* * *
Здесь лапы у елей дрожат на весу, Здесь птицы щебечут тревожно — Живешь в заколдованном диком лесу, Откуда уйти невозможно. Пусть черемухи сохнут бельем на ветру, Пусть дождем опадают сирени, — Все равно я отсюда тебя заберу Во дворец, где играют свирели! Твой мир колдунами на тысячи лет Укрыт от меня и от света, — И думаешь ты, что прекраснее нет, Чем лес заколдованный этот. Пусть на листьях не будет росы поутру, Пусть луна с небом пасмурным в ссоре, — Все равно я отсюда тебя заберу В светлый терем с балконом на море! В какой день недели, в котором часу Ты выйдешь ко мне осторожно, Когда я тебя на руках унесу Туда, где найти невозможно? Украду, если кража тебе по душе, — Зря ли я столько сил разбазарил?! Соглашайся хотя бы на рай в шалаше. Если терем с дворцом кто-то занял! 1970[183] СВОЙ ОСТРОВ
Отплываем в теплый край навсегда. Наше плаванье, считай, — на года. Ставь фортуны колесо поперек, Мы про штормы знаем все наперед. Поскорей на мачту лезь, старик! — Встал вопрос с землей остро, — Может быть, увидишь материк, Ну а может быть — остров. У кого-нибудь расчет под рукой, Этот кто-нибудь плывет на покой. Ну а прочие — в чем мать родила — Не на отдых, а опять — на дела. Ты судьбу в монахини постриг, Смейся ей в лицо просто. У кого — свой личный материк, Ну а у кого — остров. Мне накаркали беду с дамой пик, Нагадали, что найду материк, — Нет, гадалка, ты опять не права — Мне понравилось искать острова. Вот и берег призрачно возник, — Не спеши — считай дó ста. Что это, тот самый материк Или это мой остров?.. Зима 1970/71[184] * * *
Я все вопросы освещу сполна — Дам любопытству удовлетворенье! Да, у меня француженка жена — Но русского она происхожденья. Нет, у меня сейчас любовниц нет. А будут ли? Пока что не намерен. Не пью примерно около двух лет. Запью ли вновь? Не знаю, не уверен. Да нет, живу не возле «Сокола»… В Париж пока что не проник. Да что вы всё вокруг да около — Да спрашивайте напрямик! Я все вопросы освещу сполна — Как на духу попу в исповедальне! В блокноты ваши капает слюна — Вопросы будут, видимо, о спальне… Да, так и есть! Вот густо покраснел Интервьюер: «Вы изменяли женам?» — Как будто за портьеру подсмотрел Иль под кровать залег с магнитофоном. Да нет, живу не возле «Сокола»… В Париж пока что не проник. Да что вы всё вокруг да около — Да спрашивайте напрямик! Теперь я к основному перейду. Один, стоявший скромно в уголочке, Спросил: «А что имели вы в виду В такой-то песне и в такой-то строчке?» Ответ: во мне Эзоп не воскресал, В кармане фиги нет — не суетитесь, — А что имел в виду — то написал, — Вот — вывернул карманы — убедитесь! Да нет, живу не возле «Сокола»… В Париж пока что не проник. Да что вы всё вокруг да около — Да спрашивайте напрямик! Зима 1970/71[185] * * *
Я теперь в дураках — не уйти мне с земли — Мне расставила суша капканы: Не заметивши сходней, на берег сошли — И навечно — мои капитаны. И теперь в моих песнях сплошные нули, В них все больше прорехи и раны: Из своих кителей капитанских ушли, Как из кожи, мои капитаны. Мне теперь не выйти в море И не встретить их в порту. Ах, мой вечный санаторий— Как оскомина во рту! Капитаны мне скажут: «Давай не скули!» Ну а я не скулю — волком вою: Вы ж не просто с собой мои песни везли — Вы везли мою душу с собою. Вас встречали в порту толпы верных друзей, И я с вами делил ваши лавры, — Мне казалось, я тоже сходил с кораблей В эти Токио, Гамбурги, Гавры… Вам теперь не выйти в море, Мне не встретить вас в порту. Ах, мой вечный санаторий — Как оскомина во рту! Я надеюсь, что море сильней площадей И прочнее домов из бетона, Море лучший колдун, чем земной чародей, — И я встречу вас из Лиссабона. Я механиков вижу во сне, шкиперов — Вижу я, что не бесятся с жира, — Капитаны по сходням идут с танкеров, С сухогрузов, да и с «пассажиров»… Нет, я снова выйду в море Или встречу их в порту, — К черту вечный санаторий И оскомину во рту! 1971[186] БАЛЛАДА
