Если б люди в сей момент Рядом были — Не сказали б комплимент Простофиле, Ду-ра-чи-не! Но был добрый этот самый простофиля — Захотел издать Указ про изобилье… Только стул подобных дел Не терпел: Как тряхнет — и, ясно, тот не усидел… И очнулся добрый малый Простофиля У себя на сеновале В чем родили, — Ду-ра-чи-на! 1968[124] * * *
Красивых любят чаще и прилежней, Веселых любят меньше, но быстрей, — И молчаливых любят, только реже, Зато уж если любят, то сильней. Не кричи нежных слов, не кричи, До поры подержи их в неволе, — Пусть кричат пароходы в ночи, Ну а ты промолчи, помолчи, — Поспешишь — и ищи ветра в поле. Она читает грустные романы, — Ну пусть сравнит, и ты доверься ей, — Ведь появились черные тюльпаны — Чтобы казались белые белей. Не кричи нежных слов, не кричи, До поры подержи их в неволе, — Пусть поэты кричат и грачи, Ну а ты помолчи, промолчи, — Поспешишь — и ищи ветра в поле. Слова бегут, им тесно — ну и что же! — Ты никогда не бойся опоздать. Их много — слов, но все же если можешь — Скажи, когда не можешь не сказать. Но не кричи этих слов, не кричи, До поры подержи их в неволе, — Пусть кричат пароходы в ночи… Замолчи, промолчи, помолчи, — Поспешишь — и ищи ветра в поле. 1968[125] * * *
Вот и разошлись пути-дороги вдруг: Один — на север, другой — на запад, — Грустно мне, когда уходит друг Внезапно, внезапно. Ушел, — невелика потеря Для многих людей. Не знаю, как другие, а я верю, Верю в друзей. Наступило время неудач, Следы и души заносит вьюга, Все из рук вон плохо — плачь не плачь, — Нет друга, нет друга. Ушел, — невелика потеря Для многих людей. Не знаю, как другие, а я верю, Верю в друзей. А когда вернется друг назад И скажет: «Ссора была ошибкой», Бросим на минувшее мы взгляд С улыбкой, с улыбкой. Ушло, — невелика потеря Для многих людей… Не знаю, как другие, а я верю, Верю в друзей. 1968[126] ДВЕ ПЕСНИ ОБ ОДНОМ ВОЗДУШНОМ БОЕ
I. ПЕСНЯ ЛЕТЧИКА
Их восемь — нас двое, — расклад перед боем Не наш, но мы будем играть! Сережа, держись! Нам не светит с тобою, Но козыри надо равнять. Я этот небесный квадрат не покину — Мне цифры сейчас не важны: Сегодня мой друг защищает мне спину, А значит — и шансы равны. Мне в хвост вышел «мессер», но вот задымил он, Надсадно завыли винты, — Им даже не надо крестов на могилы — Сойдут и на крыльях кресты! Я — «Первый», я — «Первый», — они под тобою! Я вышел им наперерез! Сбей пламя, уйди в облака — я прикрою! В бою не бывает чудес. Сергей, ты горишь! Уповай, человече, Теперь на надежность строп! Нет, поздно — и мне вышел «мессер» навстречу, — Прощай, я приму его в лоб!.. Я знаю — другие сведут с ними счеты,— Но, по облакам скользя, Взлетят наши души, как два самолета, — Ведь им друг без друга нельзя. Архангел нам скажет: «В раю будет туго!» Но только ворота — щелк, — Мы Бога попросим: «Впишите нас с другом В какой-нибудь ангельский полк!» И я попрошу Бога, Духа и Сына, — Чтоб выполнил волю мою: Пусть вечно мой друг защищает мне спину, Как в этом последнем бою! Мы крылья и стрелы попросим у Бога, — Ведь нужен им ангел-ас, — А если у них истребителей много — Пусть пишут в хранители нас! Хранить — это дело почетное тоже, — Удачу нести на крыле Таким, как при жизни мы были с Сережей И в воздухе и на земле.[127] II. ПЕСНЯ САМОЛЕТА-ИСТРЕБИТЕЛЯ
