Иллюзия безопасности. Пандемия по-американски

А что, если вирус имеет внеземное происхождение? Ведь у занесенного, условно говоря, с Марса вируса земных родственников не будет, — как быть?

Другой типичный вопрос. На него, в отличие от предыдущего, удовлетворительный ответ дать было не так просто. На самом деле на этот случай имелась даже готовая формулировка: темная материя геномного секвенирования. Этим туманным термином обозначали генетический материал, не состоящий в родстве с известными науке нуклеотидными последовательностями. Но вирус SARS к темной материи не относился. Как не относился к ней ни один другой вирус, представляющий потенциальную биологическую угрозу для человека.

Как вышло, что этот вирус вдруг исчез? Почему, инфицировав восемь тысяч и убив восемьсот человек, он перестал распространяться? Куда он делся?

Первую вспышку ТОРС удалось быстро локализовать и пресечь, не позволив SARS-коронавирусу разгуляться, поскольку у инфицированных, способных заразить других, сразу же проявлялись очевидные симптомы, — и их оперативно изолировали. Бессимптомных разносчиков практически не было. Но вирус, увы, не исчез. «Он просто где-то затаился, — объяснял Джо. — Он же не из космоса прилетел. И вероятность того, что этот вирус, мутировав, со временем снова даст о себе знать, весьма высока».

Иными словами, рано расслабляться и терять бдительность. Биологические угрозы слишком слабо изучены; в том же вирусе SARS остается много загадочного. До сих пор не установлено, к примеру, как именно он передавался от человека человеку.

Осенью, по окончании первой вспышки ТОРС, Всемирная организация здравоохранения опубликовала доклад. Читался он, по мнению Джо, как захватывающий детектив. ВОЗ раскопала, что началось всё с поездки врача с супругой из материкового Китая в Гонконг на свадьбу. Прибывший из КНР врач первым и умер, заразив перед этим постояльцев пяти соседних номеров на том же этаже гонконгского отеля «Метрополь». Вопрос: как им передался вирус? Через два месяца после начала вспышки ВОЗ направила в «Метрополь» следственную бригаду, которая прошерстила интерьеры отеля не хуже криминалистов. В поисках генетического материала вируса эксперты распотрошили до нитки все покрывала, половики и занавески и взяли пробы пыли изо всех углов и даже из воздуха. Проверили все канализационные стоки и вентиляционные вытяжки. Выпотрошили пылесосы горничных и половые тряпки уборщиц. Они обнаружили, в частности, что установленные в номерах кондиционеры, нагнетая избыточное давление, понемногу вытесняли оттуда воздух в коридоры. Особое внимание эксперты уделили номеру 911, ставшему роковым для врача из КНР. Внутри него от вируса не осталось и следа. А вот в коридоре при входе в номер они напали на золотую жилу. Через два месяца после смерти гостя из Китая генетический материал его убийцы дивным образом сохранился в высохшей луже органической грязи на ковровом покрытии перед дверью в номер.

Большинство подцепивших вирус постояльцев «Метрополя» имели между собой лишь одно общее: все жили на девятом этаже и по пути из номеров к лифту и обратно проходили мимо номера 911. Эксперты ВОЗ предположили, что, вероятно, те, кто наступал на это грязное пятно, затем инфицировались, снимая обувь у себя в номерах. Также они предположили, что заболевшего врача вырвало у входа в номер и он кое-как прибрал за собою, поскольку никаких записей в журналах дежурств о том, что он обращался по этому поводу за помощью, не имелось. Но всё это были лишь догадки. Достоверно ничего известно не было.

По завершении ответов на вопросы Джо под конвоем вывели из зала, чтобы он не подслушал какой-нибудь секретной информации. И тут он осознал, что Джейсоны, задав ему массу вопросов — от банальных до риторических, — так и не сподобились спросить его о главном: как использовать эту новую технологию для обезвреживания будущих вирусов? Ведь природа дала вирусам большую фору в противоборстве с людьми. «Они заточены под преднамеренное внесение ошибок в свой генетический код, — сказал Джо. — Они эволюционировали так, чтобы вносить и вносить эти ошибки. И эти ошибки дают им колоссальное преимущество за счет беспрецедентной эволюционной гибкости». Перед нами встала острая необходимость обрести способность реагировать на эту сильную особенность вирусов и научиться столь же быстро улавливать и понимать изменения в них.

* * *

Именно после той первой вспышки нового коронавируса телефон Джо и превратился в подобие горячей линии, удостоившись за это прозвища «красный». «Мы, можно сказать, прославились благодаря той истории с SARS, и к нам стали обращаться при каждом чихе, — вспоминал он. — Если сами всё перепробовали, а диагноз неясен, — тут же звонили нам». Эти сигналы SOS он подразделял на две широчайшие категории. Первая включала звонки от биоэкологов, обеспокоенных перспективой полного вымирания целого вида или, как минимум, обширной популяции. Причем речь всегда шла о видах животных, не представлявших коммерческого интереса. Например, о змеях.

В начале 2009 года Джо получил письмо от женщины, приложившей к нему свое фото в объятиях огромного удава. «Слышала, что вы ловец вирусов», — написала она в первых строках, а затем объяснила, что на фотографии — ее служебное животное. Звали его «мистер Ларри». Короче, ветеринар, пользующий мистера Ларри, узнал из какого-то интервью с Джо об изобретенном им чипе для выявления вирусов и рассказал ей об этом. Вот она и хотела бы попросить его, если возможно, расследовать с помощью этого чипа, что за таинственная новая болезнь в последнее время выкашивает змей по всей планете, пока эта зараза не отняла у нее мистера Ларри.

Из этого письма Джо почерпнул, как минимум, два абсолютно новых для себя факта. Во-первых, он понятия не имел, что бывают «служебные удавы», а во-вторых, впервые услышал о массовой гибели змей от неведомой новой болезни. «Я подумал: „Вау, да это же просто безумие какое-то“, — вспоминал он. — Решил оставить письмо на видном месте у себя на столе на весь год, если понадобится. Жуткое письмо, вообще-то». Джо любил науку. Также он считал, что науку во многих отношениях понимают неправильно, по крайней мере в той трактовке, в какой ее преподают детям. Ведь фактически научный прогресс часто описывают как нечто холодное и стерильное. Ученый-одиночка или группа ученых выдвигают некую гипотезу, придумывают способ ее проверить, и гипотеза либо подтверждается и становится открытием некой новой истины, либо нет. Джо же считал, что ученых необходимо побуждать к рассмотрению предмета изучения абсолютно непредвзято — так, будто они не имеют ни малейшего исходного представления о том, за чем наблюдают. «Бывает, что время и место требуют каких-то гипотез, — сказал Джо, — а бывает, что гипотезы неуместны и несвоевременны, и тогда саму мысль о них нужно выбросить из головы». Он также полагал, что только тот, кто смотрит на вещи непредвзято и объективно, безо всяких априорных предположений относительно того, что именно может предстать его взору, — только тот и способен усмотреть то, чего до него никто и никогда не видел. «Это и есть тайна науки, покрытая мраком, — сказал он. — Если взглянуть по-настоящему свежим взглядом на великие открытия, — ладно, может быть, не в астрофизике, но в медицине и биологии точно, — выяснится, что за ними не нужно было далеко ходить — достаточно было отступить на один-два шага назад до точки наблюдения, откуда есть шанс увидеть нечто новое». Наука — лишь средство удовлетворения любопытства, считал он. Прогресс часто начинается с того, что кто-то и где-то усматривает нечто неожиданное и говорит себе: «Хм, странновато».

И вот это «странновато» в исполнении Джо звучало не как проявление вялого интереса, а как прелюдия к детективному расследованию. В конце концов любопытство и в этом случае взяло верх и заставило его выложиться по полной. Он позвонил ветеринару мистера Ларри.

— Правду говорят, что змеи нынче дохнут от какой-то загадочной болезни? — спросил он.

— А то нет, — ответил ветеринар таким тоном, будто только ленивый был не в курсе. — Серпентарии зоопарков по всему миру опустошены подчистую.

«Тогда я заглянул на YouTube и ввел поисковый запрос „моя змея заболела“, — сказал Джо. — Тут же одно за другим посыпались видео со всего мира. Что бы это ни была за болезнь, змеи от нее буквально сходили с ума. Вы, кстати, видели когда-нибудь свихнувшегося питона?»

Он быстро увлекся выяснением причины змеиной панзоотии. За пять лет, минувших с той поры, когда лаборатория Де Ризи помогла идентифицировать вирус — возбудитель SARS, арсенал имеющегося там оружия для охоты за вирусами весьма расширился. На смену полукустарному при всей его принципиальной новизне «вирочипу» пришли большие и шустрые аппараты геномного секвенирования с еще более фантастическими возможностями. Вместо ополаскивания предметного стекла жидким генетическим материалом вы теперь просто загружали материал в волшебную машину и ждали от нее результата вычислений, что это такое. Машина сама дробила генетический материал на фрагменты и, по сути, выдавала вам миллион нарезанных кусочков пазла. Оставалось лишь определить их принадлежность, сверив с такими же фрагментами нуклеотидных последовательностей, хранящихся в базе данных GenBank. «Вирочип» в свое время позволял Джо идентифицировать лишь фрагменты вируса, налипшие на него. Новая машина давала ему возможность также вычленять и изучать фрагменты генетического кода, которые ранее нигде не встречались. Допустим, ему прислали генетический материал пациента, госпитализированного с неведомой болезнью. Теперь он мог спокойно идентифицировать и отложить в сторону все здоровые фрагменты, поскольку геном человека изучен полностью. Оставшиеся же куски генетического кода оказывались именно теми, происхождение которых нужно было установить, поскольку человеку они точно не принадлежали. И это были не обязательно вирусы. Они могли относиться и к бактериям, и к любым иным микробам, какие только могут завестись в человеческом организме. Оставалось лишь сравнить их со всякой всячиной, данные о которой хранятся в GenBank. «Вроде как просто берешь эти детальки и отправляешься с ними на гигантский склад пазлов, — сказал Джо, — и там отыскиваешь для каждой набор, из которого она выпала».

С выявлением возбудителей болезней человека новая технология справлялась блестяще. То же самое касалось и любых других биологических видов, чей геном был изучен от и до. Змеи к таковым не относились. «Интересно, нашлись бы желающие профинансировать глобальный проект „Геном питона“? — сказал Джо. — Ясное дело нет!» Вечно всё приходится делать самому. И Джо с командой аспирантов съездил в Сан-Франциско, где при океанарии сумели уберечь от новой напасти какого-то удава, взял пробу крови у этой здоровой особи и занялся, по сути, складыванием пазла «гено́м змеи». По завершении секвенирования генома здоровой особи он сразу же скормил чудо-машине генетический материал змеи, издохшей от таинственной болезни, — чтобы отсеять всё лишнее. «Весь смысл этой охоты в том, чтобы отделить змеиное от незмеиного, а затем посмотреть, что именно из незмеиного губит змею», — сказал Джо. Выяснилось, что в тканях змей, погибших от таинственной болезни, действительно присутствует ранее не встречавшийся вирус. Однако Де Ризи и всю лабораторию весьма озадачила его принадлежность к семейству аренавирусов, которые раньше поражали в основном грызунов и в редких, но воистину тяжелых случаях — людей. В частности, аренавирусы являлись возбудителями лихорадки Ласса, бразильской геморрагической лихорадки и еще нескольких экзотических, но смертельно опасных тропических заболеваний. У змей аренавирусной инфекции раньше никогда не выявляли.