О БРОШЕННОМ КОРАБЛЕ
Капитана в тот день называли на ты, Шкипер с юнгой сравнялись в талантах; Распрямляя хребты и срывая бинты, Бесновались матросы на вантах. Двери наших мозгов Посрывало с петель В миражи берегов, В покрывала земель, Этих обетованных, желанных — И колумбовых, и магелланных. Только мне берегов Не видать и земель — С хода в девять узлов Сел по горло на мель! А у всех молодцов — Благородная цель… И в конце-то концов — Я ведь сам сел на мель. И ушли корабли — мои братья, мой флот, — Кто чувствительней — брызги сглотнули. Без меня продолжался великий поход, На меня ж парусами махнули. И погоду и случай Безбожно кляня, Мои пасынки кучей Бросали меня. Вот со шлюпок два залпа — и ладно! — От Колумба и от Магеллана. Я пью пену — волна Не доходит до рта, И от палуб до дна Обнажились борта, А бока мои грязны — Таи не таи, — Так любуйтесь на язвы И раны мои! Вот дыра у ребра — это след от ядра, Вот рубцы от тарана, и даже Видно шрамы от крючьев — какой-то пират Мне хребет перебил в абордаже. Киль — как старый неровный Гитаровый гриф: Это брюхо вспорол мне Коралловый риф. Задыхаюсь, гнию — так бывает: И просоленное загнивает. Ветры кровь мою пьют И сквозь щели снуют Прямо с бака на ют — Меня ветры добьют: Я под ними стою От утра до утра, — Гвозди в душу мою Забивают ветра. И гулякой шальным всё швыряют вверх дном Эти ветры — незваные гости, — Захлебнуться бы им в моих трюмах вином Или — с мели сорвать меня в злости! Я уверовал в это, Как загнанный зверь, Но не злобные ветры Нужны мне теперь. Мои мачты — как дряблые руки, Паруса — словно груди старухи. Будет чудо восьмое — И добрый прибой Мое тело омоет Живою водой, Моря божья роса С меня снимет табу — Вздует мне паруса, Будто жилы на лбу. Догоню я своих, догоню и прощу Позабывшую помнить армаду. И команду свою я обратно пущу: Я ведь зла не держу на команду. Только, кажется, нет Больше места в строю. Плохо шутишь, корвет, Потеснись, — раскрою́! Как же так — я ваш брат, Я ушел от беды… Полевее, фрегат, — Всем нам хватит воды! До чего ж вы дошли: Значит, что — мне уйти?! Если был на мели — Дальше нету пути?! Разомкните ряды, Всё же мы — корабли, — Всем нам хватит воды, Всем нам хватит земли, Этой обетованной, желанной — И колумбовой, и магелланной! 1971[187] ПЕСЕНКА ПРО ПРЫГУНА В ДЛИНУ
Что случилось, почему кричат? Почему мой тренер завопил? Просто — восемь сорок результат, — Правда, за черту переступил. Ой, приходится до дна ее испить — Чашу с ядом вместо кубка я беру, — Стоит только за черту переступить — Превращаюсь в человека-кенгуру. Что случилось, почему кричат? Почему соперник завопил? Просто — ровно восемь шестьдесят, — Правда, за черту переступил. Что же делать мне, как быть, кого винить — Если мне чертá совсем не по нутру? Видно, негру мне придется уступить Этот титул человека-кенгуру. Что случилось, почему кричат? Стадион в единстве завопил… Восемь девяносто, говорят, — Правда, за черту переступил. Посоветуйте, вы все, ну как мне быть? Так и есть, что негр титул мой забрал. Если б ту черту да к черту отменить — Я б Америку догнал и перегнал! Что случилось, почему молчат? Комментатор даже приуныл. Восемь пять — который раз подряд, — Значит — за черту не заступил. 1971[188] МАРАФОН