Я — «ЯК», истребитель, — мотор мой звенит, Небо — моя обитель, — А тот, который во мне сидит, Считает, что — он истребитель. В этом бою мною «юнкере» сбит — Я сделал с ним, что хотел, — А тот, который во мне сидит, Изрядно мне надоел! Я в прошлом бою навылет прошит, Меня механик заштопал, — А тот, который во мне сидит, Опять заставляет — в штопор! Из бомбардировщика бомба несет Смерть аэродрому, — А кажется — стабилизатор поет: «Мир вашему дому!» Вот сзади заходит ко мне «мессершмитт», — Уйду — я устал от ран!.. Но тот, который во мне сидит, Я вижу, решил — на таран! Что делает он?! Вот сейчас будет взрыв!.. Но мне не гореть на песке, — Запреты и скорости все перекрыв, Я выхожу из пике! Я — главный, а сзади… Ну чтоб я сгорел! — Где же он, мой ведомый? Вот он задымился, кивнул — и запел: «Мир вашему дому!» И тот, который в моем черепке, Остался один — и влип, — Меня в заблужденье он ввел — и в пике Прямо из мертвой петли. Он рвет на себя — и нагрузки вдвойне, — Эх, тоже мне — летчик-ас!.. Но снова приходится слушаться мне, — И это — в последний раз! Я больше не буду покорным — клянусь! — Уж лучше лежать на земле… Ну что ж он не слышит, как бесится пульс: Бензин — моя кровь — на нуле! Терпенью машины бывает предел, И время его истекло, — И тот, который во мне сидел, Вдруг ткнулся лицом в стекло. Убит! Наконец-то лечу налегке, Последние силы жгу… Но что это, что?! Я — в глубоком пике, — И выйти никак не могу! Досадно, что сам я не много успел, — Но пусть повезет другому! Выходит, и я напоследок спел: «Мир вашему дому!» 1968[128] * * *
Давно смолкли залпы орудий, Над нами лишь солнечный свет, — На чем проверяются люди, Если войны уже нет? Приходится слышать нередко Сейчас, как тогда: «Ты бы пошел с ним в разведку? Нет или да?» Не ухнет уже бронебойный, Не быть похоронной под дверь, И кажется — все так спокойно, Негде раскрыться теперь… Но все-таки слышим нередко Сейчас, как тогда: «Ты бы пошел с ним в разведку? Нет или да?» Покой только снится, я знаю, — Готовься, держись и дерись! — Есть мирная передовая — Беда, и опасность, и риск. Поэтому слышим нередко Сейчас, как тогда: «Ты бы пошел с ним в разведку? Нет или да?» В полях обезврежены мины, Но мы не на поле цветов, — Вы поиски, звезды, глубины Не сбрасывайте со счетов. Поэтому слышим нередко, Если приходит беда: «Ты бы пошел с ним в разведку? Нет или да?» 1968[129] ЕЩЕ НЕ ВЕЧЕР
Четыре года рыскал в море наш корсар, — В боях и штормах не поблекло наше знамя, Мы научились штопать паруса И затыкать пробоины телами. За нами гонится эскадра по пятам, — На море штиль — и не избегнуть встречи! Но нам сказал спокойно капитан: «Еще не вечер, еще не вечер!» Вот развернулся боком флагманский фрегат — И левый борт окрасился дымами, — Ответный залп — на глаз и наугад — Вдали пожар и смерть! Удача с нами! Из худших выбирались передряг, Но с ветром худо, и в трюме течи, — А капитан нам шлет привычный знак: Еще не вечер, еще не вечер! На нас глядят в бинокли, в трубы сотни глаз — И видят нас от дыма злых и серых, — Но никогда им не увидеть нас Прикованными к веслам на галерах! Неравный бой — корабль кренится наш, — Спасите наши души человечьи! Но крикнул капитан: «На абордаж! Еще не вечер, еще не вечер!» Кто хочет жить, кто весел, кто не тля, — Готовьте ваши руки к рукопашной! А крысы — пусть уходят с корабля, — Они мешают схватке бесшабашной. И крысы думали: а чем не шутит черт, — И тупо прыгали, спасаясь от картечи. А мы с фрегатом становились к борту борт, — Еще не вечер, еще не вечер! Лицо в лицо, ножи в ножи, глаза в глаза, — Чтоб не достаться спрутам или крабам — Кто с кольтом, кто с кинжалом, кто в слезах, — Мы покидали тонущий корабль. Но нет, им не послать его на дно — Поможет океан, взвалив на плечи, — Ведь океан-то с нами заодно. И прав был капитан: еще не вечер! 1968[130] ПЕСЕНКА НИ ПРО ЧТО,