Еще более странным было присутствие в последовательности нового аренавируса змеи сегмента, ранее не встречавшегося ни у одного известного науке аренавируса, зато присутствовавшего в последовательности вируса Эбола. «То есть мы обнаружили на самом-то деле древнейшего предка вируса Эбола, — сказал Джо. — Современным змеям он достался в наследство от динозавров».

Среди вирусологов принято придерживаться сформулированных еще в конце XIX века критериев проверки гипотезы о том, что выявленный микроорганизм действительно является возбудителем изучаемого заболевания. Эти критерии получили собирательное название «постулаты Коха» в честь немецкого врача, первым озаботившегося их проработкой. «Единственный способ доказать, что вирус действительно является возбудителем заболевания, — выделить его в чистом виде и ввести в стерильных условиях в организм заведомо здорового животного, — объяснил Джо. — Если такая инъекция приведет к развитию заболевания, это и будет для всех неоспоримым доказательством, что вы нашли возбудителя». Для доказательства того, что выделенный ими вирус действительно является причиной мора удавов и питонов, им нужно было для начала вырастить в лаборатории достаточно обширную колонию этого пращура Эболы, затем раздобыть где-то заведомо здоровых удавов и питонов и, наконец, инфицировать их этим вирусом. Последнее оказалось едва ли не самым трудным. Африканскому питону не сделаешь внутривенную инъекцию вируса за неимением подкожных вен. Однако сердце-то, как оказалось, есть и у этого гада, — прямо туда и решено было впрыскивать заразу. Тут выяснилось, что змеиное сердце, в отличие от человеческого, в буквальном смысле не знает покоя, а перемещается вверх-вниз по длинному телу змеи. Для внутрисердечной инъекции вируса в итоге потребовалась целая бригада в составе самого профессора и двух ассистентов: один обвивает змею смертельной хваткой, второй доплеровским радаром отыскивает змеиное сердце, а третий вонзает в него иглу.

Между прочим, это оказалось и вполне годным тестом на лояльность дипломников и аспирантов. В лаборатории Де Ризи в роли подручных публика собирались самая разношерстная — биологи, химики, узкие специалисты любого профиля, медики всех мыслимых и немыслимых специальностей. Всех их роднило одно — готовность на всё и ко всему. «Я стараюсь набирать людей самых разноплановых, — говорил Джо. — Но тем, кого мы привлекаем, должно быть присуще главное — желание запрыгнуть на борт судна, ничуть не сомневаясь в правильности этого выбора». Профессор с учениками вкололи аренавирус множеству питонов и удавов. И те исправно заболевали в точности с такими же симптомами, о которых сообщали тогда из зоопарков всего мира. На долю пресмыкающихся и серпентариев выпала великая удача: теперь зоопарки помещали вновь прибывших на карантин и имели возможность проверить их на вирус, прежде чем допускать в общество других змей. Не исключено, что повезло и людям, поскольку, если бы змеиный вирус вдруг сподобился выработать способность перекидываться и на двуногих, у вирусологов был теперь наготове его доподлинный код и они знали бы, с чем бороться.

Вишенкой на торте открытий лаборатории Де Ризи стал тот удивительный факт, что древний прародитель вируса Эбола, будучи на сто процентов смертельным для удавов, с питонами обходился щадяще в том плане, что подавляющее их большинство, переболев, выздоравливало. «Питоны — древнейшие представители змей, а удавы — новая ветвь, — сказал Джо. — Так и вышло, что змей из древнего мира вирус родом из той эпохи особо не донимал, а змей из относительно нового мира — выкашивал». Вот он и подумал: не потому ли питоны выживают после инъекций, что у них на генетическом уровне сохранился выработавшийся в древности иммунитет к вирусу типа Эбола? И в развитие этой мысли: а не питоны ли были бессимптомными носителями вируса Эбола до того рокового дня, когда он перекинулся на человека? «Вычисление вида-резервуара какого-нибудь коронавируса — игрушки по сравнению с этим, — сказал Джо. — Никто и никогда так и не выяснил, откуда взялась [лихорадка] Эбола. Все зоопарки Африки перевернули вверх дном — но так и не нашли того животного».

Оставалось два пути поиска разгадки этой тайны. Менее приятным из них был вариант снарядить экспедицию в Африку за дикими питонами с последующим их обследованием на вирус Эбола. С одной стороны, могло оказаться, что это и есть искомая популяция-резервуар; с другой, если бы у отловленных особей вируса не обнаружилось, это отнюдь не означало бы, что гипотеза неверна. Вдруг их просто ловили не в тех лесах? «Такая уж это штука — наука, — сказал Джо. — Отрицательный результат — конечно, тоже результат, но он мало что дает для понимания. Ничего нового из него не почерпнешь». Более обещающим, по его мнению, подходом, было бы просто взять живого и здорового питона, инфицировать его настоящим вирусом Эбола и посмотреть, будет ли вирус реплицироваться в его организме и, если будет, выживет ли питон.

Тут, как это частенько случалось в лаборатории Де Ризи, выяснилось, что сказать проще, чем сделать. Доступ к живым образцам вируса Эбола оказался под столь строгим запретом, что никаких исключений не предполагалось даже для самого любознательного охотника за вирусами, которому не терпелось вколоть его в сердце питона. Джо едва не утонул в болоте затяжных переговоров с какими-то людьми в Форт-Деррике, штат Мэриленд, где находится секретная лаборатория Института медицинских исследований инфекционных заболеваний сухопутных войск США, занимающаяся изучением биологических угроз. Та самая, из застенков которой в 2001 году благополучно сбежал возбудитель сибирской язвы. В той же лаборатории в свое время работал ученый, покончивший с собой в 2008 году после того, как следствие указало на него как на единственно возможного отправителя писем с возбудителем всё той же сибирской язвы, унесшей в результате данного спама жизни пяти американцев. Но в любом случае это была единственная в США лаборатория, способная выполнить запрос Джо и предоставить образцы, необходимые для продолжения вирусологического расследования.

Там согласились, что полезно было бы выяснить, из какой гавани в мире животных выплыл вирус Эбола. Но также военные полагали, в пересказе Джо, что «это безумный эксперимент на свою задницу». Месяцы ушли только на то, чтобы довести переговоры до уровня предметного обсуждения. «Они нас просто загоняли по всем своим деревьям принятия решений, прорабатывая в деталях самые страшные сценарии развития событий, — вспоминал Джо. — Так вот они добрались до ветви номер двенадцать и — гадом буду! — слово в слово — говорят: „А что будет, если инфицированная вами змея с живым вирусом Эбола внутри выберется из клетки и ускользнет из лаборатории в ваше отсутствие?“». Тут уже Джо не выдержал и огрызнулся: «Армию на уши поставите — и будете за нею бегать». В конце концов пугливое руководство жуткой военной лаборатории согласилось принять все риски на себя. Доблестный ученый военврач собственноручно вонзал в сердца питонов иглы с живым вирусом Эбола. Змеи не только не передохли, но даже и не чихнули ни разу. Короче говоря, даже одомашненные питоны соответствовали первому критерию выявления природного резервуара вируса. Итак, змеи от сожительства не страдали; оставалось проверить, насколько успешно в их организме самовоспроизводится вирус Эбола. Армейская лаборатория взялась и дальше следить за судьбой вируса в организмах змей, но толком ничего отследить не успела, поскольку тут ее как раз и закрыли за «систематические нарушения правил биобезопасности и отсутствие гарантий нераспространения, соразмерных риску», как витиевато значилось в докладе CDC Конгрессу. Так эта тайна и остается неразгаданной по сей день. «Жаль, что не удалось тогда довести дело до конца, — сказал Джо. — Безопасность, конечно, превыше всего… Но проблемы-то у них возникли никак не из-за моих змей».

В любом случае та история служит характерным примером экстренных звонков первого типа на «красный телефон»: «Не поможете ли вы нам вычислить, что убивает этих животных?» Звонки второго типа звучали еще тревожнее: «Тут у нас пациент при смерти, а мы не можем понять из-за чего».

* * *

Майкл Уилсон впервые услышал Джо Де Ризи в 2007 году, будучи студентом-медиком UCSF. Де Ризи выступил с лекцией о том, как его лаборатория помогла вирусологам идентифицировать возбудителя SARS. «Большинство лекций в меде не интригует, — вспоминал Майкл, — а его лекцию слушали как остросюжетный детектив». Ординатуру Уилсон проходил при Массачусетской больнице общего профиля. Его специальностью была неврология, но лично его интересовали прежде всего инфекционные болезни головного мозга. В одних лишь США ежегодно регистрируется порядка двадцати тысяч случаев энцефалита. Слово энцефалит вроде бы звучит как диагноз, но это не диагноз, а просто вычурное словечко для обозначения воспаления головного мозга. Тысячи пациентов в год так и отправляются в мир иной с этим псевдодиагнозом: врачам не удается установить, что именно вызвало воспаление и убило пациента. И в Массачусетской больнице общего профиля, и в бостонской Brigham and Women’s Hospital Уилсон выслушал множество наводящих на грустные мысли обсуждений этой проблемы между сокурсниками и опытными врачами. «Большинство разговоров вело в никуда: „Ну ладно, мы всё тут замечательно обсудили, но до первопричины смерти этого пациента нам не докопаться“».

В какой-то момент ординатор Уилсон вдруг понял, что плохой из него выйдет невролог-инфекционист, если он так и будет раз за разом смиренно разводить руками, отказываясь от всякой надежды помочь очередной жертве энцефалита. «Меня к этим пациентам так и тянуло, — рассказывал он, — возможно, из-за присущего мне в какой-то мере нигилизма». Ближе к окончанию ординатуры он решил обратиться за помощью к Джо Де Ризи: вдруг его средство лабораторной диагностики, идентифицировавшее вирус SARS, поможет и с выявлением возбудителя энцефалита? «Я дважды писал ему по электронной почте за время ординатуры, но он оба раза мне не ответил, — вспоминал Уилсон. — Не удалось мне привлечь его внимания». Затем Уилсону посчастливилось договориться через общего знакомого — знаменитого невролога — о личном визите в лабораторию Де Ризи при UCSF. («Будешь разговаривать с Джо, — предупредил знаменитый невролог, — готовься к ощущению, что он тебя сейчас молниями из глаз испепелит».) Уже в кабинете главы лаборатории Уилсон сразу понял причину, по которой Джо дважды не ответил на его письма. «Заглянул ему через плечо на экран компьютера, а там во входящих тринадцать с лишним тысяч непрочтенных email», — вспоминал Уилсон. Однако стоило Уилсону обрисовать проблему, с которой он пришел, как Джо тут же согласился взять его в свою лабораторию и помочь установить возбудителей инфекционного воспаления мозга. На прощание Джо многозначительно сказал:

— Кстати, там еще и другие вещи непременно всплывут.