Я бегу, топчу, скользя По гаревой дорожке, — Мне есть нельзя, мне пить нельзя, Мне спать нельзя — ни крошки. А может, я гулять хочу У Гурьева Тимошки, — Так нет: бегу, бегу, топчу По гаревой дорожке. А гвинеец Сэм Брук Обошел меня на круг, — А вчера все вокруг Говорили: «Сэм — друг! Сэм — наш гвинейский друг!» Друг гвинеец так и прет — Все больше отставанье, — Ну, я надеюсь, что придет Второе мне дыханье. Третее за ним ищу, Четвертое дыханье, — Ну, я на пятом сокращу С гвинейцем расстоянье! Тоже мне — хорош друг, — Обошел меня на круг! А вчера все вокруг Говорили: «Сэм — друг! Сэм — наш гвинейский друг!» Гвоздь программы — марафон, А градусов — все тридцать, — Но к жаре привыкший он — Вот он и мастерится. Я поглядел бы на него, Когда бы — минус тридцать! Ну, а теперь — достань его, — Осталось — материться! Тоже мне — хорош друг, — Обошел на третий круг! Нужен мне такой друг, — Как его — забыл… Сэм Брук! Сэм — наш гвинейский Брут! 1971[189] ВРАТАРЬ
Льву Яшину
Да, сегодня я в ударе, не иначе — Надрываются в восторге москвичи, — Я спокойно прерываю передачи И вытаскиваю мертвые мячи. Вот судья противнику пенальти назначает — Репортеры тучею кишат у тех ворот. Лишь один упрямо за моей спиной скучает — Он сегодня славно отдохнет! Извиняюсь, вот мне бьют головой… Я касаюсь — подают угловой. Бьет десятый — дело в том, Что своим «сухим листом» Размочить он может счет нулевой. Мяч в моих руках — с ума трибуны сходят, — Хоть десятый его ловко завернул. У меня давно такие не проходят!.. Только сзади кто-то тихо вдруг вздохнул. Обернулся — голос слышу из-за фотокамер: «Извини, но ты мне, парень, снимок запорол. Что тебе — ну лишний раз потрогать мяч руками, — Ну а я бы снял красивый гол». Я хотел его послать — не пришлось: Еле-еле мяч достать удалось. Но едва успел привстать, Слышу снова: «Вот опять! Все б ловить тебе, хватать — нé дал снять!» «Я, товарищ дорогой, все понимаю, Но культурно вас прошу: подите прочь! Да, вам лучше, если хуже я играю, Но поверьте — я не в силах вам помочь». Вот летит девятый номер с пушечным ударом — Репортер бормочет: «Слушай, дай ему забить! Я бы всю семью твою всю жизнь снимал задаром…» — Чуть не плачет парень. Как мне быть?! «Это все-таки футбол, — говорю. — Нож по сердцу — каждый гол вратарю». «Да я ж тебе как вратарю Лучший снимок подарю, — Пропусти — а я отблагодарю!» Гнусь как ветка от напора репортера, Неуверенно иду наперехват… Попрошу-ка потихонечку партнеров, Чтоб они ему разбили аппарат. Ну а он все ноет: «Это ж, друг, бесчеловечно — Ты, конечно, можешь взять, но только, извини, — Это лишь момент, а фотография — навечно. А ну не шевелись, потяни!» Пятый номер в двадцать два — знаменит. Не бежит он, а едва семенит. В правый угол мяч, звеня, — Значит, в левый от меня, — Залетает и нахально лежит. В этом тайме мы играли против ветра, Так что я не мог поделать ничего… Снимок дома у меня — два на три метра — Как свидетельство позора моего. Проклинаю миг, когда фотографу потрафил, Ведь теперь я думаю, когда беру мячи: Сколько ж мной испорчено прекрасных фотографий! — Стыд меня терзает, хоть кричи. Искуситель змей, палач! Как мне жить?! Так и тянет каждый мяч пропустить. Я весь матч борюсь с собой — Видно, жребий мой такой… Так, спокойно — подают угловой… 1971[190] * * *