ИЛИ ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В АФРИКЕ
Одна семейная хроника В желтой жаркой Африке, В центральной ее части, Как-то вдруг вне графика Случилося несчастье, — Слон сказал, не разобрав: «Видно, быть потопу!..» В общем, так: один Жираф Влюбился — в Антилопу! Поднялся́ галдеж и лай, — Только старый Попугай Громко крикнул из ветвей: «Жираф большой — ему видней!» «Что же что рога у ней, — Кричал Жираф любовно, — Нынче в нашей фауне Равны все пороговно! Если вся моя родня Будет ей не рада — Не пеняйте на меня, — Я уйду из стада!» Поднялся́ галдеж и лай, — Только старый Попугай Громко крикнул из ветвей: «Жираф большой — ему видней!» Папе Антилопьему Зачем такого сына: Все равно — что в лоб ему, Что пó лбу — все едино! И Жирафов зять брюзжит: «Видали остолопа?!» И ушли к Бизонам жить С Жирафом Антилопа. Поднялся́ галдеж и лай, — Только старый Попугай Громко крикнул из ветвей: «Жираф большой — ему видней!» В желтой жаркой Африке Не видать идиллий — Льют Жираф с Жирафихой Слезы крокодильи, — Только горю не помочь — Нет теперь закона: У Жирафов вышла дочь Замуж — за Бизона! …Пусть Жираф был неправ, — Но виновен не Жираф, А тот, кто крикнул из ветвей: «Жираф большой — ему видней!» 1968[131] * * *
Наши предки — люди темные и грубые, — Кулаками друг на дружку помахав, Вдруг увидели: громадное и круглое Пролетело, всем загадку загадав. А в спорах, догадках, дебатах Вменяют тарелкам в вину Утечку энергии в Штатах И горькую нашу слюну. Ой, вон блюдце пролетело над Флоренцией! — И святая инквизиция под страх Очень бойко продавала индульгенции, Очень шибко жгла ученых на кострах. А в спорах, догадках, дебатах Вменяют тарелкам в вину Утечку энергии в Штатах И горькую нашу слюну. Нашу жизнь не назовешь ты скучной, серенькой — Тем не менее не радует сейчас: Ктой-то видел пару блюдец над Америкой, Ктой-то видел две тарелки и у нас. И в спорах, догадках, дебатах Вменяют тарелкам в вину Утечку энергии в Штатах И горькую нашу слюну. 1968 БАНЬКА ПО-БЕЛОМУ
Протопи ты мне баньку, хозяюшка, — Раскалю я себя, распалю, На полоке, у самого краюшка, Я сомненья в себе истреблю. Разомлею я до неприличности, Ковш холодной — и всё позади, — И наколка времен культа личности Засинеет на левой груди. Протопи ты мне баньку по-белому, — Я от белого свету отвык, — Угорю я — и мне, угорелому, Пар горячий развяжет язык. Сколько веры и лесу повалено, Сколь изведано горя и трасс! А на левой груди — профиль Сталина, А на правой — Маринка анфас. Эх, за веру мою беззаветную Сколько лет отдыхал я в раю! Променял я на жизнь беспросветную Несусветную глупость мою. Протопи ты мне баньку по-белому, — Я от белого свету отвык, — Угорю я — и мне, угорелому, Пар горячий развяжет язык. Вспоминаю, как утречком раненько Брату крикнуть успел: «Пособи!» — И меня два красивых охранника Повезли из Сибири в Сибирь. А потом на карьере ли, в топи ли, Наглотавшись слезы и сырца, Ближе к сердцу кололи мы профили, Чтоб он слышал, как рвутся сердца. Не топи ты мне баньку по-белому, — Я от белого свету отвык, — Угорю я — и мне, угорелому, Пар горячий развяжет язык. Ох, знобит от рассказа дотошного! Пар мне мысли прогнал от ума. Из тумана холодного прошлого Окунаюсь в горячий туман. Застучали мне мысли под темечком: Получилось — я зря им клеймен, — И хлещу я березовым веничком По наследию мрачных времен, Протопи ты мне баньку по-белому, — Чтоб я к белому свету привык, — Угорю я — и мне, угорелому, Ковш холодной развяжет язык. Протопи!.. Не топи!.. Протопи!.. 1968[132] * * *