— В смысле? — спросил Уилсон.

— Сам увидишь, — ответил Джо.

Джо подсадил Майкла Уилсона к Марку Стенглайну, аспиранту, перед этим игравшему ведущую роль в расследовании змеиной истории. Вскоре до Уилсона дошло, что Де Ризи со своей лабораторией для микробиологии — примерно то же, что Вилли Вонка и его шоколадная фабрика[36] — для кондитерской промышленности. «Раз в неделю, — вспоминал Уилсон, — Джо бодрой походкой входил в лабораторию со словами: „Только что поступил звонок“, — и сообщал о таинственной болезни у каких-нибудь змей, белых медведей или попугаев. При всей непредсказуемости видов сценарий был полностью предсказуем и ожидаем — как очередной разряд молнии в грозу».

Вскоре после прихода Уилсона к Джо обратился знакомый невролог из Висконсина, сообщил, что у него в реанимации лежит подросток с таинственным заболеванием мозга, — и выслал в лабораторию пробу спинномозговой жидкости пациента. Проделав с нею тот же трюк, что и с биоматериалами мертвых питонов, ученые за день отсеяли весь здоровый генетический материал и получили в остатке гены возбудителя. Им оказалась бактерия Leptospira, в редких случаях вызывающая у людей болезнь, которая так и называется — «лептоспироз». Позже выяснилось, что подросток, перед тем как заболеть, побывал в Пуэрто-Рико, где купался в теплом озере; однако в Висконсине этого факта в анамнезе никто не зафиксировал. Лептоспироз спокойно лечится пенициллином. Но при этом действовали правила, согласно которым лабораториям без официального сертификата CDC на проведение клинических исследований (у лаборатории Де Ризи его не имелось) нельзя работать с врачами напрямую и сообщать им о результатах каких бы то ни было анализов. Но если бы тогда они начали согласовывать этот вопрос с CDC, недолго было бы парня и упустить. Джо обратился к штатному врачу-специалисту UCSF по биоэтике — есть, оказывается, такая должность, — и сумел объяснить ему ситуацию достаточно убедительно, чтобы тот дал ему добро на звонок другу. Джо тут же позвонил в Висконсин, сообщил диагноз, и его друг сразу же назначил подростку пенициллин. Через неделю парня выписали из больницы, и он даже прислал им трогательное видео со словами: «Эй, ребят, реально спасибо, что спасли мне жизнь…»

Такого рода сказки со счастливым концом происходили с завидной регулярностью все три с половиной года, которые Майкл Уилсон проработал в лаборатории Де Ризи. Но всё-таки «красный телефон» — до крайности бессистемный канал решения экстренных проблем, а главная его горькая истина состояла в том, что звонки на него чаще всего поступали слишком поздно. Обычно звонили лишь после того, как врач, отчаянно ищущий помощи, случайно наталкивался на заметку о лаборатории Де Ризи. Или — еще чаще — по наводке кого-нибудь из знакомых Джо или того же Майкла Уилсона, к которым случайно обратились за советом знакомые тех, кто реально попал в беду. Если вас угораздило слечь с неведомой смертельной инфекцией головного мозга, ваши шансы на спасение существенно повышались при удалении не более чем на два знакомства от Майкла Уилсона или Джо Де Ризи. «Джо окрестил эту схему „планом спасения родных и близких Майкла Уилсона“, — сказал Уилсон, — но на самом деле это был „план спасения родных и близких Майкла и Джо“».

В качестве примера можно привести историю одной китаянки. Узнали они о ней во многом случайно и лишь благодаря тому, что развязка наступила именно в учебной больнице UCSF под наблюдением врачей, лично знакомых и с Майклом, и с Джо.

История, по словам Джо, началась в июле 2014 года, когда семидесятичетырехлетняя женщина, не знавшая ни слова по-английски, обратилась в Китайскую больницу Сан-Франциско с жалобами на температуру и озноб. Врачи заподозрили инфекцию мочевыводящих путей, прописали ей антибиотики и отправили домой. Через три недели, 1 августа, китаянка обратилась к врачам вторично — на этот раз в медицинский центр Св. Марии и с жалобами на высокую температуру, кашель и частичную потерю зрения. Ее направили на МРТ, которая выявила многоочаговый микроинсульт. Ей прописали антикоагулянты для снижения риска тяжелого инсульта и отпустили домой. Еще через два дня родные доставили эту китаянку в одну из больниц UCSF в коматозном состоянии. Врачи назначили МРТ повторно и неожиданно обнаружили массовую гибель клеток головного мозга. Там у нее уже мало чего оставалось спасать, однако врачи UCSF честно делали всё, что могли, для спасения остатков мозга. Они накачали пожилую пациентку дорогущими лекарствами от грибковых и паразитарных инфекций. За одно утро на нее израсходовали этих новейших препаратов на сумму в 150 000 долларов США — и всё впустую. Ни малейшего эффекта.

Пятнадцатого августа взяли биопсию мозговых тканей: ничего необычного. Еще через неделю, 22 августа, повторная биопсия показала полный некроз сосудов головного мозга. Причин никто понять не мог.

Но лишь через два дня после этого, 24 августа, — то есть через полтора месяца после первичного обращения женщины с жалобами на серьезное недомогание и через три недели после ее госпитализации в UCSF, — кому-то там пришла в голову мысль позвонить на «красный телефон». Еще через четыре дня пациентка скончалась. В итоге счет за ее «лечение» в стационаре составил 1 000 100 долларов США, и вопрос, почему они ее хотя бы не округлили до миллиона ровно, так и остается открытым. Кроме того, какое-то время оставался открытым и вопрос о природе ее заболевания. Патологоанатомы UCSF, изучив ткани головного мозга пациентки, заключили, что здоровые клетки мозга были уничтожены иммунными клетками собственного организма, пытавшимися атаковать какую-то неустановленную инфекцию. Первопричина инфекции при этом оставалась полной загадкой.

В лаборатории Де Ризи спинномозговую жидкость китаянки пропустили через геномашину. Через несколько часов та выдала картину, разбитую на микрофрагменты. Из 19 миллионов генетических последовательностей, присутствовавших в жидкости, чужеродными для человека являлись 1863. Одна тысяча восемьсот шестьдесят три кусочка пазла не имели отношения к человеческому мозгу. По результатам сравнения с базой данных известных последовательностей принадлежность 1377 фрагментов установить не удалось. Зато все остальные 486 фрагментов однозначно идентифицировались как принадлежащие известному науке патогену под названием Balamuthia mandrillaris.

Вероятно, и все остальные тоже, поскольку геном этой «баламутии» прошел лишь частичное секвенирование. Эту амебу открыли в 1986 году, а нашли ее в трупе мандрила из Парка диких животных в Сан-Диего, отсюда и название. С тех пор о ней было известно только то, что больше о ней никто и ничего не слышал. Из-за редкости патогена даже и не удивительно, что опытный патологоанатом, глядя в упор на картину произведенных в мозге разрушений, принял их за результаты аутоиммунной атаки. За всё время с момента ее открытия баламутию выявляли считаные десятки раз, но лишь однажды у человека — в теле мертвой четырехлетней девочки. Никто даже не знал, чем она питается, когда не занята пожиранием мозга мандрилов или людей. Никто понятия не имел и о том, как она проникает в организм человека. На просьбу объяснить, что он обнаружил, Джо смог ответить лишь: «Balamuthia mandrillaris — это амеба такая: поедает мозг и не лечится».

К тому времени Майкл Уилсон успел насмотреться в лаборатории Де Ризи всяких чудес и принимал их практически за данность. Но на этот раз Джо всё-таки сумел его удивить. «Он же мог оставить всё как есть, — вспоминал Уилсон. — Мог сказать: „Вот и всё, возбудителя мы выявили“, — так же, как он прежде всегда и говорил, к примеру: „Ну вот, змеиный вирус обнаружен“, — и двигаться дальше. Но в тот раз он решил это дело просто так не оставлять». Выявив и выделив Balamuthia mandrillaris, Джо загорелся идеей посмотреть, не способна ли его лаборатория синтезировать еще и лекарство от нее. Да и как иначе? Ведь если лаборатория Де Ризи не изыщет лечение от этой «баламутии», кто его тогда вообще будет искать? Ни в одной фармацевтической компании палец о палец не ударят: ведь на лекарствах от редчайшей болезни много денег не срубишь — оборот не тот. А Balamuthia mandrillaris дает о себе знать от силы несколько раз в год.

Джо поручил своей команде проверить чувствительность амебы ко всем без исключения амебицидным препаратам из числа разрешенных к использованию на людях в США и ЕС. Аспиранты подвергли Balamuthia воздействию 2177 лекарств от амеб, использование которых признано безвредным для человека. Ежедневно они извлекали культуру этой чудовищной амебы с полки ставшего теперь самым опасным в мире холодильника и продолжали методом перебора искать препарат, который начал бы ее убивать. «С нею было реально страшно работать», — признался один из аспирантов… А затем страх развеялся, потому что среди разрешенных препаратов наконец-то нашелся действенный. Нитроксолин, так он назывался. Джо с аспирантами написали об этом статью и опубликовали ее в октябрьском номере микробиологического журнала mBio за 2018 год.

Моралей у этой истории сразу несколько. Первая — это насколько же извращенные стимулы действуют внутри медико-промышленного комплекса! Потратить 1 000 100 долларов США на медикаментозную терапию, когда вы лежите при смерти, без малейшей гарантии, что какое-то из назначенных лекарств сработает, — это пожалуйста; и в то же время, когда вас уже не спасти, оказывается, что дешевое лекарство от вашей болезни было — и за пару недель его методом перебора мог найти любой аспирант-лаборант, работающий на полставки. Вторая мораль в том, что и после того, как вам начинает казаться, будто проблема решена, она может еще долго оставаться неразрешенной. И через два года после публикации статьи Джо и его аспирантов FDA всё еще не утвердила нитроксолин в качестве лекарства от Balamuthia, хотя европейские регуляторы сразу же дали добро на его использование. Ко времени написания этих строк веб-сайт CDC так и продолжает рекомендовать использование старого метода лечения (другим из перепробованных 2177 лекарств), хотя в лаборатории Де Ризи ясно продемонстрировали, что оно не дает ничего, кроме неприятных побочных эффектов. Это к тому, что граждане США могут и будут и дальше гибнуть от Balamuthia, оставаясь при этом в полном неведении и относительно того, от чего именно они умирают, и относительно того, что их болезнь была излечима. Если, конечно, им не повезет где-то услышать о «красном телефоне» и успеть вовремя позвонить на него.

