Помоги проекту - поделись книгой:
Чтобы опровергнуть рефлекторно повторяемые аргументы насчет непомерно высоких издержек социального дистанцирования, Картер насобирал столько данных по всем углам и закоулкам Белого дома, что один высокопоставленный чиновник Министерства здравоохранения прозвал его «человеком дождя»[29]. Он еще предъявит своим критикам статистику, свидетельствующую, в частности, о том, что по выходным, когда дети не в школе, уличная преступность ниже, чем в будни.
Подобные вещи он проделывал раз за разом: берешь проблему, кажущуюся всем неподъемной, — и показываешь ее раздутость, ужимаешь до базового уровня, на котором она, как всем тут же становится очевидно, оказывается вполне решаемой. Однако и это не помогало побороть глубоко засевшее в сознании людей ощущение, будто закрывать школы или иным образом вмешиваться в социальную жизнь американцев ради сдерживания пандемии нецелесообразно, поскольку издержки никоим образом не окупятся.
В какой-то момент они с Ричардом едва было не сдались. Но по здравом размышлении решили просто изменить тактику и начать взывать не к рассудку, а к сердцам людей, чтобы их переубедить. Точнее сказать, они поняли, что путь к умам лежит через сердце: тронешь душу — стронется и сознание. Картер прекратил всякие попытки достучаться до сознания и начал апеллировать к эмоциям, то есть, скажем, так: вместо аргументации он стал рассказывать историю. История его, если коротко, сводилась к тому, что смерть ближнего оставляет в душе зияющую дыру, особенно если смерть можно было предотвратить, а умерший — ребенок. Он просил слушателей еще раз представить себе обстановку во время последней страшнейшей пандемии, но не умозрительно, а в эмоциональном плане. Он выводил на экран душещипательную фотографию нарядной девочки девяти лет, со светлой улыбкой идущей в церковь на первое причастие. Затем описывал, что этой девочке и массе других детей вскоре суждено будет пополнить штабеля неприбранных трупов у моргов. Он даже показывал детское фото своей матери и пересказывал с ее слов историю их соседки. У женщины было четверо детей-погодков. После смерти трех подряд гробовщик пообещал, что четвертого похоронит бесплатно. По правде говоря, мать Картера родилась в 1928 году, но ему важна была правдивость не фактов, а истории — в ней же он ничуть не сомневался.
История, которую могла бы поведать в своей книге Лиза, имела бы своей кульминацией переломное по своей сути двухдневное совещание 11–12 декабря 2006 года. Именно тогда прогремел последний и решительный бой по поводу новой, хотя и древней как мир, стратегии борьбы с эпидемическими заболеваниями. Там, в большом конференц-зале обшарпанного отеля при аэропорте Атланты, собрались чиновники здравоохранения со всей страны, а также представители тяжеловесов частного бизнеса и авторитеты из академических кругов, включая самого Д. А. Хендерсона. Наиболее ярыми критиками идеи социального дистанцирования, а особенно закрытия школ, выступили чиновники местных органов здравоохранения, что и неудивительно, поскольку именно им предстояло претворять в жизнь эти стратегии, а затем собирать шишки за все накладки.
К тому времени Ричарду, Лизе и Картеру удалось привлечь на свою сторону и кое-кого из CDC, включая главу подразделения глобальной миграции и карантина Марти Сетрона. Поддержку им, однако, пообещали лишь на определенных условиях. Главнейшим из этих условий как раз и было — заинтересовать стратегией собравшихся в большом зале обшарпанного отеля при аэропорте. А потому, так или иначе, нужно было продать им эту стратегию.
Картер выступал перед собранием целых полчаса, после чего уступил место на трибуне Марти, который, как-никак, всё-таки был общепризнанным экспертом по борьбе с заболеваниями. После того как Марти закончил говорить, от работников здравоохранения с мест посыпались типичные возражения. Именно тогда Картер и шепнул на ухо Марти подсказку: «Вот и спросите, а что бы они сами предприняли». Перед этим он успел подготовить Марти именно к этому моменту.
Один гость, вроде бы из Флориды, поднял было руку, но, увидев, что остается в одиночестве против большинства, быстро ее спрятал. «Так что ж, выходит, — одни лишь дети бедняков вынуждены рисковать здоровьем и жизнью ради школьного ланча? — спросил Картер. — А не проще ли поискать иной способ их накормить, лишь бы и они тоже оставались сидеть по домам, а?»
Именно в этот момент Лиза почувствовала, что до людей наконец-то дошло. Они перестали ощущать себя борцами за социальную справедливость и просто вспомнили о том, что они сами родители. Конечно же, в случае реального риска смертельного заболевания они запретили бы своим детям ходить в школу! Вот он, момент истины, подумала Лиза, и они с Картером переглянулись, как бы обмениваясь поздравлениями: «С победой!» И с того самого момента в CDC взяли на вооружение всевозможные формы социального дистанцирования в качестве наиболее действенного средства борьбы с будущими эпидемиями, поскольку сумели наконец разглядеть очевидное.