У нее все свое — и белье, и жилье, — Ну а я ангажирую угол у тети. Для нее — все свободное время мое, На нее я гляжу из окна, что напротив. У нее и под утро не гаснет окно, И вчера мне лифтер рассказал за полбанки: У нее два знакомых артиста кино И один популярный артист из «Таганки». И пока у меня в ихнем ЖЭКе рука, Про нее я узнал очень много ньюансов: У нее старший брат — футболист «Спартака», А отец— референт в Министерстве финансов. Я скажу, что всегда на футболы хожу — На «Спартак», — и слова восхищенья о брате. Я скажу, что с министром финансов дружу И что сам как любитель играю во МХАТе. У нее, у нее на окошке — герань, У нее, у нее — занавески в разводах, — У меня, у меня на окне — ни хера, Только пыль, только толстая пыль на комодах… 1968[133] ПЕСНЯ
О ДВУХ КРАСИВЫХ АВТОМОБИЛЯХ
Без запретов и следов, Об асфальт сжигая шины, Из кошмара городов Рвутся за город машины, — И громоздкие, как танки, «Форды», «линкольны», «селены», Элегантные «мустанги», «Мерседесы», «ситроены». Будто знают — игра стоит свеч, — Это будет как кровная месть городам! Поскорей — только б свечи не сжечь, Карбюратор… и что у них есть еще там… И не видно полотна — Лимузины, лимузины… Среди них — как два пятна — Две красивые машины, — Будто связанные тросом (А где тонко, там и рвется). Аксельраторам, подсосам Больше дела не найдется. Будто знают — игра стоит свеч, — Только б вырваться — выплатят всё по счетам! Ну а может, он скажет ей речь На клаксоне… и что у них есть еще там… Это скопище машин На тебя таит обиду, — Светло-серый лимузин, Не теряй ее из виду! Впереди, гляди, разъезд, — Больше риска, больше веры! Опоздаешь!.. Так и есть — Ты промедлил, светло-серый! Они знали — игра стоит свеч, — А теперь — что ж сигналить рекламным щитам?! Ну а может, гора ему с плеч, — Иль с капота… и что у них есть еще там… Нет, развилка — как беда: Стрелки врозь — и вот не здесь ты! Неужели никогда Не сближают нас разъезды? Этот — сходится, один! — И, врубив седьмую скорость, Светло-серый лимузин Позабыл нажать на тормоз… Что ж съезжаться — пустые мечты? Или это есть кровная месть городам?.. Покатились колеса, мосты, — И сердца… или что у них есть еще там… 1968[134] * * *
Марине
То ли — в ѝзбу и запеть, Просто так, с морозу, То ли взять да помереть От туберкулезу, То ли выстонать без слов, А может — под гитару?.. Лучше — в сани рысаков И уехать к «Яру»! Вот напасть! — то не всласть, То не в масть карту класть, — То ли счастие украсть, То ли просто упасть В грязь… Навсегда в никуда — Вечное стремленье. То ли — с неба вода, То ль — разлив весенний… Может, эта песня — без конца, А может — без идеи… А я строю печку в изразцах Или просто сею. Сколько лет счастья нет, Впереди — все красный свет… Недопетый куплет, Недодаренный букет… Бред! Нáзло всем — насовсем Со звездою в лапах, Без реклам, без эмблем, В пимах косолапых… Не догнал бы кто-нибудь, Не почуял запах, — Отдохнуть бы, продыхнуть Со звездою в лапах! Без нее, вне ее — Ничего не мое, Невеселое житье, — И былье — и то ее… Ё-моё! 1968[135] * * *