Лично Джо вынес из этой истории следующий урок: в медицинской науке острейшим образом стоит «проблема последней мили»[37]. Корпорации заинтересованы лишь в том, что приносит прибыль. Ученые — лишь в том, что достойно публикации, но не в том, чтобы развивать тему дальше; это их, как правило, не интересует. Пробелы призвано заполнять правительство, но правительство США в этом плане теперь приводит Джо в оторопь, поскольку со столь загадочным поведением систем ему не приходилось сталкиваться даже в микробиологии. Он лично ездил в CDC объяснять новую геномную технологию, но натолкнулся там на стену скучающих лиц и пустых глаз. А в FDA и вовсе за ознакомление с научными публикациями и доведение новых знаний до сведения врачей и пациентов отвечала одна-единственная женщина. И делалось это в качестве добровольно взятой на себя дополнительной нагрузки к основным обязанностям. «Обычно эстафету подхватывают лишь отдельные люди, да и те не по долгу службы, а из чистого энтузиазма, — сказал Джо. — Подобные энтузиасты раскиданы по всем этим учреждениям, но они никак не организованы, хотя и пытаются каждый по отдельности делать всё от них зависящее, чтобы хоть как-то компенсировать недостатки системы». Вот и «красный телефон» спасал жизни, но лишь тем, кто успевал вовремя на него позвонить. Сама же система выстроила себя таким образом, что шансы на него позвонить были много ниже, чем не позвонить.

* * *

Первого января 2020 года Джо Де Ризи прилетел в Гуандун, чтобы оттуда вылететь дальше — в Камбоджу. Теперь помимо собственной лаборатории при UCSF он имел в своем распоряжении и весьма необычный новый институт под названием Биохаб Чан — Цукерберга. Этот центр биомедицинских исследований, созданный на выделенные основателем Facebook и его супругой — педиатром Присциллой Чан — 600 миллионов долларов США, ставил перед собой претенциозную до нелепости цель — полностью очистить Землю от любых болезней не позднее конца XXI века. Чан тогда задалась вопросом: кто-то вообще на это способен? Студенткой-медиком Калифорнийского университета в Сан-Франциско ей как-то раз довелось побывать на лекции Джо Де Ризи. Вот она и решила, что только он на это и способен.

И вот теперь Джо летел в Камбоджу устанавливать оборудование для узловой станции того, что со временем, как он надеялся, разовьется в глобальную сеть обнаружения заболеваний. «Радар раннего оповещения о всплывающих из небытия патогенах» — так он называл этот проект. Некогда данная идея интересовала и американское правительство. Первоначальный план противодействия пандемиям, задуманный при администрации Буша, запустил программу с громким названием «Предсказатель», замахнувшуюся чуть ли не на поголовный мониторинг животных по всему миру на предмет выявления вирусов, потенциально способных перекинуться на человека. Администрация Трампа обнулила финансирование этой программы, и «Предсказатель» приказал долго жить, так ничего ни разу и не предсказав за годы своего существования. Но Джо волновало не это, а мысли о том, как с помощью Биохаба и собственной геномной технологии решить простую и куда более практичную задачу: отлавливать любой новый вирус сразу же после его появления у человека. При первой же экстренной госпитализации какого-нибудь камбоджийского ребенка с лихорадкой неизвестной этиологии местные доктора, прошедшие обучение у Джо, смогут сразу же выявить возбудителя при помощи геномной технологии. Если же это будет нечто прежде не встречавшееся у людей, они и это поймут и поднимут тревогу.

Вообще-то такой проект естественнее было бы проводить под эгидой правительства США или Всемирной организации здравоохранения. Отсутствие же у них механизмов предупреждения пандемии служило лишь еще одним примером острой системной недостаточности. По сравнению с ожидаемой отдачей затраты были бы пустячными, но, опять же, ни у кого из компаний или деятелей не было материального стимула браться за решение этой проблемы. «Мы ходили в CDC и всячески старались их раззадорить, но натолкнулись на самый холодный прием, — вспоминал Джо. — Мы им даже говорим, типа: „Мы сами всё это оплатим!“ — А они нам, типа: „Хм, странные вы какие-то“. На самом деле им было просто глубоко наплевать. Вышел я оттуда с полным внутренним пониманием, что всё делать нам придется самим и без поддержки».

В конце концов Биохаб заручился поддержкой еще одного некоммерческого партнера в лице Фонда Гейтсов, чтобы построить, по сути, глобальную сеть сигнальных растяжек, срабатывающих при вспышке инфекционного заболевания в любой точке планеты. Джо рассчитывал, что им удастся запустить эту систему к 2022 году[38]. Без дыр в сети, увы, не обойдется: воистину «черной дырой» останется материковый Китай, поскольку власти КНР наотрез отказались от приглашения к ней присоединиться. Но Джо считал возможным фиксировать то, что им нужно знать о происходящем на территории Китая, с помощью внешних сигнальных растяжек по периметру его государственной границы. Это и явилось важнейшей причиной, по которой необходимо было закрепиться в Камбодже, ради чего он, собственно, туда и ехал. Соседствуя, хотя и не гранича с КНР, эта страна привлекала массу китайских туристов. И если новый вирус начнет свое путешествие по миру с китайской территории, то Камбоджа, вероятно, станет одной из первых остановок на его маршруте.

В Пномпене и его окрестностях Джо провел десять дней и покинул страну в отличном настроении, вполне удовлетворенный тем, как его новые друзья научились управляться с геномашиной. Настроение у него, однако, резко испортилось по дороге домой 10 января 2020 года при пересадке всё там же, в Гуандуне — родной провинции китайского врача, оказавшегося первичным распространителем коронавируса SARS. Аэропорт преобразился до неузнаваемости. Масса сотрудников службы безопасности — и все в масках. Всех пассажиров поочередно пропускают через акриловую будку со сканером температуры тела. «Видно было, что дело нешуточное, — сказал Джо. — Я еще подумал: „Что у них тут за чертовщина творится?“». Раньше он в жизни не видел подобных будок термометрии, а на входе в нее ощутил что-то типа колики в желудке. «Подумалось: „Им известно что-то такое, о чем мы даже не догадываемся“».

7. Народный эпидемиолог

Минуло десять с лишним лет со времен их совместной службы в Белом доме, но всякий раз, наткнувшись на какую-нибудь запутанную проблему, Ричард Хэтчет первым делом так и порывался написать о ней Картеру Мехшеру. Ричард еще в 2017 году перебрался в Лондон, где ему предложили возглавить занятную новую организацию под названием Коалиция за инновации в области обеспечения готовности к эпидемиям, у которой, ко всеобщему облегчению, было и удобопроизносимое сокращенное название — CEPI. Это был, по существу, международный фонд содействия ускоренной разработке новых вакцин, финансируемый европейскими правительствами, фондом Гейтсов и другими толстосумами[39]. Восьмого января 2020 года Ричард с Картером списывались по каким-то давно замусоленным вопросам, и вдруг Картер резко изменил и тему, и тональность. Рыщущий в поисках добычи ум Картера разом отбросил порученную ему текучку и вцепился в куда более интересную задачу. «Давай-ка лучше о другом, — написал он. — Я тут, смотрю, новый коронавирус выделили при вспышке в Китае».

Картер девять лет как вернулся в Атланту. Покинув Белый дом по завершении первого срока Обамы, он восстановился в Медицинском управлении Министерства по делам ветеранов. Его старые-новые сослуживцы кто не знал, а кто скоро позабыл о том, где он провел предыдущие шесть лет и чем там занимался. Никто ни разу не заводил с ним разговоров ни о Белом доме, ни о пандемиях. Поскольку его прежнее место главврача сети ветеранских госпиталей было занято, его назначили «старшим медицинским советником», а при таком названии должности он был волен заниматься, по сути, чем угодно и где угодно. «В общем, они там, можно сказать, просто забыли о существовании Картера», — сказал Ричард.

Хотя эпизодически Картеру и поручали решение кое-каких задач, по большей части он самолично и по собственной инициативе отыскивал и прорабатывал проблемы в системе медобслуживания ветеранов. Ему, к примеру, стало любопытно, как штатный персонал ветеранских госпиталей использует выделенный годовой лимит невыходов на работу по болезни, и он подбил статистику, из которой выходило, что пики больничных у медсестер совпадают с пиками заболеваемости сезонным гриппом настолько четко, что прогнозировать их нехватку в период эпидемий можно было со стопроцентной вероятностью. В общем, он втянулся в долгосрочную работу над повышением эффективности работы госпиталей. Вскоре после возвращения Картера медицинское управление МДВ попало под раздачу за массовые жалобы ветеранов на непомерно долгие очереди ожидания: кого-то записали на прием к кардиологу на дату через полгода после обращения, а он до нее не дожил, умерев от сердечного приступа. «Почему такое происходит? — задался вопросом Картер. — Ответ: врачи перегружены, вот и отодвигают первичный прием новых пациентов. А почему врачи перегружены? Из-за того, что их слишком мало в штатном расписании, или из-за того, что они работают медленно и неэффективно?» Он разыскал некую Айлин Моран, занимавшуюся проработкой объективных показателей эффективности работы врачей в системе МДВ. В руководстве ее сильно недолюбливали. «Все ей рот затыкали, — сказал Картер, — а я посмотрел и говорю: „Да она молодец!“». И Картер скооперировался с Моран для создания системы, которая позволит МДВ видеть, где и когда ветеранам не оказывают надлежащей помощи, и определять, чем это вызвано в каждом конкретном случае — нехваткой врачей или недостатками в их работе.

Всё это он рассматривал как часть более широкой системной проблемы, на которую ему хотелось замахнуться: выяснить, как любая крупная госструктура распределяет имеющиеся в ее распоряжении ресурсы и на что именно они в итоге расходуются. Ежегодно Конгресс выделяет на нужды ветеранов свыше ста миллиардов долларов, и множество людей в МДВ рассчитывают урвать на свои нужды чуть больше, чем годом ранее. Высокое начальство понятия не имеет, кто надрывается из последних сил и реально нуждается в дополнительном финансировании, а кто просто хочет поживиться за казенный счет. «Всё заканчивалось тем, что деньги уходили туда, где кто-то кому-то что-то вовремя шепнул на ухо, — сказал Картер. — Я этого насмотрелся до тошноты». Особую ненависть он питал к людям, умевшим и любившим обернуть собственную никчемность себе на пользу и преподнести неэффективность своей работы как свидетельство острой нужды в дополнительных средствах; на противоположном полюсе находились люди иного рода — обладающие даром выжимать максимум из того немногого, что им выделялось, а в результате год от года получавшие всё меньшие объемы финансирования. «То есть из медицины последовательно вытравливался дух здоровой предприимчивости, — вспоминал Картер. — От этого во мне и проснулось желание соорудить какую-то систему, которая помогла бы мне разобраться, что за чертовщина тут вообще творится».

В любом случае скучать ему было некогда, ибо дело он себе находил всегда. В конце каждого года Картер подводил итоги, составляя отчет с самооценкой на четырех-пяти страницах. Да и отчитываться о проделанной работе ему было больше не перед кем, кроме как перед самим собой, поскольку он действительно оказался в такой ситуации, когда он сам себе голова. «По-моему, меня полностью потеряли из виду, — говорил он. — И это давало мне несказанно много свободы для игры».