Картер, не откладывая дела в долгий ящик, проник в Центры контроля заболеваемости и закрепил успех, полностью переподчинив их новой идее. На следующее же утро по завершении гостиничного совещания он облачился в типичный наряд сотрудника CDC — спортивные сандалии, штаны цвета хаки и рубаху вольного кроя и расцветки — и прибыл на парковку кампуса CDC в Атланте, где Лиза выдала ему значок сотрудника и провела в кабинет Марти Сетрона. Сам Марти только что отправился в Европу на горнолыжный курорт. Картер, усевшись за его стол, набрал номер Ричарда и, консультируясь с коллегой по телефону, написал новую политику CDC, требующую соблюдения социальной дистанции в случае любой пандемии. Характер вмешательств и строгость мер, конечно, будут зависеть от тяжести заболевания и серьезности угрозы. Рекомендации CDC предусматривали, к примеру, закрытие школ только в том случае, если без этого количество случаев с летальным исходом среди американцев могло, согласно прогнозам, превысить 450 000. Но закрытие школ и социальное дистанцирование детей и взрослых, включая запрет массовых скоплений и иные вмешательства, с того дня становились краеугольным камнем будущей стратегии борьбы с пандемией в США — да и не только в США. «CDC — ведущее агентство здравоохранения в мировом масштабе, — сказала Лиза. — Когда CDC что-нибудь публикуют, это адресовано не только США, но и всему миру».
Из Белого дома на происходившее взирали с недоуменным недоверием. Разработчики политики биологической защиты населения не могли взять в толк, как и почему CDC и другие федеральные агентства, обязанные реагировать на угрозу пандемии, вдруг перешли от полного и безоговорочного неприятия идеи закрытия школ и социального дистанцирования к столь же полному ее приятию и признанию. Кену Стэйли, осуществлявшему общее руководство работой группы планирования стратегии противодействия пандемии, в конце декабря 2006 года вдруг позвонили из CDC. «Звонят и говорят: „Мы просто хотим убедиться, что вы там не против всего того, что мы тут затеяли“, — вспоминал Стэйли. — Спрашивают, не против ли мы, будто это изначально их, а не наша идея. Я спрашиваю: „А как так случилось-то, что вы до этого додумались?“ Мне говорят: „Ну так мы тут с Картером посидели и решили, что…“». Позже Стэйли догадался, что там реально произошло. «Картер туда внедрился под прикрытием, — сказал он. — Типа он такой местный чувак из смежного отдела, который занимается этим делом, вот и заглянул к ним посоветоваться, а то что-то он совсем зарылся в своих расчетах, — и так им там мозги запудрил, что они даже и не вспомнили, что он из Белого дома». Когда Стэйли и прочие ознакомились с готовящейся к публикации новой стратегией CDC, то единственным ее отличием от предложенной ими самими было название: «Целевое многослойное сдерживание» в CDC предпочли заменить на «Руководство по смягчению последствий на местах». «Вот на что Картеру было точно плевать, так это на название, — сказал Стэйли. — Пусть меняют, главное — чтобы прониклись идеей так, будто она их собственная».
Картер давно покинул здание CDC, а Лиза Кунин всё продолжала пребывать в полном изумлении от невероятности того, что произошло. «Он же из Белого дома! — сказала она. — И никто об этом не вспомнил и даже не заподозрил, что он тут у нас не работает. В жизни такого не видела ни до, ни после, — чтобы человек со стороны вот так пришел и запросто проник в недра разработки какой-нибудь политики CDC». Главный фокус Картера был в том, что он ни словом не обмолвился, кто он и откуда, — да уж если на то пошло, он там никому толком даже и не представился. «Прибыл инкогнито — и отбыл инкогнито, — сказала Лиза. — Люди даже не знали, как правильно произносится его фамилия — то ли „М
Это беспокоило Лизу. Если в один прекрасный день выяснится, что новая стратегия спасла миллионы жизней при какой-нибудь неведомой страшной пандемии, никто и никогда не узнает, откуда именно пришло спасение. Она же считала, что мир должен знать. А потому на обложке официального издания новой стратегии CDC ее стараниями появилось сверстанное шрифтом настолько мелким, что без сильной лупы его было и не разобрать, упоминание первоначального названия стратегии — «ЦМС». И всю их электронную переписку с Картером она бережно сохранила. «Занятно жизнь складывается, — писал он ей в одном письме. — Всегда чувствовал себя во всем этом немного ребенком, но ведь взгляд глазами ребенка — с трепетом и без твердой точки зрения — как раз и способствовал тому, что я оказался хоть чем-то полезен. Мне ни разу не пришлось от чего-либо отвыкать и переучиваться».