Не покупают никакой еды — Все экономят вынужденно деньги: Холера косит стройные ряды, — Но люди вновь смыкаются в шеренги. Закрыт Кавказ, горит «Аэрофлот», И в Астрахани лихо жгут арбузы, — Но от станка рабочий не уйдет, И крепнут все равно здоровья узы. Убытки терпит целая страна, Но вера есть, все зиждется на вере, — Объявлена смертельная война Одной несчастной, бедненькой холере. На трудовую вахту встал народ Для битвы с новоявленною порчей, — Но пасаран, холера не пройдет, Холере — нет, и все, и бал окончен! Я погадал вчера на даму треф, Назвав ее для юмора холерой, — И понял я: холера — это блеф, Она теперь мне кажется химерой. Во мне теперь прибавилось ума, Себя я ощущаю Гулливером, И понял я: холера — не чума, — У каждого всегда своя холера! Уверен я: холере скоро тлеть. А ну-ка — залп из тысячи орудий! Вперед!.. Холерой могут заболеть Холерики — несдержанные люди. 1971[191] МАСКИ
Смеюсь навзрыд — как у кривых зеркал, — Меня, должно быть, ловко разыграли: Крючки носов и до ушей оскал — Как на венецианском карнавале! Вокруг меня смыкается кольцо — Меня хватают, вовлекают в пляску, — Так-так, мое нормальное лицо Все, вероятно, приняли за маску. Петарды, конфетти… Но все не так, — И маски на меня глядят с укором, Они кричат, что я опять — не в такт, Что наступаю на ноги партнерам. Что делать мне — бежать, да поскорей? А может, вместе с ними веселиться?.. Надеюсь я — под масками зверей Бывают человеческие лица. Все в масках, в париках — все как один, — Кто — сказочен, а кто — литературен… Сосед мой слева — грустный арлекин, Другой — палач, а каждый третий — дурень. Один — себя старался обелить, Другой — лицо скрывает от огласки, А кто — уже не в силах отличить Свое лицо от непременной маски. Я в хоровод вступаю, хохоча, — И все-таки мне неспокойно с ними: А вдруг кому-то маска палача Понравится — и он ее не снимет? Вдруг арлекин навеки загрустит, Любуясь сам своим лицом печальным; Что, если дурень свой дурацкий вид Так и забудет на лице нормальном?! Как доброго лица не прозевать, Как честных отличить наверняка мне? — Все научились маски надевать, Чтоб не разбить свое лицо о камни. Я в тайну масок все-таки проник, — Уверен я, что мой анализ точен: Что маски равнодушья у иных — Защита от плевков и от пощечин. 1971[192] ПЕСНЯ ПРО ПЕРВЫЕ РЯДЫ
Была пора — я рвался в первый ряд, И это все от недопониманья, — Но с некоторых пор сажусь назад: Там, впереди, как в спину автомат — Тяжелый взгляд, недоброе дыханье. Может, сзади и не так красиво, Но — намного шире кругозор, Больше и разбег, и перспектива, И еще — надежность и обзор. Стволы глазищ — числом до десяти — Как дула на мишень, но на живую, — Затылок мой от взглядов не спасти, И сзади так удобно нанести Обиду или рану ножевую. Может, сзади и не так красиво, Но — намного шире кругозор, Больше и разбег, и перспектива, И еще — надежность и обзор. Мне вреден первый ряд, и говорят — От мыслей этих я в ненастье ною. Уж лучше — где темней — в последний ряд: Отсюда больше нет пути назад, И за спиной стоит стена стеною. Может, сзади и не так красиво, Но — намного шире кругозор, Больше и разбег, и перспектива, И еще — надежность и обзор. И пусть хоть реки утекут воды, Пусть будут в пух засалены перины — До лысин, до седин, до бороды Не выходите в первые ряды И не стремитесь в примы-балерины. Может, сзади и не так красиво, Но — намного шире кругозор, Больше и разбег, и перспектива, И еще — надежность и обзор. Надежно сзади, но бывают дни — Я говорю себе, что выйду червой: Не стоит вечно пребывать в тени — С последним рядом долго не тяни, А постепенно пробирайся в первый. Может, сзади и не так красиво, Но — намного шире кругозор, Больше и разбег, и перспектива, И еще — надежность и обзор. 1971[193] I. ПЕВЕЦ У МИКРОФОНА