За пределами Министерства по делам ветеранов, однако, еще оставались люди, помнившие Картера Мехшера по временам его пребывания при Белом доме и продолжавшие следить за его дальнейшей судьбой. Тот же Том Боссерт, к примеру. В бытность заместителем советника Джорджа Буша по внутренней безопасности Боссерт пристально наблюдал за тем, как Картер и Ричард переосмысливали и заново изобретали подход к планированию мер на случай пандемии, давали новую интерпретацию случившемуся в ходе страшнейшей пандемии за всю историю человечества, возрождали к жизни идею контроля со стороны общества за распространением неведомой новой инфекции различными методами социального дистанцирования, а затем еще и ухитрились ненавязчиво подвести людей в CDC к мысли о том, что всё это — не более чем логическое воплощение их собственных идей. Дональд Трамп, чуравшийся всех, кто был связан с администрацией предыдущего президента-демократа, сделал, однако, исключение для Боссерта и назначил его своим первым советником по внутренней безопасности. «Мне предложили должность, по сути, главного ответственного за риски в масштабах страны, — сказал Боссерт. — Наверное, лучше было ее так и назвать». Получив назначение, Боссерт тут же занялся формированием команды, которая будет отвечать за биологические риски, и первым делом пригласил в нее Ричарда Хэтчета и Картера Мехшера. «Просто чтобы вы знали, — сообщил он им. — Если вдруг дерьмо попадет на вентилятор, будьте готовы к тому, что первыми из всех я позвоню вам». Он рассчитывал оформить Картеру и Ричарду допуск в Белый дом с первых дней вступления Трампа в должность, чтобы в случае внезапной вспышки какой-нибудь неведомой болезни они могли сразу прилететь в Вашингтон и приступить к работе.

А затем 9 апреля 2018 года Трамп назначил своим советником по национальной безопасности Джона Болтона, и тот на следующий же день уволил Боссерта с занимаемой должности[40]. Собранную Боссертом команду по защите от биологических угроз он разогнал, предложив выбирать между увольнением и понижением в статусе до должностей без всяких прав и полномочий. С этого момента администрация Трампа зажила по правилу, о котором в Белом доме даже не вспоминали со времен Рональда Рейгана: единственная серьезная угроза исходит от внешних врагов — государств, не разделяющих американских ценностей и покушающихся на американский образ жизни. Все ведшиеся при Буше и Обаме разговоры об озабоченности какими бы то ни было иными угрозами были загнаны под плинтус. Болтон весь Белый дом перенастроил на противодействие враждебным зарубежным странам, а не каким-то, по его мнению, мифическим угрозам наподобие стихийных бедствий или эпидемий. Все силы бросил на борьбу с плохими людьми вместо плохих событий. «В мире ограниченных ресурсов приходится делать точечный выбор», — заявил Washington Post анонимный источник в администрации Трампа.

Так и вышло, что 8 января 2020 года Картер сообщил Ричарду по электронной почте о вспышке новой коронавирусной инфекции в Китае не из Белого дома и даже не из Министерства по делам ветеранов, а из-за старомодного письменного стола Ethan Allen со столешницей вишневого дерева в кабинетике при выходе из спальни у себя дома. Был ли он при этом в одном исподнем после сна или успел приодеться, история умалчивает, но, скорее всего, он явно был не при галстуке.

По большому счету Картер с Ричардом так и не прекращали совместной работы. Вокруг них сложилась небольшая сплоченная группа из семи человек. Все они как один были докторами медицинских наук. Все были моложе Картера, которому вот-вот должно было исполниться 65 лет. Большинство в разное время успели поработать в военных госпиталях в Ираке, и все без исключения — вместе с Картером в Белом доме. Все, кроме Раджива Венкайи, который когда-то и призвал Картера в Белый дом, а теперь руководил разработкой вакцины по заказу одной из крупнейших в Азии фармацевтических компаний, в прошлом служили военврачами: Дуэйн Канева и Джеймс Лоулер — в ВМС США, Мэтт Хепберн и Дейв Маркоцци — в сухопутных войсках. И у каждого из них имелась своя роль на случай любой пандемии. Лоулер, к примеру, возглавлял Глобальный центр медицинской безопасности при Университете штата Небраска. Это было медучреждение федерального подчинения, предназначенное, в частности, для обследования и лечения американцев из любого уголка в страны в случае заражения неизвестным смертоносным патогеном. Туда в свое время госпитализировали с Эболой.

Более десяти лет эти семеро врачей всякий раз оказывались вместе при возникновении биологической угрозы. Ближневосточный респираторный синдром[41], лихорадки Эбола и Зика[42]: к борьбе со всеми этими вспышками они так или иначе были причастны, оставаясь при этом за кулисами. Из бурных потоков телефонных звонков и электронных писем они выуживали сведения, необходимые для составления общего представления о происходящем, и пытались понять, что именно может сделать каждый из них для того, чтобы повлиять на ситуацию и спасти человеческие жизни. Их кружок можно было бы принять за тайное общество, если бы его глава не демонстрировал радостной готовности делиться своими мыслями и планами со всеми желающими. Даже название их кружку — «Росомахи»[43] — придумали не они сами, а их бывший коллега по Белому дому. Один раз назвал их так — и приклеилось.

Письмо с упоминанием нового коронавируса Картер отправил не только Ричарду, но и пяти остальным врачам-«росомахам». А затем пропал со связи. Товарищи терялись в догадках. Картер же по рассеянности просто забыл поставить их в известность, что они с женой отправляются в долгое и неспешное автомобильное путешествие в далекую глухомань, где их сын предпочел сыграть свадьбу. Вскоре шестеро остальных не на шутку встревожились из-за его исчезновения. Ведь Картер всегда первым из них бросался грудью на амбразуру вспышки нового заболевания, чтобы нутром ощутить его природу, — примерно так, как он прочувствовал и осмыслил пандемию гриппа 1918 года. Ведь формально у него не было ни эпидемиологического, ни вирусологического, ни какого-либо иного профильного образования. Зато он обладал острым нюхом на данные и умением выжимать из них максимум осмысленной информации. С началом любой вспышки Картер сразу же возвращался к своим истокам — в реанимацию. Был у него удивительный дар: при кризисе он успевал вычислить, что происходит в организме пациента, и вмешаться, пока еще не поздно. «Большинство наших звонков начиналось с вопроса: „Картер, ты-то что думаешь по этому поводу?“ — вспоминал Дуэйн Канева, служивший в январе 2020 года главным врачом Министерства национальной безопасности. — Он же у нас вроде как главный дока во всем этом».

На девятый день молчания Картера, 18 января, в мире по-прежнему практически не обращали внимания на локальную, как тогда казалось, вспышку ОРВИ в Китае. Всемирная организация здравоохранения заверяла, что «не имеется данных, которые подтверждали бы устойчивую передачу [вируса] от человека к человеку», а китайские власти не стали отменять полномасштабные массовые новогодние гуляния[44] с буфетами даже в Ухане, где они собрали в одну толпу сорок тысяч обширных семейств, включая родню со всей страны. А от Картера — по-прежнему ни единой весточки; пришлось Джеймсу Лоулеру заступать на его место. «По неподтвержденным данным, в Ухане еще 17 случаев, — написал он остальным. — Вот я и занялся прикидками в духе Картера. Какова вероятность, что нам видна лишь самая верхушка, а на самом деле эта штука намного больше и серьезнее того, что нам показывают?»

В тот день китайцы опубликовали статистику заболеваемости впервые после более чем недельного перерыва. Общее число случаев выросло с сорока пяти до шестидесяти двух, и практически все они были зафиксированы в Ухане. За пределами Китая между тем уже выявили два случая заболевания среди прибывших из Уханя — один в Таиланде, другой в Японии. Указав на это, Лоулер и задался вопросом: какова вероятность того, что в самом Китае заболевших действительно меньше сотни, если двое пассажиров уже успели вывезти инфекцию из Уханя за границу? И тут же по-картеровски прикинул в столбик на обратной стороне какого-то конверта вероятность такого события: она вышла смехотворной с научной точки зрения и повлекла за собой фантастически глубокие выводы. Наколенная народная эпидемиология в действии выглядела следующим образом.

Начал Лоулер со статистики пассажиропотоков: за 2017 год (более свежих данных не нашлось) из Китая за границу был перевезен 131 миллион пассажиров. Население Уханя составляет 11 миллионов жителей, что чуть меньше 1 % от общей численности народонаселения КНР. Однако горожане выезжают за границу чаще сельских жителей, а потому Лоулер предположил, что и жители Уханя путешествуют по миру чаще среднестатистического китайца. Затем он путем несложных расчетов оценил, что в среднем за две календарные недели из Уханя за границу отправляется порядка 15 000 пассажиров. Затем он предположил, что вероятность наличия коронавирусной инфекции у выехавших за границу и оставшихся в Ухане в целом одинакова. «Согласно моей оценке вышло, что к середине января в Ухане было никак не менее 3000 случаев, — написал он. — И это без поправки на то, что среди выехавших наверняка было не двое, а намного больше инфицированных. Понятно же, что выявили не всех».

Забавный вышел подход к проблеме: вжиться в образ Картера Мехшера и представить, как бы он за нее взялся. Подходя к решению любой задачи по-картеровски, можно было не беспокоиться о точности ответа. Ведь действительно, по сей день никому не известно точное число инфицированных в Ухане по состоянию на 18 января 2020 года, но все согласны, что их было как минимум на порядок больше, чем официальная цифра в 62 человека. (В марте 2020 года гонконгский специалист по математическому моделированию эпидемиологической обстановки опубликовал статью с оценкой в 1000–5000 инфицированных уханьцев по состоянию на 23 января.) Но тут важно было не задерживаться на неизбежно неточных оценках уровня заболеваемости, а сразу же переходить к этапу более нужному и важному — изучению патологии, а главное — лечению пациентов в критическом состоянии. Именно здесь «Росомахи» были нужнее всего. Им следовало закрепиться на этом плацдарме, откуда с уверенностью заявить о том, что они скорее правы, чем нет, даже если отчасти и заблуждаются. И, быстро захватив этот плацдарм, можно было переходить к активным действиям.

На следующий день новый вирус впервые диагностировали у американца — мужчины за тридцать, неделей раньше вернувшегося в Сиэтл из Уханя. Правительство США, однако, тревоги не поднимало, а в CDC ограничились предупреждением в адрес пассажиров, вылетающих в Китай, о вспышке ОРВИ и проверкой температуры тела возвращающихся оттуда. «У нас всего один заболевший по возвращении из Китая и всё под контролем», — заверял президент Трамп. Это заклинание Трамп произнес на ВЭФ в швейцарском Давосе, где, так уж вышло, присутствовали еще и Раджив Венкайя, и Ричард Хэтчет. «В то утро мы с Радживом обсудили за завтраком этот вопрос, — писал Ричард остальным, — и размечтались о том, как бы было хорошо, если бы какой-нибудь добрый волшебник перенес к нам Картера из леса или пещеры, где он укрылся, или нашлась бы своя Рей на этого Люка, чтобы отыскать его среди бескрайних равнин и вернуть к нам…»[45].