Через два месяца после публикации новой пандемической стратегии CDC Лора Гласс, теперь уже шестнадцатилетняя, вернулась в Вашингтон, на этот раз для участия в финале нового «Конкурса молодых ученых-эпидемиологов». Ее мама каким-то образом прознала о появлении столь подходящего по тематике соревнования и посоветовала Лоре заявиться на него со своим школьно-ярмарочным проектом, а заодно развеяться в столице. На гигантских пенопластовых щитах она каллиграфическим почерком вывела отточенную теперь до совершенства формулировку своей миссии: «Нельзя ли применить старейшую стратегию социального дистанцирования по-новому — к целевым возрастным группам и зонам высокого риска передачи инфекции в сети социальных контактов — и за счет этого ограничить распространение болезни?» А под этим вопросом она предлагала жюри ознакомиться со всеми этапами и результатами проделанной ею работы. Лора объясняла компьютерную модель, которую помогала строить, рассказывала о результатах проведенных ею опросов жителей Альбукерке и Нью-Мексико и озвучивала выводы, к которым приводили полученные ею при помощи модели результаты. «Я выяснила, что, если закрыть школы
Призового места ей почему-то не присудили. Конечно, члены жюри не критиковали ее прямым текстом за привлечение к работе отца… Но неодобрение в их интонациях она уловила явственно. Боба это обеспокоило сильнее, чем саму Лору, но она всё равно считала такое отношение к себе несправедливым. Все, кто добрался до финала научного конкурса, так или иначе создавали свои проекты не без помощи кого-нибудь из взрослых наставников. Просто так случилось, что ее научным руководителем оказался не кто-то, а собственный отец. «Мне ничуть не обидно, — сказала она. — Помню только, что они закидали меня там вопросами на засыпку, а я отвечала на них хуже, чем следовало бы». На следующий год она отправилась в колледж и решила изучать гуманитарные дисциплины, а не естественные науки, в которых отчасти разочаровалась. Впрочем, к тому времени эпидемиология в ее услугах более и не нуждалась: всё, что она успела усмотреть в самой глубине зазеркалья первого и последнего своего научного проекта, было теперь утверждено в качестве официальной политики правительства США и стремительно распространялось из первичного очага CDC по всему миру.
5. Ясновидение
Картер наблюдал, как из Белого дома один за другим линяют через черный ход люди эры Буша. «Второй его срок был на исходе, и они понимали, что для них всё кончено, — сказал он. — Вот я лично слишком поздно осознал, что смышленые люди делают ноги пораньше, чтобы успеть занять места получше». Ричард и Раджив покинули команду задолго до выборов. Затем ушел Джеймс Лоулер, молодой военно-морской врач, который и присоединился-то к их маленькой группе ближе к концу президентства Буша. Его работа среди прочего включала высмеивание их ситуации. В коридоре при входе в офис он регулярно вывешивал карикатуры, на которых, по его словам, «выставлял нас такими, какими нас видят люди». Ричард был представлен в образе мистера Всезнайки из мультиков про Роки и Бульвинкля. Картер — в образе Иоанна Крестителя в набедренной повязке, проповедующего, стоя по колени в воде, скорое пришествие Спасителя от всех пандемий. С уходом Лоулера от старой доброй группы остались одни его карикатуры. А после избрания Обамы во всем старом административном здании и вовсе не осталось ни капли человеческого.
Кроме самого Картера. Он каким-то непонятным образом попал в предельно краткий список экспертов, которых новая администрация попросила задержаться при Белом доме на несколько месяцев на случай возникновения чрезвычайных обстоятельств. Ради того, чтобы продать новую стратегию борьбы с пандемией, он и так вынужден был провести в Белом доме больше изначально отпущенных ему медицинским управлением Министерства по делам ветеранов шести месяцев и, как следствие, потерял свой пост главврача сети ветеранских госпиталей. Это была болезненная, но необходимая жертва во имя общего дела, и он ее принес, а теперь остался не при делах в системе своего бывшего работодателя. «Мне, собственно, и податься-то было больше некуда, — сказал Картер, — вот я и ответил им, что, конечно, останусь».
И теперь он сидел невидимкой всё в том же кабинете старого административного здания, куда попал сразу по прибытии в распоряжение Белого дома, с прекрасным видом на розовый сад и взлетающий и садящийся президентский вертолет. Он наблюдал, как новые люди, вытесняя старых, потоком заполняют Белый дом. «Чувство было как от посещения старой школы, которую давно окончил, — вспоминал он. — Здания всё те же, а люди совсем другие». Всю проделанную им работу также вымели подчистую. Раньше у него на столе было три компьютера — сверхсекретный, секретный и обычный. «Прошлись по ним и забрали все жесткие диски, заменив на новые, — сказал он. — Оказывается, положено выгребать из-под тебя весь хлам подчистую. Вот просто берут все твои файлы, сгребают в кучу и уносят. Даже старые электронные письма не разрешают сохранить».