Я весь в свету, доступен всем глазам, — Я приступил к привычной процедуре: Я к микрофону встал как к образам… Нет-нет, сегодня точно — к амбразуре. И микрофону я не по нутру — Да, голос мой любому опостылит, — Уверен, если где-то я совру — Он ложь мою безжалостно усилит. Бьют лучи от рампы мне под ребра, Светят фонари в лицо недобро, И слепя́т с боков прожектора, И — жара!.. Жара!.. Жара! Сегодня я особенно хриплю, Но изменить тональность не рискую, — Ведь если я душою покривлю — Он ни за что не выпрямит кривую. Он, бестия, потоньше острия — Слух безотказен, слышит фальшь до йоты, — Ему плевать, что не в ударе я, — Но пусть я верно выпеваю ноты! Бьют лучи от рампы мне под ребра, Светят фонари в лицо недобро, И слепя́т с боков прожектора, И — жара!.. Жара!.. Жара! На шее гибкой этот микрофон Своей змеиной головою вертит: Лишь только замолчу — ужалит он, — Я должен петь — до одури, до смерти. Не шевелись, не двигайся, не смей! Я видел жало — ты змея, я знаю! И я — как будто заклинатель змей: Я не пою — я кобру заклинаю! Бьют лучи от рампы мне под ребра, Светят фонари в лицо недобро, И слепя́т с боков прожектора, И — жара!.. Жара!.. Жара! Прожорлив он, и с жадностью птенца Он изо рта выхватывает звуки, Он в лоб мне влепит девять грамм свинца, — Рук не поднять — гитара вяжет руки! Опять не будет этому конца! Что есть мой микрофон — кто мне ответит? Теперь он — как лампада у лица, Но я не свят, и микрофон не светит. Мелодии мои попроще гамм, Но лишь сбиваюсь с искреннего тона — Мне сразу больно хлещет по щекам Недвижимая тень от микрофона. Бьют лучи от рампы мне под ребра, Светят фонари в лицо недобро, И слепя́т с боков прожектора, И — жара!.. Жара![194] II. ПЕСНЯ МИКРОФОНА
Я оглох от ударов ладоней, Я ослеп от улыбок певиц, — Сколько лет я страдал от симфоний, Потакал подражателям птиц! Сквозь меня многократно просеясь, Чистый звук в ваши души летел. Стоп! Вот — тот, на кого я надеюсь, Для кого я все муки стерпел. Сколько раз в меня шептали про луну, Кто-то весело орал про тишину, На пиле один играл — шею спиливал, — А я усиливал, усиливал, усиливал… На «низах» его голос утробен, На «верхах» он подобен ножу, — Он покажет, на что он способен, — Но и я кое-что покажу! Он поет задыхаясь, с натугой — Он устал, как солдат на плацу, — Я тянусь своей шеей упругой К золотому от пота лицу. Сколько раз в меня шептали про луну, Кто-то весело орал про тишину, На пиле один играл — шею спиливал, — А я усиливал, усиливал, усиливал… Только вдруг: «Человече, опомнись, — Что поешь?! Отдохни — ты устал. Это — патока, сладкая помесь! Зал, скажи, чтобы он перестал!..» Всё напрасно — чудес не бывает, — Я качаюсь, я еле стою, — Он бальзамом мне горечь вливает В микрофонную глотку мою. Сколько лет в меня шептали про луну, Кто-то весело орал про тишину, На пиле один играл — шею спиливал, — А я усиливал, усиливал, усиливал… В чем угодно меня обвините — Только против себя не пойдешь: По профессии я — усилитель, — Я страдал — но усиливал ложь. Застонал я — динамики взвыли, — Он сдавил мое горло рукой… Отвернули меня, умертвили — Заменили меня на другой. Тот, другой, — он все стерпит и примет, — Он навинчен на шею мою. Нас всегда заменяют другими, Чтобы мы не мешали вранью. …Мы в чехле очень тесно лежали — Я, штатив и другой микрофон, — И они мне, смеясь, рассказали, Как он рад был, что я заменен. 1971[195] * * *