Но тут Картер наконец материализовался сам. «Вы с Радживом, как я погляжу, обладаете экстрасенсорными способностями, раз сумели вычислить, что я не отвечаю, так как нахожусь где-то в глуши вне зоны доступа, — написал он Ричарду. — Ну вот словил наконец сигнал на выезде оттуда в сторону дома. ‹…› Согласен с вашей грубой оценкой. Для сравнения: за месяц около 1 % американцев выезжает за пределы страны. Возможно, о вспышках заболевания следует предупреждать, преувеличивая опасность, — по тому же принципу, по которому в зеркалах заднего вида наших машин настигающие нас отморозки выглядят ближе и крупнее, чем они есть на самом деле».

Вернувшись за свой старомодный письменный стол, Картер собрал всю имевшуюся официальную статистику из Китая: число случаев, госпитализаций, летальных исходов. Затем он стал сопоставлять официальные цифры с тем, что пишут в китайских блогах и газетах. Дело двигалось медленно из-за того, что основная масса найденной информации была для него китайской грамотой в прямом смысле этого слова. «Я в их иероглифах не силен, — честно признался он. — Выглядело всё сплошной белибердой, а тут еще и компьютер мне без конца выдавал предупреждения: „Этот сайт небезопасен!“». Поэтому он просто наспех копировал найденное и вставлял в Google Translate, чтобы посмотреть, о чем примерно там речь. В основном попадались некрологи и статистические сводки о смертности. Но и в них Картер обнаружил любопытную закономерность: в сводной статистике смертельные исходы отображались с задержкой до нескольких суток по отношению к статистике смертности на местах, которая обновлялась ежесуточно, — а это означало, что официально зафиксированные в Ухане по состоянию на 23 января тридцать семь случаев со смертельным исходом в реальности отражали картину в лучшем случае двух-трехдневной давности. В то время как счет шел на часы. «Я всё пытался уловить, насколько далеко по времени отстоит от нас та звезда, свет которой до нас доходит», — вспоминал Картер. От инфицирования до смерти проходило, вероятно, недели две; следовательно, по статистике смертности можно было приблизительно судить лишь о распространенности заболевания недели за две до публикации цифр. А тут еще налицо была и медлительность китайской отчетности, только усугублявшая запаздывание. Также он обратил внимание и на то, что китайское правительство, за две недели до этого признававшее наличие лишь единичных случаев, теперь вело себя так, будто дела там обстояли куда серьезнее. «Гадал я гадал на их чайной гуще, — писал он братьям-«росомахам», — и кое-что в ней усмотрел: Китай возводит в Ухане карантинный госпиталь на 1000 койко-мест — за 5 (пять!) рабочих дней. При этом китайское правительство задействует армию. ‹…› Мне на память приходит только один подобный случай: когда военных вот так же бросили на ликвидацию Чернобыля».

Работал он не в одиночку, как ему представлялось. Все «росомахи» вкладывались. Ричард Хэтчет постоянно контактировал со своим другом Нилом Фергюсоном, ведущим специалистом по моделированию из Имперского колледжа в Лондоне. Фергюсон высказал предположение, что R₀ у этого вируса порядка трех, то есть в начале вспышки каждый инфицированный заражает в среднем еще троих. Это была шокирующая цифра: у самого быстрораспространяющегося гриппа в истории медицинской статистики — пандемической «испанки» 1918 года — первоначальная репродуктивность была на уровне 1,8. Репродуктивный цикл у нового вируса — около недели. Иными словами, там, где неделю назад было триста случаев, сегодня будет порядка девятисот. Если же эти триста случаев в действительности были зафиксированы не неделю, а месяц тому назад, то там сегодня будет 24 300 инфицированных. Арифметика простая, но применимая лишь в том случае, если правильно угадана скорость распространения вируса.

Картер решил исходить из следующего: полного и ясного представления об истинной скорости распространения вируса ни у кого не имеется, а доподлинно известна она станет лишь после того, как будет слишком поздно что-либо предпринимать, — и стал генерировать более расплывчатые картины прогнозов, зато во множестве. Его подход представлял собою диковинное сочетание аналитики и аналогий. «Полагаешься на паттерны, — сказал он, — поскольку именно они выявляются по аналогиям. Но нужно же их чем-то и умерять, иначе начнут видеться паттерны, которых в действительности нет. Аналогии суть срезы на извилистом пути, — точнее, даже подобие дедуктивных червоточин, ведущих напрямую из пункта A в пункт B». По существу, он задавался вопросом: на какие вирусы более всего похож новый вирус по своим характеристикам? Первый приходивший на ум ответ был самоочевиден: новый вирус — ближайший по генетике сородич исходного коронавируса SARS образца 2003 года.

Всю ту ночь Картер не спал, а составлял электронную таблицу сравнительных показателей заболеваемости и смертности за первые сорок четыре дня первой и нынешней вспышек SARS-инфекции. Они оказались близки практически до неотличимости по числу выявленных случаев и смертей по суткам от начала вспышки. Однако исходный вирус SARS успел поразить лишь восемь тысяч и убить восемьсот человек до того, как с ним справились. Эта же вспышка, хотя и давала похожую официальную статистику, оставляла впечатление обманчивости. Новая эпидемия SARS, к примеру, гораздо быстрее первоначальной охватывала всё новые страны. Также она вызвала куда более жесткую реакцию со стороны китайского правительства. С 23 января власти полностью закрыли Ухань на въезд и выезд. «Это лишний раз подчеркивает правоту Ричарда, раз за разом заявлявшего о том, что невозможно объективно судить о степени тяжести эпидемиологической ситуации, находясь внутри очага, — писал Картер. — Может, я и ошибаюсь, но эта вспышка никак не производит впечатления легкой». Следом он провел параллель с пандемией 1918 года: «Ухань = Филадельфия. Будем надеяться, что сами мы будем бдительны и обучаемы, как Сент-Луис. ‹…› Скоро побежим в горы спасаться от стелющегося низом пожара».

Двадцать четвертого января CDC объявили о втором случае в США. Женщина привезла инфекцию из Уханя. Двадцать пятого января Китай отчитался о 2298 случаях, что было на 446 больше, чем за четыре дня до этого. «Эпидемии так себя не ведут», — написал по этому поводу Картер, имея в виду, что не могли темпы заболеваемости упятериться за четверо суток. Он заподозрил, что китайцы просто принялись наверстывать упущенное, плюсуя ко вновь заболевшим ранее утаенные случаи; но всё равно внезапный всплеск числа заболевших шокировал. Обратил он внимание и на то, что китайское правительство начало строить в Ухане еще один госпиталь-гигант — на 1300 коек. В 1918 году в Филадельфии власти тоже только и делали, что разворачивали новые полевые госпитали. Также из новостей он узнал о смерти в Ухане видного местного отоларинголога, погибшего от нового вируса. Каким-то боком это выдавалось за подтверждение всё еще имевшей широкое хождение гипотезы, будто все случаи инфицирования происходили в результате контактов людей с животными. Что до Картера, то смерть врача навела его лишь на печальный вывод о скрытности вируса: выходит, риску заразиться этой инфекцией были подвержены даже люди, прекрасно осведомленные о необходимости защитной экипировки при контакте с больными. «Это всё были как проблесковые маячки, — вспоминал Картер. — Они могли указывать как на расхлябанность инфекционного контроля, так и на нечто куда более тревожное». Затем он отыскал еще и статью о том, что в Китае выявлен бессимптомный носитель инфекции, оказавшийся заразным для окружающих. Если так, значит, помимо заниженной отчетности, масса китайцев переносит инфекцию на ногах, и все эти случаи остаются невыявленными.

По совокупности нарытых материалов из открытых источников становилось понятным, почему китайское правительство суетится так, будто вирус распространяется намного быстрее, чем следует из официальной отчетности, и стремительнее, чем в свое время распространялся первоначальный вирус SARS. Чего Картер не мог понять, так это причины, по которой столь же экстренных мер не предпринимает правительство США. «Я подозреваю, что значительное число инфицированных на начальном этапе ускользнуло от внимания CDC и с большой вероятностью уже успело инфицировать множество окружающих, — сообщил он „росомахам“ по электронной почте. — Нас, оказывается, фронт огня давно миновал, и пожар теперь идет дальше в горы, а сами мы всё еще недостаточно глубоко спустились в ущелье, вот нам этого и не видно».

Мысленный образ пожара был при нем постоянно. Пожар стал его любимой метафорой, чтобы донести, насколько трудно людям пробудиться для осознания лавинообразно, по экспоненте нарастающей угрозы. Один лесной пожар особенно завладел их с Ричардом воображением, когда они прочитали о нем несколькими годами ранее. Речь идет о пожаре, случившемся в ущелье Манн-Галч в горах Монтаны в далеком 1949 году. За десять лет до него Лесная служба США сформировала элитное подразделение пожарного десанта для парашютирования в самое пекло и борьбы с огнем. Жарким августовским днем четырнадцать молодых ребят в возрасте от семнадцати до двадцати трех лет во главе с рейнджером постарше десантировались с воздуха в район возгорания, показавшегося им небольшим и простым для тушения. Приземлившись в 16:10, они стали спускаться пешком глубже в ущелье Манн-Галч с тяжелыми рюкзаками и топорами Пуласки[46] за спинами. Знакомы между собой бойцы не были и по мере спуска разделились на несколько групп. Справа от них шел крутой гребень, слева тек ручей. Пожар, на тушение которого их отрядили, полыхал на противоположном склоне, за ручьем, — так им, по крайней мере, казалось. Деревья вокруг росли редко, в основном их окружали высокие заросли густой травы, которые тем не менее закрывали обзор. Примерно через милю после начала спуска ручей впадал в Миссури. Они планировали спуститься к реке, вброд перейти устье ручья и приступить к пожаротушению на противоположном берегу, продвигаясь в обратном направлении — снизу вверх. Остававшаяся за спиной река должна была в случае чего послужить отходным путем.

Однако на подходе к реке их взорам открылось шокирующее зрелище: стена пламени. Перекинувшийся через ручей пожар отрезал их от реки. Хуже того, пламя стремительно надвигалось на них, пожирая травяной сухостой. Еще мгновение назад им не было видно никакого пламени, и вдруг — устрашающая огненная стена десятиметровой высоты. На часах было 17:45.

Пожарные бросились бежать, но ускользнуть можно было лишь вверх по каменистой круче. Позже следователи измерили угол ее наклона: 76°. Огонь гнало на них ровным попутным ветром с реки, достигавшим скорости, вероятно, 15–20 м/с, и интенсивность пожара нарастала по экспоненте. Травяные пожары движутся намного быстрее лесных. Следователи позже оценили скорость распространения огня по траве в направлении пожарных в тот момент, когда они его только заметили, на уровне 2 км/ч. Но всего за десять минут, к 17:55, она возросла до 11 км/ч. Еще через минуту, в 17:56, стрелки наручных часов одного из молодых людей застыли в расплаве стекла: так, собственно, следователи и установили точное время гибели в огне десяти из пятнадцати членов этой пожарной бригады; некоторые из них даже не успели скинуть с себя тяжелые рюкзаки и топоры Пуласки.