Он лишь дивился неэффективности своего правительства. Столько материалов утеряно! Тысячи и тысячи файлов, включая всю работу, которую он проделал для того, чтобы продать первую в мире стратегию противодействия пандемии, просто исчезли бесследно. «Я был в шоке, — рассказывал он. — Неудивительно, что людей просят на время задержаться. У них же ничего не остается от ранее проделанной работы, кроме памяти о ней в головах тех, кто ею занимался».
Но даже и воспоминаниям его применения не нашлось. Никогда в жизни Картер не попадал в ситуацию столь отчаянного безделья, как в первые месяцы при новой власти. Ему оставалось лишь развлекаться, глядя, как новые люди осваиваются на новом для себя месте работы: новый глава административно-бюджетного управления привел к себе в кабинет подругу, чтобы похвастаться перед нею роскошным камином, развел в нем огромный костер, и тут выяснилось, что заслонка дымохода наглухо закрыта и заварена. Из-за задымления пришлось эвакуировать всё здание. От нечего делать Картер бродил по коридорам с вырезанными из газет фотографиями новых людей в руках, как орнитолог-любитель по лесу, пытаясь угадать, что за птицы попадаются ему навстречу. Впервые за всю его карьеру до него решительно никому не было дела — и никто ничего от него не ждал и не хотел. Хотя он и не был политическим назначенцем, сам факт его работы в аппарате предыдущей администрации подразумевал, что теперь он остается не у дел. «Меня считали частью того самого — как оно там называется? — глубинного государства, — сказал он. — В общем, я был из старой массовки». Враждебности не было, было холодное безразличие. Новый набор знал, что Картер не задержится тут дольше нескольких месяцев, так и о чем тогда беспокоиться?
Новой начальницей Картера стала Хайди Эйвери, выдвинутая откуда-то из недр разведсообщества на пост и. о. помощника президента по вопросам национальной безопасности. Она сразу поставила его в известность, что администрация Обамы решила упразднить Директорат биозащиты и сформировать на его основе Директорат гибкого реагирования. Лично для Картера это означало лишь то, что ему придется запоминать бредовое название нового подразделения, куда его перебрасывают, вместо не менее бредового названия старого, которое он также припоминал с трудом. С точки же зрения реагирования на пандемию такая реорганизация ему представлялась, в целом, большой ошибкой: получалось, что отныне пандемические заболевания ставились в один ряд с другими экзистенциальными угрозами жизни американцев и, попав в общий ряд с этими менее животрепещущими угрозами, благополучно задвигались на задний план. Ужас, объявший Джорджа Буша по прочтении книги Джона Барри, побудил того порвать с традицией и создать при своей администрации отдельную контору, занимающуюся исключительно мерами на случай пандемии. Теперь же Обама явно собирался покончить с этим начинанием. «Редкостно упертая стерва, — охарактеризовал Картер свою новую начальницу. — Сказала, что если идея мне не нравится, то я должен написать докладную с обоснованием того, чем эта идея плоха».
Он честно написал докладную, зная наперед, что люди Обамы ее даже читать не станут; так оно и случилось. После этого — к изумлению докторов Дуэйна Каневы и Дэйва Маркоцци, двух его новых и относительно молодых сослуживцев по упраздняемому офису, — Картер всецело погрузился в написание третьей, пересмотренной ежегодной редакции исходного плана действий на случай пандемии. «Они мне всё твердили: „Да его же никто, никогда — ни единый человек в грядущей истории рода человеческого — не прочтет“», — вспоминал он. Теперь он подводил итоги достигнутого и составлял план на четвертый год. За три года соответствующие ведомства имели все возможности для того, чтобы успеть реализовать сотни мер противодействия пандемии, которые были предусмотрены его планом. Тому же Министерству сельского хозяйства хватило бы и нескольких месяцев, например, на разъяснительную работу с птицеводами, чтобы те минимизировали риск передачи гриппа от собственных кур собственным детям. А вот Министерству здравоохранения и социальных служб потребуются годы на реновацию сложившейся в национальных масштабах цепи производства и поставки вакцин, всецело построенной на взращивании вирусных культур в желтках куриных яиц.