Мне каждый вечер зажигают свечи, И образ твой окуривает дым, — И не хочу я знать, что время лечит, Что все проходит вместе с ним. Я больше не избавлюсь от покоя: Ведь все, что было на душе на год вперед, Не ведая, она взяла с собою — Сначала в порт, а после — в самолет. Мне каждый вечер зажигают свечи, И образ твой окуривает дым, — И не хочу я знать, что время лечит, Что все проходит вместе с ним. В душе моей — пустынная пустыня, — Ну что стоите над пустой моей душой! Обрывки песен там и паутина, — А остальное все она взяла с собой. Теперь мне вечер зажигает свечи, И образ твой окуривает дым, — И не хочу я знать, что время лечит, Что все проходит вместе с ним. В душе моей — всё цели без дороги, — Поройтесь в ней — и вы найдете лишь Две полуфразы, полудиалоги, — А остальное — Франция, Париж… И пусть мне вечер зажигает свечи И образ твой окуривает дым, — Но не хочу я знать, что время лечит, Что все проходит вместе с ним. 1968[136] ПЕСЕНКА ПРО МЕТАТЕЛЯ МОЛОТА
Я раззудил плечо — трибуны замерли, Молчанье в ожидании храня. Эх, что мне мой соперник — Джонс ли, Крамер ли, — Рекорд уже в кармане у меня! Заметано, заказано, заколото, — Мне кажется — я следом полечу. Но мне нельзя, ведь я — метатель молота: Приказано метать — и я мечу. Эх, жаль, что я мечу его в Италии: Я б дома кинул молот без труда, — Ужасно далеко, куда подалее, И лучше — если б враз и навсегда. Я против восхищения повального, Но я надеюсь: гóда не пройдет — Я все же зашвырну в такую даль его, Что и судья с ищейкой не найдет… Сейчас кругом корреспонденты бесятся. «Мне помогли, — им отвечаю я, — Подняться по крутой спортивной лестнице Мой коллектив, мой тренер и — семья». 1968[137] ОЛОВЯННЫЕ СОЛДАТИКИ
Будут и стихи и математика, Почести, долги, неравный бой, — Нынче ж оловянные солдатики Здесь, на старой карте, встали в строй. Лучше бы уж он держал в казарме их, Только — на войне как на войне — Падают бойцы в обеих армиях, Поровну на каждой стороне. Может быть — пробелы в воспитании И в образованье слабина, — Но не может выиграть кампании Та или другая сторона. Совести проблемы окаянные — Как перед собой не согрешить? Тут и там — солдаты оловянные, — Как решить, кто должен победить? И какая, к дьяволу, стратегия, И какая тактика, к чертям! Вот сдалась нейтральная Норвегия Ордам оловянных египтян. Левою рукою Скандинавия Лишена престижа своего, — Но рука решительная правая Вмиг восстановила статус-кво. Где вы, легкомысленные гении, Или вам являться недосуг? Где вы, проигравшие сражения Просто, не испытывая мук? Или вы, несущие в венце зарю Битв, побед, триумфов и могил, — Где вы, уподобленные Цезарю, Что пришел, увидел, победил? Нервничает полководец маленький, Непосильной ношей отягчен, Вышедший в громадные начальники Шестилетний мой Наполеон. Чтобы прекратить его мучения, Ровно половину тех солдат Я покрасил синим — шутка гения, — Утром вижу — синие лежат. Я горжусь успехами такими, но Мысль одна с тех пор меня гнетет: Как решил он, чтоб погибли именно Синие, а не наоборот?.. 1969[138] ПОЕЗДКА В ГОРОД
Я — самый непьющий из всех мужуков: Во мне есть моральная сила, — И наша семья большинством голосов, Снабдив меня списком на восемь листов, В столицу меня снарядила. Чтобы я привез снохе с ейным мужем по дохе, Чтобы брату с бабой — кофе растворимый, Двум невесткам — по ковру, зятю — черную икру, Тестю — что-нибудь армянского разлива. Я ранен, контужен — я малость боюсь Забыть, что кому по порядку, — Я список вещей заучил наизусть, А деньги зашил за подкладку. Значит, брату — две дохи, сестрин муж — ему духи, Тесть сказал: «Давай бери что попадется!» Двум невесткам — по ковру, зятю — заячью икру, Куму — водки литра два, — пущай зальется! Я