Пятеро успели убежать, хотя и они спаслись не все. Трое, побросав рюкзаки с топорами, сумели вскарабкаться наверх и за гребень, — но один из этой троицы на следующий день скончался от ожогов. Та же участь ожидала и четвертого, пытавшегося уйти вверх по ручью. Пятым был их тридцатитрехлетний главный, с дивным именем Уэг Додж, — он выжил.

Его история оказалась самой интересной, по крайней мере в понимании Картера. В 17:55, всего за минуту до того, как на группу обрушилась стремительно ускорявшая свой бег стена пламени, он запалил второй пожар — вверх по склону, по которому нужно было выкарабкиваться. По мере того как огонь выжигал траву, он рывками двигался вплотную за ним прямо по раскаленному пеплу. При этом Уэг кричал остальным, чтобы бросали рюкзаки и топоры и следовали за ним — прямо в пламя пожара, который он собственноручно устроил. То ли они его не услышали, то ли не прислушались, решив, что командир тронулся умом, то ли не доверяли ему как малознакомому представителю старшего поколения, — но только Уэг Додж так и остался единственным слушателем рева главного пожара, который обогнул выжженный им по обе стороны участок земли, а самого его оставил невредимым. До того случая ничего подобного в истории пожарного дела зафиксировано не было, но с тех пор это стало общепринятой стратегией в борьбе с травяными пожарами. «Отходной пал» — так ее назовут. Также эта история настолько впечатлила писателя Нормана Маклина, более известного по его первой книге «Там протекает река», что он написал вторую — «Молодые люди и огонь»[47]. Вызвала она интерес и у доктора Дона Бервика, более известного, вероятно, благодаря тому, что он какое-то время возглавлял при Обаме социально-медицинские службы Medicaid и Medicare, — причем интерес настолько живой, что он посвятил ей целую речь. В свое время Картер слышал эту речь, а теперь вспомнил и подумал, что всё это неспроста: ведь пожар в ущелье Манн-Галч — не совсем пожар или даже больше, чем просто пожар. Это еще и нечто сродни пандемии. Его пламя высвечивает уроки, полезные и для борьбы с разбушевавшейся болезнью. И он их тут же конспективно набросал:

Не дожидаться, пока дым рассеется: к тому времени всё будет кончено.

Не бегать от эпидемии: поздно рыпаться, когда она тебя уже настигла.

Выявить самое важное и отбросить всё остальное.

Придумать аналог отходного пала.

Пожар в ущелье Манн-Галч высветил, насколько тяжело людям представить себе, что такое экспоненциальный рост, даже когда от этого зависит их собственное выживание. «Нам свойственно пассивное реагирование, вот мы и не вмешиваемся до тех пор, пока дело не примет дурной оборот, — писал Картер. — Что мы недооцениваем в данном случае, так это скорость, с которой всё ухудшается».

В ночь на 26 января китайские власти объявили о 2700 новых случаях и еще восьмидесяти умерших. «Мысленно вернулся к H1N1 2009 года, — написал Картер в шесть часов того же утра, — и припомнил, как мы взяли за основу модели (мысленный киносценарий) развития событий при Великой пандемии 1918 года, причем главный урок, который я тогда извлек, заключался в том, что на будущее нужно быть аккуратнее и держать в голове не одну-единственную модель (мысленный сценарий), а целый ряд — и все эти фильмы прокручивать параллельно. И, однако же, снова едва не угодил в ту же ловушку, зациклившись на сей раз на SARS. И ведь я даже реально поднял данные по H1N1 2009 года, но проглядел в них самое главное. А этой ночью вдруг наконец усмотрел». А усмотрел Картер следующее: в то время как показатели смертности на ранней стадии новой вспышки SARS совпадали с данными шестилетней давности, темпы роста заболеваемости и распространения инфекции были многократно выше и близки к динамике свиного гриппа. «У нас кино не про SARS. И патологоанатомы тоже заверяют, что это больше похоже не на SARS, а на H1N1».

Выглядело это так, будто он завел несмышленый вирус в примерочную и подбирал ему одежку в размер. Так, скорость распространения H1N1 новому вирусу подходит — берем. Эта новость была одновременно и хорошей, и плохой. Хорошим в ней было то, что смертоносность вируса явно завышена, поскольку множество людей переносят инфекцию бессимптомно. Плохим аспектом этой новости был тот факт, что новым вирусом в итоге заразится огромная масса людей и число его жертв на порядки превысит количество жертв исходной версии SARS. Это Картер осознал в полной мере, ознакомившись с найденными им результатами исследования CDC, где были постфактум оценены масштабы не выявленной и не учтенной в свое время заболеваемости свиным гриппом 2009 года. Цифры там фигурировали невероятные. На каждый выявленный случай приходилось от восемнадцати до сорока неучтенных. Тогда он задался вопросом: а что, если и сейчас органы здравоохранения во всем мире выявляют лишь один случай из восемнадцати — сорока? «Вчера было зафиксировано 2700 новых случаев и восемьдесят смертей, — писал Картер. — Теперь предположим, что в реальности случаев в 18–40 раз больше. В таком случае в реальности заболело от 48 600 до 108 000 человек». При этом 80 летальных исходов следует соотносить с куда меньшим числом инфицированных, имевшимся пару недель тому назад; для вычисления летальности вируса без знания этой цифры не обойтись. Картер снова прибег к грубым арифметическим прикидкам, приняв коэффициент репродукции вируса в пределах от двух до трех, то есть что еженедельно число инфицированных самое меньшее удваивается, а самое большее утраивается. «Соответственно, двумя неделями ранее число случаев могло составлять от 1/4 до 1/9 от 48 600–108 000, то есть — где-то в пределах 5400–27 000, — писал он (скорее всего, просто проделывая все эти вычисления в уме). — Итого имеем 80 смертельных исходов в числителе, 5400–27 000 потенциально инфицированных в знаменателе с поправкой на двухнедельную давность, что дает нам оценку показателя летальности инфекции на уровне от 0,3 % до 1,5 %. Понятно, что всё это в самом грубом приближении».

У него не было ни малейшей иллюзии относительно научности его выкладок. Он просто пытался составить достаточное представление об этом вирусе для того, чтобы начать принимать какие-то решения и понять, как с ним быть и что делать. К примеру, он мог бы дать рекомендации руководству Медицинского управления Министерства по делам ветеранов относительно того, как подготовить крупнейшую в стране систему стационаров к массовому наплыву пациентов. И всем другим «росомахам» также нужно было определиться и принять аналогичного рода решения — и чем скорее, тем лучше с точки зрения предстоящей борьбы за человеческие жизни. Мэтт Хепберн, к примеру, почти десять лет возглавлял элитную лабораторию Управления перспективных исследовательских проектов Минобороны (DARPA), специализирующуюся на быстрой разработке вакцин[48]. Ему важно было знать, стоит ли переориентировать силы столь мощного ведомства на погоню за коронавирусной вакциной. Для взвешенного суждения ему, как и другим «росомахам», приходилось теперь практически всецело полагаться на коллективный разум их группы, формировавшийся не без влияния пытливого таланта Картера Мехшера. «Мы знали, что все эти материалы не для публикации, — сказал Картер. — Мы просто пытались как можно быстрее смекнуть, что за чертовщина вообще происходит. Так, чтобы можно было приступать к действиям. Мы всё это делали не для федерального правительства. Мы делали это друг для друга».

Однако игнорировать федеральное правительство они могли разве что на словах. На деле же они внимательно следили за его действиями, начиная с эвакуации на родину американцев из Уханя. Первую партию вывезли 29 января на Резервную базу ВВС США им. Марча в округе Риверсайд, Калифорния; вторую в начале февраля раскидали по четырем другим местам, включая базу Национальной гвардии на окраине Омахи; все эвакуированные проходили на этих базах двухнедельный карантин. До гвардейской базы в Омахе было рукой подать от Глобального центра медицинской безопасности, куда помещали на лечение американцев с таинственными новыми инфекциями, а возглавлял его не кто иной, как Джеймс Лоулер. Он-то и обнаружил — к несказанному своему изумлению, — что CDC не планирует проверять прибывших на новый вирус при отсутствии симптомов. Все иностранцы проходили тестирование перед вылетом из Уханя, и в CDC считали, что этого достаточно. В Германии, Австралии и Японии, где не настолько доверяли китайским тестам, всех вывезенных из Уханя сограждан в обязательном порядке проверяли на коронавирус, — и у 1–2 % прибывших, включая множество бессимптомных, он обнаружился, хотя в Ухане перед вылетом его не выявили. Лоулер позвонил в CDC и попросил разрешения протестировать американцев, помещенных на карантин в минутах езды от его больницы, — хотя бы просто ради спокойствия совести относительно того, что оттуда не выйдут на волю по-прежнему бессимптомные вирусоносители. «Данные в пользу именно двухнедельного карантина крайне неубедительны, — сказал он. — Имеются подтвержденные случаи с инкубационным периодом до трех недель. Я считал, что нам нужно было бы проверять всех на инфекцию и при поступлении, и при выписке с карантина, чтобы никто не потащил ее дальше». У них в центре уже был готов собственный тест на основе разработанного и официально утвержденного ВОЗ, и никакой помощи от CDC им не требовалось — только санкция.

Из CDC Джеймсу Лоулеру прислали эпидемиолога. Они всё обсудили, и тот сказал, что ему нужно будет доложить в Атланту и всё там согласовать. «На следующий день звонит он мне чуть ли не в панике, — вспоминал Лоулер. — Оказывается, там обо всем донесли на самый верх [директору CDC Роберту] Редфилду, а тот сказал: „Не сметь!“ — Я спрашиваю: „Почему?“ — А он мне отвечает, что это будет считаться „экспериментом над заключенными“. Ничего себе, если учесть, что все эти семьдесят пять американцев на карантине были не просто согласны, а упрашивали проверить их на вирус, но нет: из CDC пришел строжайший запрет». И Лоулеру оставалось только гадать, в чем реальная причина отказа CDC. Боялись испортить статистику заболеваемости и навлечь на себя неудовольствие Дональда Трампа? Или опасались, что выявление вируса у бессимптомных пассажиров на карантине выставит их на посмешище с установленным ими же правилом тестировать только людей с симптомами? Или просто стыдились или тревожились из-за того, что кто-то другой, а не CDC будет проводить тестирование? Если так, то почему сами не проводят сплошное тестирование прибывших? Вне зависимости от причины пятьдесят семь граждан США так и отбыли срок в четырнадцать суток на карантине в Омахе, после чего были отпущены на все четыре стороны, так и не узнав, есть у них инфекция или нет и не представляют ли они угрозы для окружающих. «Нет никакой гарантии, что эти пятьдесят семь человек с борта из Уханя не понесли вирус дальше», — подытожил Лоулер.