Как-то раз в апреле 2009 года, за несколько недель до его ожидаемой отставки со сверхсрочной службы в Белом доме, Картер допоздна засиделся над близящимся к завершению годовым отчетом по стратегии, и тут вдруг поступил тревожный звонок. Его хороший знакомый из Министерства здравоохранения и социальных служб счел нужным срочно поставить Картера в известность о том, что, судя по всему, началась эпидемия гриппа, вызванная вирусом совершенно нового типа: в Южной Калифорнии подтвержден второй случай за два дня, причем за сотни миль от первого, и оба пациента никуда не отлучались с места жительства и общих контактов не имели. Тем временем из Мехико поступили тревожные сигналы о том, что у южных соседей грипп выкашивает молодежь. Если этот мексиканский грипп с массой летальных исходов вызван тем же новым штаммом, который обнаружили в Калифорнии, дело плохо. Мутации старых штаммов гриппа вызывают обычные спорадические вспышки; новый штамм способен убить миллионы людей. Картер переспросил, точно ли в Калифорнии тот же вирус, что и в Мехико. «Друг мне ответил: „Сложно сказать“, — вспоминал Картер. — „Ну так ты мне сложно и скажи, как по-твоему?“». Ответа у друга не было, и наутро Картер позвонил в CDC Марти Сетрону, который объяснил, что мексиканцы отправили пробы вируса на секвенирование не в CDC, а куда подальше в Канаду, и из канадской правительственной лаборатории как раз только что пришли результаты анализа: да, молодые мексиканцы умирают от гриппа того же штамма, который обнаружили у калифорнийцев. И не только. В Техасе уже тоже выявлены два случая.
Картер тут же позвонил Хайди Эйвери и уведомил свою новую начальницу о пандемии, напрямую угрожающей национальной безопасности. Она назначила совещание на высшем уровне в семь утра и попросила Картера кратко ввести верхушку Белого дома в курс происходящего. На следующий день его вызвали в Западное крыло к Джону Бреннану, и он, преодолевая чувство нелепости происходящего, предложил советнику президента по национальной безопасности созвать экстренное совещание кабинета министров, чтобы подать стране сигнал: президент всерьез озабочен эпидемической обстановкой. Бреннан с ним охотно согласился. Тем более что сам Обама недавно вернулся из Мехико, где 17 апреля обменивался рукопожатиями в том числе и с местным деятелем, умершим через пару дней после этого, — как все сразу заподозрили, от свиного гриппа (впоследствии диагноз не подтвердился). Как бы то ни было, Обама захотел переговорить с Картером.
— Что будет в
— Повторение 1918-го, — ответил Картер.
— А
— Тридцать процентов населения инфицировалось, два процента умерло, — доложил Картер. — В современной ситуации получили бы два миллиона трупов.
Затем он кратко объяснил президенту суть пандемической стратегии. Она предполагала, что новый вирус поначалу появляется где-то далеко (вероятнее всего, в Азии) и у США есть время на подготовку к отпору.
Пробив тревогу по Белому дому, Картер обратился к Хайди с просьбой призвать обратно на службу Ричарда Хэтчета. Она ответила, что оформит для того пропуск в Белый дом со следующего дня, пусть приступает к работе. «Стоило грянуть пандемии, как она тут же стала мне доверять, — сказал Картер. — Сам не знаю почему».
Первые сообщения о новом штамме свиного гриппа услышал позавчера в новостях, но я теперь так далеко отошел от борьбы с гриппом и настолько привык к ложным тревогам, что даже читать их не стал…
Ричард дал себе обещание вести дневник с описанием всего происходившего в первые годы жизни каждого из его детей, чтобы было что подарить им на память, когда вырастут. В отношении первенца он это обещание выполнил, а вот со вторым дневником затянул и приступил к нему лишь в начале 2009-го, когда второму ребенку исполнилось уже три года. Весь год он каждый вечер исправно писал от руки по тысяче слов, без единого исправления или помарки, будто весь день вынашивал формулировки и садился затем за письменный стол с готовыми абзацами в голове, которые оставалось только продиктовать самому себе. В ту пятницу, 24 апреля 2009 года, он продолжил свое повествование следующим образом:
Проснувшись утром, я обнаружил лаконичный email от Картера Мехшера, ныне директора по политике медицинской готовности в Белом доме, со словами: «Как встанешь, набери мне» и номером его сотового; сообщение было отправлено в 23:20 накануне. Выяснилось: вчера днем всплыло, что в Мексике серьезная вспышка ОРВИ — предположительно, не менее тысячи заболевших и шестидесяти умерших, в основном молодые люди; уже установили, что это грипп, причем свиной, и вирус тот же, что при свином гриппе в Техасе и Калифорнии, — причудливая мутация, сочетающая фрагменты двух известных североамериканских штаммов вирусов гриппа — человеческого и птичьего — и евразийского свиного. Предположительно, где-то в Мексике (вероятно, в окрестностях Мехико) поголовье домашних свиней послужило резервуаром, где три эти заразы перемешались, что и дало прежде невиданный, прямо-таки беспрецедентный уровень рекомбинации.