тыкался в спины, блуждал по ногам, Шел грудью к плащам и рубахам. Чтоб список вещей не достался врагам, Его проглотил я без страха. Помню: шубу просит брат, куму с бабой — всё подряд, Тестю — водки ереванского разлива, Двум невесткам — по ковру, зятю — заячью нору, А сестре — плевать чего, но чтоб — красиво! Да что ж мне — пустым возвращаться назад?! Но вот я набрел на товары. «Какая валюта у вас?» — говорят. «Не бойсь, — говорю, — не доллары!» Растворимой мне махры, зять — подохнет без икры, Тестю, мол, даешь духи для опохмелки! Двум невесткам — все равно, мужу сестрину — вино, Ну а мне — вот это желтое в тарелке! Не помню про фунты, про стервинги слов, Сраженный ужасной загадкой: Зачем я тогда проливал свою кровь, Зачем ел тот список на восемь листов, Зачем мне рубли за подкладкой?! Где же все же взять доху, зятю — кофе на меху? Тестю — хрен, а кум и пивом обойдется. Где мне взять коньяк в пуху, растворимую сноху? Ну а брат и с самогоном перебьется! 1969[139] НОЛЬ СЕМЬ
Для меня эта ночь — вне закона. Я пишу — по ночам больше тем. Я хватаюсь за диск телефона, Набираю вечное ноль семь. «Девушка, здравствуйте! Как вас звать?» — «Тома». «Семьдесят вторая! Жду дыханье затая… Быть не может, повторите, я уверен — дома!.. Вот уже ответили. Ну здравствуй, это я!» Эта ночь для меня вне закона, Я не сплю — я кричу: «Поскорей!..» Почему мне в кредит, по талону Предлагают любимых людей! «Девушка, слушайте! Семьдесят вторая! Не могу дождаться, и часы мои стоят… К дьяволу все линии — я завтра улетаю!.. Вот уже ответили. Ну здравствуй, это я!» Телефон для меня — как икона, Телефонная книга — триптѝх, Стала телефонистка мадонной, Расстоянье на миг сократив. «Девушка, милая! Я прошу — продлите! Вы теперь как ангел — не сходите ж с алтаря! Самое главное — впереди, поймите… Вот уже ответили. Ну здравствуй, это я!» Что, опять поврежденье на трассе? Что, реле там с ячейкой шалят? Мне плевать — буду ждать, — я согласен Начинать каждый вечер с нуля! «Ноль семь, здравствуйте! Снова я». — «Да что вам?» «Нет, уже не нужно, — нужен город Магадан. Не даю вам слова, что звонить не буду снова, — Просто друг один — узнать, как он, бедняга, там…» Эта ночь для меня вне закона, Ночи все у меня не для сна, — А усну — мне приснится мадонна, На кого-то похожа она. «Девушка, милая! Снова я, Тома! Не могу дождаться — жду дыханье затая… Да, меня!.. Конечно, я!.. Да, я!.. Конечно, дома!» «Вызываю… Отвечайте…» — «Здравствуй, это я!» 1969[140] ПЕСЕНКА
О ПЕРЕСЕЛЕНИИ ДУШ
Кто верит в Магомета, кто — в Аллаха, кто — в Исуса, Кто ни во что не верит — даже в черта, назло всем, — Хорошую религию придумали индусы: Что мы, отдав концы, не умираем насовсем. Стремилась ввысь душа твоя — Родишься вновь с мечтою, Но если жил ты как свинья — Останешься свиньею. Пусть косо смотрят на тебя — привыкни к укоризне, — Досадно — что ж, родишься вновь на колкости горазд. А если видел смерть врага еще при этой жизни — В другой тебе дарован будет верный зоркий глаз. Живи себе нормальненько — Есть повод веселиться: Ведь, может быть, в начальника Душа твоя вселится. Пускай живешь ты дворником — родишься вновь прорабом, А после из прораба до министра дорастешь, — Но если туп, как дерево — родишься баобабом И будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь. Досадно попугаем жить, Гадюкой с длинным веком, — Не лучше ли при жизни быть Приличным человеком?! Так кто есть кто, так кто был кем? — мы никогда не знаем. Кто был никем, тот станет всем — задумайся о том! Быть может, тот облезлый кот — был раньше негодяем, А этот милый человек — был раньше добрым псом. Я от восторга прыгаю, Я обхожу искусы, — Удобную религию Придумали индусы! 1969[141] * * *