На тот момент Картер эмпирически полагал, что летальность нового вируса — то есть смертность среди инфицированных — находится где-то в интервале от 0,5 % до 1,1 %. Кроме того, как он догадывался, в случае невмешательства со стороны правительства инфекция затронет 20–40 % народонаселения США. Разработанный им и Ричардом и переданный в 2006 году CDC план предусматривал классификацию пандемий по тяжести последствий — подобно ураганам — с разбивкой на пять категорий по числу человеческих жертв среди американских граждан в случае невмешательства. Вспышки, чреватые смертью не более 90 000 американцев, относились к «категории 1» и требовали лишь предписания больным в острой стадии соблюдать домашний режим. А вот при пандемиях категорий 4 (свыше 900 000 жертв) и тем более 5 (свыше 1,8 миллиона) CDC надлежало задействовать все доступные меры, включая: изоляцию больных; запрет публичных собраний; удаленную работу, где только возможно; принудительное социальное дистанцирование; закрытие школ на срок вплоть до двенадцати недель. И вот теперь по результатам расчетов в столбик на оборотной стороне конверта у Картера выходило, что, если общество не вмешается, вирус как раз и унесет жизни от 900 000 до 1,8 миллиона американцев. «Прогнозируемые масштабы последствий этой вспышки таковы, что в это даже верится с трудом», — написал он.

Согласно плану противодействия пандемии, федеральное правительство должно было как минимум начать подготовку к введению полного пакета мер в масштабах страны. Этого не делалось. Насколько мог судить Картер, даже за эпидемической обстановкой правительство следило не особо усердно. «Последняя мысль на сон грядущий, — написал он поздно вечером 27 января. — У нас в США на сегодня имелось пять подтвержденных случаев. В реальности это число выше в 20–40 раз (то есть у нас точно есть человек 100–200 инфицированных, если выявили уже пятерых)». На тот момент, между прочим, у CDC официально находилось под наблюдением еще около сотни лиц «с подозрением на коронавирус». Пока что из числа проверенных CDC лабораторные тесты выявляли вирус у каждого седьмого. Для того чтобы выявить вирус у 100–200 инфицированных, свободно перемещавшихся с ним, как считал Картер, по всей территории США, CDC нужно было держать под наблюдением и протестировать как минимум всемеро больше людей — от семисот до полутора тысяч. «Прямо сейчас мы еще на фазе сдерживания, — писал Картер. — А теперь представьте, что по всем Штатам начали вспыхивать пожары от искр в этой дымной гари, за которыми мы недоглядели, — их же может занести куда угодно. Так что стратегия сдерживания диктует нам главную задачу: отыскивать все эти тлеющие угли сразу же и как можно оперативнее — и тут же их затаптывать, гасить. Но эта стратегия работает лишь до тех пор, пока новые случае приходят извне или по кратчайшим и потому отслеживаемым цепочкам передачи. ‹…› Также она требует неимоверной и просто-таки изнуряющей бдительности. Поскольку площади, на которых осаждается гарь, необъятны, просмотреть в этой саже отдельный тлеющий уголек проще простого. К тому же важен и характер местности: уголек ведь может упасть и в водоем, и на асфальтобетон посреди автостоянки, и на зеленый луг, и на сухую листву или хвою подстилки леса. Это же всё дело случая — куда упадут искры, начнется ли возгорание на месте их падения и как далеко распространится пожар в случае возникновения».

На следующий день Картер получил письмо от Ричарда, но по несколько иному поводу. Как глава CEPI, Ричард был вправе выделять сотни миллионов долларов компаниям со свежими идеями относительно того, как разработать и запустить в производство новые вакцины быстрее, чем когда-либо. Самое интересное, отмечал Ричард, в том, что свободный рынок никак не отреагировал на начало пандемии — и частных инвестиций в разработку этими компаниями вакцин на ранних стадиях не было вовсе. Лишь подразделение Мэтта Хепберна в Минобороны поначалу выделяло хоть какие-то средства на подобные разработки тем фармацевтическим компаниям, у глав которых с началом вспышки алчно забегали глазки. Теперь главную роль в содействии скорейшему завершению клинических испытаний их вакцин взяла на себя CEPI.

Ставку сделали на бостонских авангардистов из Moderna, британско-шведскую фирму со странным названием AstraZeneca и еще нескольких многообещающих кандидатов, потенциально способных создать вакцину в рекордные сроки. Чем скорее будут пущены в расход выделенные CEPI деньги, тем быстрее люди пройдут массовую вакцинацию и тем раньше закончится пандемия. Четырьмя днями ранее, когда Картер еще только-только составил первое представление о вирусе, CEPI уже выделила фирме Moderna грант на покрытие издержек первых двух стадий клинических испытаний вакцины. «Адски жарко было у нас в CEPI — настолько, что казалось, будто мои волосы вот-вот вспыхнут и я сорвусь», — вспоминал Ричард. Если бы новый коронавирус оказался повторением репризы 2009 года со свиным гриппом — очередным шумным залпом природы по людям холостыми патронами, — деньги были бы пущены на ветер и доноры устроили бы ему тот еще бунт. CEPI пошла на этот риск, ибо при удачном исходе у нее появлялся отличный шанс играть ведущую роль и при будущих пандемиях, чувствовал Ричард. «Тут главное покрепче ухватить дилемму за оба рога, — писал он Картеру. — В общем, приглашаю тебя пораскинуть мозгами, как быть дальше, чтобы не погореть».

У Картера имелась сложившаяся точка зрения на решения подобного рода. Он полагал, что подходить к ним нужно так же, как врач-реаниматолог подходит к оказанию помощи пациенту на грани жизни и смерти. Мысленно проигрываешь сценарии того, что может случиться, если сделать задуманное — или если отказаться от этой идеи, и задаешься вопросом: какое из двух решений, если оно окажется ошибочным, вызовет у тебя больше угрызений совести? Ричард согласился — и далее действовал без оглядки назад. CEPI раскрутилась на всю катушку и раздала свыше миллиарда долларов всевозможным производителям, лишь бы ускорить появление вакцины. Едва ли кто-то еще из людей с подобными полномочиями мыслил подобным образом. «Регулярно вижу комментарии с вопросами, почему ВОЗ и CDC всячески ее [проблему] приуменьшают, — писал Картер. — Я хоть и не эксперт по охране здоровья населения ‹…›, но с какого бока на нее ни взгляну, и то вижу: дело плохо». Тридцать первого января правительство США наконец приняло меры, которые трудно было назвать своевременными по причине их запоздалости: ограничило въезд иностранцев и ввело обязательный двухнедельный карантин для всех американцев, возвращавшихся из Китая. «Мы практически перекрыли ему [вирусу] все пути к нам из Китая», — заявил президент Трамп. Но к тому времени, по мнению Картера, вирус успел настолько широко распространиться по всей территории США, что фокусировка на приезжих стала бессмысленным отвлечением ресурсов. «Пустая трата времени, — написал он по поводу заявления Трампа. — Выставили охрану при входе, а воры тем временем выносят добро из дома через заднюю дверь».

Через четыре дня, 4 февраля, Картеру написал Майкл Гельман, врач-инфекционист из системы МДВ. Гельман принадлежал к небольшой когорте врачей, рассеянных по всей сети ветеранских госпиталей, которым при случайном знакомстве с Картером хватило зоркости усмотреть в нем именно того человека, на которого можно опереться в случае возникновения самых невероятных и немыслимых проблем. Все они некогда открыли для себя, что Картер ни во что не вмешивается по собственной инициативе, но, если его единожды попросить о помощи, он тут же подключится и своим хитро устроенным умом охватит много больше, чем способны осмыслить и сделать они сами. Впервые Гельман написал Картеру с просьбой помочь разобраться с какой-то сложной проблемой управления госпиталем, где он работал. «Через тридцать семь минут после отправки письма я получил от него обстоятельный ответ с идеально продуманным и исчерпывающим, до мельчайших деталей изложенным готовым решением, — сказал Гельман. — Он как вампир за дверью — терпеливо и молча ждет приглашения войти».

Теперь Гельман как раз хотел узнать мнение Картера по поводу нового коронавируса. Так вышло, что Картер уже отправил свои соображения на этот счет своему начальству по МДВ: нужно готовить к наплыву престарелых ветеранов госпитали в шести городах, у которых есть прямое авиасообщение с Китаем, — Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Чикаго, Сан-Франциско, Сиэтле и Атланте (он проверил расписание рейсов за весь декабрь, чтобы составить этот список). Картер полагал, что госпитали могут превратиться в мощные рассадники вируса, если не пройдут специальную подготовку прежде, чем гостеприимно распахнут свои двери перед больными. «Вот сценарий, к которому я предлагаю готовиться, с объяснением причин, — сообщал Картер молодому врачу в МДВ, не забыв поставить в поле скрытых получателей копий письма электронные адреса «росомах». Далее он писал:

Весьма вероятно, что мы имеем незафиксированные очаги заражения по месту жительства и в США, и во многих других странах из тех двадцати шести, где подтверждены случаи среди прибывших. Кроме эвакуированных из Уханя, никто и нигде не останавливал и не проверял бессимптомных пассажиров. Да и от проверки и последующего наблюдения кое-кто наверняка ускользнул. Пройдет какое-то время, прежде чем разнесенная ими инфекция разрастется до заметного числа случаев или подаст нам иной узнаваемый сигнал. А пока что мы продолжим гоняться за пациентами с симптомами из числа побывавших в Китае, мониторить их тесные контакты и выявлять спорадическую передачу среди этих контактов — по большей части в семейном кругу, как это было в Калифорнии и Иллинойсе[49]. Но это как трюк фокусника, который переключает наше внимание на отвлекающие пассы, — вот мы и не видим того, что нам не видно, потому что смотрим не туда. Рано и поздно передача, которая сейчас тлеет где-то вне поля зрения, приведет к поступлению в неотложку где-нибудь в США пациента с острой пневмонией. Врачи неотложки запросят его историю поездок и, выяснив, что тот никуда в последнее время не ездил, назначат пациенту курс лечения как при обычной бытовой пневмонии.

Затем он объяснил, что рядовые врачи не станут искать вирус, если нет оснований его подозревать, а потому и не выявят болезнь ни у кого до тех пор, пока не будет слишком поздно, — вероятнее всего, вплоть до того драматического момента в не столь далеком будущем, когда американский народ очнется и осознает, что оказался в заложниках у обхитрившей его заразы.

Ощущение будет как после «оп!» фокусника, переключающего внимание на результат трюка. Тут только мы и запрыгаем, не зная, как отбить посланную нам лихо закрученную невесть в какую сторону подачу, — ведь сам момент удара по мячу мы проморгали, — и будем судорожно наскребать по сусекам, чем бы оперативно отреагировать, наспех переписывать инструкции по выявлению подозрительных случаев и определения таких случаев. Возникнет острая потребность в срочном проведении НМВ[50], а по мере их осуществления к нам только и придет осознание того, что и у нас, как в Китае, распространение болезни успело принять настолько массовый и повсеместный характер, какой нам и в дурном сне привидеться не мог. И тут мы наконец осознаем, что на часах у нас 17:45, а сами мы — в пылающем ущелье Манн-Галч.