Вообще-то дневник Ричарда предназначался для бытописания. После письма Картера он, однако, стал детальнейшим образом прописанной хроникой всего, что происходило в кулуарах правительства США, ополчившегося против нового вируса. Заканчивается эта летопись семью месяцами позже — выступлением Ричарда в Овальном кабинете перед президентом Обамой с кратким докладом о результатах посмертного вскрытия провалившейся программы противодействия пандемии. Бытовало мнение, будто страна изловчилась и увернулась от пули. «Это не мы изловчились, — заявил Ричард президенту. — Это природа нас миловала, выстрелив из пневматики».
Через два месяца после начала пандемии свиного гриппа Ричард почувствовал, что его дневник со временем может стать ценным историческим документом. Как только выяснилось, что свиной грипп как нахлынул, так и схлынет сам собой, подобно мощному урагану, счастливо рассеявшемуся на самом подходе к побережью, он превратился из угрозы национальной безопасности в нечто иное. В бутылку с запиской. В предвестие. В штормовое предупреждение. Из-под волны той пандемии Ричард вынырнул, усвоив десятки малых уроков и два больших: во-первых, реальная пандемия в корне отличается от воображаемой. «Главной отличительной характеристикой этой эпидемии от начала и до конца была крайняя неоднозначность оценок, причем по всем параметрам, но прежде всего — в части статистики числа инфицированных», — написал он 9 мая, на третьей неделе по возвращении в Белый дом. По сути, они не располагали ничем, кроме отчетов — не исключено, что преувеличенных, — о массовой смертности молодых мексиканцев в отделениях интенсивной терапии. «Реанимация похожа на сливную воронку, — сказал Ричард. — В нее затягивает всё самое дрянное, и оно там осаждается в рафинированном виде». Но по этой дряни можно судить только о самых неблагоприятных случаях — не более того; нужно же иметь еще и представление о позитивных моментах. Летальность инфекции ведь определяется не только числительным (смертностью), но и знаменателем (общим числом инфицированных). Если число умерших известно, а количество выживших нет, у вас нет никакой возможности судить о том, насколько в реальности смертоносен вирус.
Мы уже две недели боремся с этим вирусом, а сами до сих пор не имеем ни малейшего понятия о том, насколько тяжелый удар он способен нанести. Есть основания для оптимизма, есть основания для озабоченности, а еще есть тысяча оснований не доверять собственным чувствам. Эта бестия, раз показав нам свой спинной плавник в Мексике, ударила хвостом и снова погрузилась в пучину, и теперь мы лишь накапливаем горы статистики, говорящей больше о том, где этот вирус уже побывал, нежели о том, куда он держит путь.
Мексиканцы, что интересно, новую пандемическую стратегию США не просто оценили, а мгновенно приняли на вооружение и всё сделали быстро и исправно: закрыли школы, ввели другие меры социального дистанцирования — и тем самым, как позже показали исследования, погасили распространение инфекции. Из CDC же, напротив, по американским школам разослали циркуляр с рекомендацией действовать по обстоятельствам и на собственное усмотрение, а это, учитывая специфику школьной культуры, было всё равно что сообщить старшеклассникам: выполнение домашнего задания проверять не будут. Считаные школы решились закрыться на карантин, остальные продолжили работать в обычном режиме. Руководство же местных органов общественного здравоохранения, хотя формально и располагало полномочиями закрыть школы, делать этого не осмеливалось за неимением ощутимой политической поддержки столь нужной, казалось бы, меры. Именно тогда Ричарду и Картеру стало ясно, что никакой связной общенациональной стратегии по-прежнему нет и в помине.
Мы с Картером аргументировали как могли, что нужна «тактическая пауза»; в CDC считали, что у нас «недостаточно данных». Весь этот спор упирался в неразрешимое противоречие между врачебным принципом «главное — не навредить» и научным подходом, требовавшим безошибочной обоснованности, помноженным на присущее бюрократам, в том числе и от здравоохранения, нежелание идти на малейший риск. Картера всё это бесило — в буквальном смысле слова.
В свое время Ричард немало поработал над тем, чтобы математические модели вызывали доверие в плане выдаваемых ими прогнозов, и теперь авторы этих моделей становились всё более признанными экспертами. Поэтому 4 мая в Белый дом пригласили выступить Нила Фергюсона из Имперского колледжа Лондона и Марка Липшица из Гарварда с докладом о результатах их работы. «Они же были тогда лучшими в мире специалистами по аналитическому прогнозированию всяческих явлений в режиме реального времени, — сказал Ричард. — Они вам показывали не просто то, о чем вы не знаете, но и причины, по которым вы об этом не знаете». Два этих математика от эпидемиологии собрали максимально полные данные о мексиканской вспышке и получили оценку исходной частотности заболевания (вероятности инфицирования) на уровне 20–30 %, а так называемой летальности (доли умерших из числа инфицированных) — на уровне от 0,1 % до 1,8 %. Иными словами, вторая оценка предполагала разброс от вполне рядового показателя смертности от сезонного гриппа на уровне чуть выше среднего до прогноза гибели миллиона с лишним американцев, причем со смещением демографического распределения смертности в сторону молодежи и детей. И при столь скудной и неполной информации нужно было принимать вполне конкретные решения.