Поздно говорить и смешно — Не хотела, но Что теперь скрывать — все равно Дело сделано… Все надежды вдруг Выпали из рук, Как цветы запоздалые, А свою весну — Вечную, одну — Ах, прозевала я. Весна!.. Не дури — Ни за что не пей вина на пари, Никогда не вешай ключ на двери, Ставни затвори, Цветы — не бери, Не бери да и сама не дари, Если даже без ума — не смотри, — Затаись, замри! С огнем не шути — Подержи мечты о нем взаперти, По весне стучать в твой дом запрети, — А зимой — впусти. Холода всю зиму подряд — Невозможные, — Зимняя любовь, говорят, Понадежнее. Но надежды вдруг Выпали из рук, Как цветы запоздалые, И свою весну — Первую, одну — Знать, прозевала я. Ах, черт побери, Если хочешь — пей вино на пари, Если хочешь — вешай ключ на двери И в глаза смотри, — Не то в январи Подкрадутся вновь сугробы к двери, Вновь увидишь из окна пустыри, — Двери отвори! И пой до зари, И цветы — когда от сердца — бери, Если хочешь подарить — подари, Подожгут — гори! 1971, ред. <1973>[196] ОДНА НАУЧНАЯ ЗАГАДКА,
ИЛИ ПОЧЕМУ АБОРИГЕНЫ СЪЕЛИ КУКА
Не хватайтесь за чужие талии, Вырвавшись из рук своих подруг! Вспомните, как к берегам Австралии Подплывал покойный ныне Кук, Как, в кружок усевшись под азали, Поедом — с восхода до зари — Ели в этой солнечной Австралии Друга дружку злые дикари. Но почему аборигены съели Кука, За что — неясно, молчит наука. Мне представляется совсем простая штука: Хотели кушать — и съели Кука! Есть вариант, что ихний вождь — Большая Бука — Сказал, что — очень вкусный кок на судне Кука… Ошибка вышла — вот о чем молчит наука: Хотели — кока, а съели — Кука! И вовсе не было подвоха или трюка — Вошли без стука, почти без звука, — Пустили в действие дубинку из бамбука — Тюк! прямо в темя — и нету Кука! Но есть, однако же, еще предположенье, Что Кука съели из большого уваженья, — Что всех науськивал колдун — хитрец и злюка: «Ату, ребята, хватайте Кука! Кто уплетет его без соли и без лука, Тот сильным, смелым, добрым будет — вроде Кука!» Комуй-то под руку попался каменюка — Метнул, гадюка, — и нету Кука! А дикари теперь заламывают руки, Ломают копья, ломают луки, Сожгли и бросили дубинки из бамбука — Переживают, что съели Кука! 1971, ред. 1979[197] * * *
Александру Назаренко
и экипажу теплохода «Шота Руставели»
Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты — И хрипят табуны, стервенея, внизу. На глазах от натуги худеют канаты, Из себя на причал выжимая слезу. И команды короткие, злые Быстрый ветер уносит во тьму: «Кранцы за борт!», «Отдать носовые!» И — «Буксир, подработать корму!» Капитан, чуть улыбаясь, — Всё, мол, верно — молодцы, — От земли освобождаясь, Приказал рубить концы. Только снова назад обращаются взоры — Цепко держит земля, все и так и не так: Почему слишком долго не сходятся створы, Почему слишком часто моргает маяк?! Всё в порядке, конец всем вопросам. Кроме вахтенных, все — отдыхать! Но пустуют каюты — матросам К той свободе еще привыкать. Капитан, чуть улыбаясь, Бросил только: «Молодцы!» От земли освобождаясь, Нелегко рубить концы. Переход — двадцать дней, — рассыхаются