И душа и голова, кажись, болит, — Верьте мне, что я не притворяюсь. Двести тыщ — тому, кто меня вызволит! Ну и я, конечно, постараюсь. Нужно мне туда, где ветер с соснами, — Нужно мне, и всё, — там интереснее! Поделюсь хоть всеми папиросами И еще вдобавок тоже — песнями. Дайте мне глоток другого воздуха! Смею ли роптать? Наверно, смею. Запах здесь… А может быть, вопрос в духах?.. Отблагодарю, когда сумею. Нервы у меня хотя луженые, Кончилось спокойствие навеки. Эх вы мои нервы обнаженные! Ожили б — ходили б как калеки. Не глядите на меня, что губы сжал, — Если слово вылетит, то — злое. Я б отсюда в тапочках в тайгу сбежал, — Где-нибудь зароюсь — и завою! 1969[142] * * *
Не писать мне пóвестей, романов, Не читать фантастику в углу, — Я лежу в палате наркоманов, Чувствую — сам сяду на иглу. Кто-то раны лечил боевые, Кто-то так, обеспечил тылы… Эй вы парни мои «шировые», Поскорее слезайте с иглы! В душу мне сомнения запали, Голову вопросы мне сверлят, — Я лежу в палате, где глотали, Нюхали, кололи всё подряд. Кто-то там проколол свою душу, Кто-то просто остался один… Эй вы парни, бросайте «морфушу» — Перейдите на апоморфин! Тут один знакомый шизофреник — В него тайно няня влюблена — Говорит: «Когда не будет денег — Перейду на капли Зимина». Кто-то там проколол свою совесть, Кто-то в сердце вкурил анашу… Эх вы парни, про вас нужно повесть, Жалко, пóвестей я не пишу. 1969[143] Я НЕ ЛЮБЛЮ
Я не люблю фатального исхода, От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю холодного цинизма, В восторженность не верю, и еще — Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда — наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или — когда все время против шерсти, Или — когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, — Уж лучше пусть откажут тормоза. Досадно мне, что слово «честь» забыто И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья — Нет жалости во мне, и неспроста: Я не люблю насилье и бессилье, — Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют. Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более — когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены: На них мильон меняют по рублю. Пусть впереди большие перемены — Я это никогда не полюблю! 1969[144] * * *
Ну вот, исчезла дрожь в руках, Теперь — наверх! Ну вот, сорвался в пропасть страх Навек, навек, — Для остановки нет причин — Иду, скользя… И в мире нет таких вершин, Что взять нельзя! Среди нехоженых путей Один — пусть мой, Среди невзятых рубежей Один — за мной! А имена тех, кто здесь лег, Снега таят… Среди непройденных дорог Одна — моя! Здесь голубым сияньем льдов Весь склон облит, И тайну чьих-нибудь следов Гранит хранит… И я гляжу в свою мечту Поверх голов И свято верю в чистоту Снегов и слов! И пусть пройдет немалый срок — Мне не забыть, Что здесь сомнения я смог В себе убить. В тот день шептала мне вода: Удач — всегда!.. А день… какой был день тогда? Ах да — среда!.. 1969[145] К ВЕРШИНЕ
Памяти Михаила Хергиани