Новая пандемическая стратегия настаивала на полном и безоговорочном закрытии школ
CDC сегодня спешно выпустили инструкцию с рекомендацией возобновить работу школ. Об отмене ограничений объявили на специально созванной в Атланте пресс-конференции. ‹…› Перед этим в первой половине дня мне на глаза попалась секретарь [Министерства национальной безопасности Джанет] Наполитано, выступавшая по Fox News, — без звука, но явно по поводу свиного гриппа, — и главный смысл того, о чем она говорила, стал мне сразу ясен из бегущей строки: «Худшее позади!» и т. п. Понятно же, что не она это придумала, а потому из ее выступления стало ясно: люди в верхах вдруг ринулись ниспровергать угрозу. Мистика какая-то, как в безвкусном научно-фантастическом боевике. ‹…› [И. о. директора CDC] Рич [Бессер] легким движением руки взял да и спустил с цепи неведомо кого — может, щенка, а может и тигра, — ему-то не видно. Степень безрассудства подобного решения, с учетом массы неопределенностей, просто потрясает, и, по моему мнению, это полный провал учреждения, первейшая цель которого — охрана здоровья населения.
С того дня у Картера и Ричарда начали возникать проблемы с получением из CDC достоверной информации. Они с какой-то стати вообразили, будто CDC станут просто так делиться с Белым домом всем, что знают об этой вспышке. В CDC же, похоже, вознамерились сохранять за собой привилегированный доступ к полномасштабной картине. Ричард неоднократно ловил CDC на придерживании свежих данных о заболеваемости и смертности от этого нового гриппа. Им приходилось всячески напрягаться, чтобы увидеть, что реально происходит на данный момент.
Вижу теперь, что главным полем битвы прямо сейчас становится Нью-Йорк. В городе потенциально имеется до 300 цепей передачи инфекции, и можно себе представить, что будет, когда вирус там рванет.
Семнадцатого мая, ровно через неделю после даты процитированной записи в дневнике Ричарда, в Нью-Йорке был зафиксирован первый случай смерти от нового свиного гриппа: жертвой стал пятидесятипятилетний замдиректора школы Митчелл Винер. Но сказать, что это означает в действительности, было положительно невозможно: единственная смерть во многомиллионном мегаполисе — только и всего. Министр образования Арне Дункан заявил, что поступит так, как ему предпишут сделать люди из системы здравоохранения. Но одна группа экспертов — при Белом доме — считала нужным закрыть школы; а другая — из CDC в Атланте — считала это ненужным. Когда Обама поинтересовался мнением Картера, тот ответил президенту, что ему нужно закрыть школы прямым указом до тех пор, пока они не выяснят, с чем именно имеют дело. Вместо этого Обама прислушался к противоположному мнению, высказанному CDC.
Через несколько месяцев война окончилась, туман над полями сражений развеялся и стало ясно, что новый грипп был не столь смертелен, как могло показаться. По данным CDC, переболело им от сорока до восьмидесяти миллионов американцев, а умерло всего лишь 12 469 человек. Таким образом, суждение CDC оказалось правильным, решение президента Обамы сработало, и всем нужно было поскорее забыть о пандемии, которая так и не разразилась, и двигаться дальше. По мысли же Ричарда то, что решение сработало, явилось делом случая, а не следствием верности самого решения; забавно, но самым тревожным во всем произошедшем было именно то, что оно сработало, поскольку это создавало иллюзию правильности процесса, приведшего к принятию такого решения. В конце сентября он отметил в дневнике, что многие разделяют его ощущение.
В Белом доме теперь господствует расхожая идея, будто нам и дальше будет сопутствовать невиданная удача, если мы продолжим, — а это выглядит всё более вероятным, — увертываться от пуль. И увертываться от них мы собираемся вовсе не за счет качественного улучшения реакции. Все предпосылки к тому, что нас завалят, налицо.