шлюпки, Нынче утром последний отстал альбатрос… Хоть бы — шторм! Или лучше — чтоб в радиорубке Обалдевший радист принял чей-нибудь SOS. Так и есть: трое — месяц в корыте, Яхту вдребезги кит разобрал… Да за что вы нас благодарите — Вам спасибо за этот аврал! Капитан, чуть улыбаясь, Бросил только: «Молодцы!» — Тем, кто, с жизнью расставаясь, Не хотел рубить концы. И опять будут Фиджи, и порт Кюрасао, И еще чёрта в ступе и бог знает что, И красивейший в мире фиорд Мильфорсаун — Всё, куда я ногой не ступал, но зато — Пришвартуетесь вы на Таити И прокрутите запись мою, — Через самый большой усилитель Я про вас на Таити спою. Скажет мастер, улыбаясь, Мне и песне: «Молодцы!» Так, на суше оставаясь, Я везде креплю концы. И опять продвигается, словно на ринге, По воде осторожная тень корабля. В напряженье матросы, ослаблены шпринги… Руль полборта налево — и в прошлом земля! 1971[198] БАЛЛАДА О БАНЕ
Благодать или благословенье Ниспошли на подручных твоих — Дай нам, Бог, совершить омовенье, Окунаясь в святая святых! Исцеленьем от язв и уродства Будет душ из живительных вод, — Это — словно возврат первородства, Или нет — осушенье болот. Все пороки, грехи и печали, Равнодушье, согласье и спор — Пар, который вот только наддали, Вышибает, как пули, из пор. Все, что мучит тебя, — испарится И поднимется вверх, к небесам, — Ты ж, очистившись, должен спуститься — Пар с грехами расправится сам. Не стремись прежде времени к душу, Не равняй с очищеньем мытье, — Нужно выпороть веником душу, Нужно выпарить смрад из нее. Здесь нет голых — стесняться не надо, Что кривая рука да нога. Здесь — подобие райского сада, — Пропуск тем, кто раздет донага. И в предбаннике сбросивши вещи, Всю одетость свою позабудь — Одинаково веничек хлещет, Так что зря не выпячивай грудь! Все равны здесь единым богатством, Все легко переносят жару, — Здесь свободу и равенство с братством Ощущаешь в кромешном пару. Загоняй поколенья в парную И крещенье принять убеди, — Лей на нас свою воду святую — И от варварства освободи! 1971[199] О ФАТАЛЬНЫХ ДАТАХ И ЦИФРАХ
Моим друзьям — поэтам
Кто кончил жизнь трагически, тот — истинный поэт, А если в точный срок, так — в полной мере: На цифре 26 один шагнул под пистолет, Другой же — в петлю слазил в «Англетере». А в 33 Христу — он был поэт, он говорил: «Да не убий!» Убьешь — везде найду, мол. Но — гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил, Чтоб не писал и чтобы меньше думал. С меня при цифре 37 в момент слетает хмель, — Вот и сейчас — как холодом подуло: Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль И Маяковский лег виском на дуло. Задержимся на цифре 37! Коварен Бог — Ребром вопрос поставил: или — или! На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо, — А нынешние — как-то проскочили. Дуэль не состоялась или — перенесена, А в 33 распяли, но — не сильно, А в 37 — не кровь, да что там кровь! — и седина Испачкала виски не так обильно. «Слабó стреляться?! В пятки, мол, давно ушла душа!» Терпенье, психопаты и кликуши! Поэты ходят пятками по лезвию ножа — И режут в кровь свои босые души! На слово «длинношеее» в конце пришлось три «е», — Укоротить поэта! — вывод ясен, — И нож в него! — но счастлив он висеть на острие, Зарезанный за то, что был опасен! Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр, — Томитесь, как наложницы в гареме! Срок жизни увеличился — и, может быть, концы Поэтов отодвинулись на время! 1971[200]