Ты идешь по кромке ледника, Взгляд не отрывая от вершины. Горы спят, вдыхая облака, Выдыхая снежные лавины. Но они с тебя не сводят глаз — Будто бы тебе покой обещан, Предостерегая всякий раз Камнепадом и оскалом трещин. Горы знают— к ним пришла беда, — Дымом затянуло перевалы. Ты не отличал еще тогда От разрывов горные обвалы. Если ты о помощи просил — Громким эхом отзывались скалы, Ветер по ущельям разносил Эхо гор, как радиосигналы. И когда шел бой за перевал, — Чтобы не был ты врагом замечен, Каждый камень грудью прикрывал, Скалы сами подставляли плечи. Ложь, что умный в горы не пойдет! Ты пошел — ты не поверил слухам, — И мягчал гранит, и таял лед, И туман у ног стелился пухом… Если в вечный снег навеки ты Ляжешь — над тобою, как над близким, Наклонятся горные хребты Самым прочным в мире обелиском. 1969[146] ПЕСЕНКА О СЛУХАХ
Сколько слухов наши уши поражает, Сколько сплетен разъедает, словно моль! Ходят слухи, будто все подорожает — абсолютно, — А особенно — штаны и алкоголь! Словно мухи, тут и там Ходят слухи по домам, А беззубые старухи Их разносят по умам! — Слушай, слышал? Под землею город строют, — Говорят — на случай ядерной войны! — Вы слыхали? Скоро бани все закроют — повсеместно — Навсегда, — и эти сведенья верны! Словно мухи, тут и там Ходят слухи по домам, А беззубые старухи Их разносят по умам! — А вы знаете? Мамыкина снимают — За разврат его, за пьянство, за дебош! — Кстати, вашего соседа забирают, негодяя, — Потому что он на Берию похож! Словно мухи, тут и там Ходят слухи по домам, А беззубые старухи Их разносят по умам! — Ой, что деется! Вчерась траншею рыли — Откопали две коньячные струи! — Говорят, шпионы воду отравили самогоном, Ну а хлеб теперь — из рыбной чешуи! Словно мухи, тут и там Ходят слухи по домам, А беззубые старухи Их разносят по умам! Закаленные во многих заварухах, Слухи ширятся, не ведая преград, — Ходят сплетни, что не будет больше слухов абсолютно, Ходят слухи, будто сплетни запретят! Словно мухи, тут и там Ходят слухи по домам, А беззубые старухи Их разносят по умам! 1969[147] * * *
«Рядовой Борисов!» — «Я!» — «Давай, как было дело!» «Я держался из последних сил: Дождь хлестал, потом устал, потом уже стемнело… Только я его предупредил! На первый окрик „Кто идет?“ он стал шутить, На выстрел в воздух закричал: „Кончай дурить!“ Я чуть замешкался и, не вступая в спор, Чинарик выплюнул — и выстрелил в упор». «Бросьте, рядовой, давайте правду, — вам же лучше! Вы б его узнали за версту…» «Был туман — узнать не мог — темно, на небе тучи, — Кто-то шел — я крикнул в темноту. На первый окрик „Кто идет?“ он стал шутить, На выстрел в воздух закричал: „Кончай дурить!“ Я чуть замешкался и, не вступая в спор, Чинарик выплюнул — и выстрелил в упор». «Рядовой Борисов, — снова следователь мучил, — Попадете вы под трибунал!» «Я был на посту — был дождь, туман, и были тучи, — Снова я устало повторял. — На первый окрик „Кто идет?“ он стал шутить, На выстрел в воздух закричал: „Кончай дурить!“ Я чуть замешкался и, не вступая в спор, Чинарик выплюнул — и выстрелил в упор». …Год назад — а я обид не забываю скоро — В шахте мы повздорили чуток, — Правда, по душам не получилось разговора: Нам мешал отбойный молоток. На крик души «Оставь ее!» он стал шутить, На мой удар он закричал: «Кончай дурить!» Я чуть замешкался — я был обижен, зол, — Чинарик выплюнул, нож бросил и ушел. Счастие мое, что оказался он живучим!.. Ну а я — я долг свой выполнял. Правда ведь, — был дождь, туман, по небу плыли тучи… По уставу — правильно стрелял! На первый окрик «Кто идет?» он стал шутить, На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!» Я чуть замешкался и, не вступая в спор, Чинарик выплюнул — и выстрелил в упор. 1969[148] * * *