Другим важнейшим уроком, который вынес Ричард по результатам второго призыва на исполнение гражданского долга при Белом доме, стало понимание медлительности правительства, мало что способного делать по-настоящему оперативно. «Сколько есть кнопок из тех, что можно нажать, до кризиса, столько и остается после того, как кризис разразился, — вспоминал он. — Новых кнопок тебе не дают. К сентябрю хорошо стало видно, насколько мало нам удалось привнести в дополнение к имевшемуся на начало пандемии или принципиально отличающегося от него». Вакцину запустили в производство в мае 2009 года, через считаные недели после выявления нового штамма гриппа, но в достаточных для массовой вакцинации количествах ее получили лишь в конце декабря. Если бы вирус действительно оказался настолько смертельно опасен, как это показалось поначалу, многие просто не дожили бы до спасительного Рождества.
Лишь одно обнадеживало Ричарда. Случившееся драматически остро подчеркнуло важность работы, проделанной ими тремя годами ранее. Пусть правительство США и не отважилось пойти на закрытие школ и введение иных мер социального дистанцирования, как это сделали в Мексике, однако отраден был уже сам факт того, что подобный вариант реально рассматривался на полном серьезе. В стране появилась новая кнопка, которую при необходимости можно нажать, и новые эксперты, способные это сделать. И один из таких экспертов, по мнению Ричарда, был на голову выше всех остальных.
Картер, похоже, единственный в зале, кто знает, где именно мы находимся по сюжету фильма, который нам показывают: он один смотрит его неотрывно — и всё сканирует, обыгрывает, просчитывает, перепроверяет, предугадывает.
Одиннадцати лет от роду Картер Мехшер пережил странное ощущение, забыть которое по-настоящему не смог, и с началом пандемии свиного гриппа оно снова всплыло и застило собой всё в его сознании. Дело было в 1967 году. Вся нация пребывала в постоянном и смутном тревожном предощущении близящейся ядерной войны. Какие-то умники из социальных психологов решили изучить реальную реакцию людей на ядерный удар. Оборудовали противорадиационное убежище в центре Чикаго и позвали добровольцев для участия в эксперименте. По какой-то причине мать Картера сочла хорошей идеей откликнуться на это приглашение. Так и получилось, что Картер, не вполне отдавая себе отчет в том, что, как и почему на самом деле происходит, оказался вместе с родителями и пятью братьями-сестрами загнанным в бомбоубежище. «Места на четыреста человек там едва хватало, — вспоминал он. — Голый бетонный пол без подушек или одеял. Весь рацион — крекеры и вода, разящая хлоркой. Единственная лампочка под потолком питается от динамомашины с велосипедным приводом, и, чтобы не погрузиться в кромешную тьму, кому-то приходится безостановочно крутить педали. От того же велосипеда можно запитать вентилятор, но только вместо лампочки, так что приходится выбирать между светом и воздухом. Жара адская». Единственной дозволенной отрадой были сигареты. Вскоре подвал задымили так, что впору было вешать топор или вешаться самому.
Картеров продержали в этом рукотворном аду трое суток. Экспериментаторы, лавируя между подопытными, деловито что-то записывали в свои блокноты. «Я понял, что они изучают поведение людей, — рассказывал Картер, — и тоже занялся наблюдениями». Первое, что он осознал, — это то, что при реальной ядерной войне ничего подобного творящемуся сейчас вокруг не будет и в помине. «Маму война застала бы дома, нас в школе, а папу на работе, — сказал он. — Наша семья была бы разделена. И дороги в убежище мы не знали бы, а и знали бы — добраться до него не сумели бы». Мысли его закрутились в другом направлении, и, проиграв в голове всевозможные альтернативные сценарии, юный Картер пришел к выводу, что подобные противорадиационные убежища — полная тупость. «Этот опыт раз и навсегда изменил мое ви́дение событий такого рода», — резюмировал он.
Примерно те же чувства испытал он и после того, как была дана команда «отбой» после «учебной тревоги» по случаю псевдопандемии 2009 года. Всё в реальности пошло совершенно не так, как он себе до этого представлял. Но если бы те же события закрутились по новой, он всё равно настаивал бы на том, чтобы Обама распорядился закрыть все школы в обязательном порядке. Большинство извлекли из случившегося прямо противоположный урок и радовались, как умно́ поступил президент, отказавшись закрывать школы или предпринимать иные агрессивные меры, чтобы пресечь вспышку в зародыше и избежать мощного взрыва. «С таким же успехом можно поздравить кого-нибудь с тем, что, тыкая в телефон за рулем и выехав на тротуар, он никого не зацепил, — сказал Картер. — Такие уроки ничему не учат, поскольку не впечатываются в память. Вот если бы этот „кто-нибудь“, никого не зацепив, въехал в столб или улетел в кювет и вхлам раздолбал машину, а сам очнулся бы в больнице, столь жесткий урок он запомнил бы. И если бы сбил пешехода насмерть, то, отсидев за это, он, вероятно, еще десять раз подумал бы, стоит ли ему вообще снова садиться за руль. А так — да, во всех случаях урок один и тот же: смотри на дорогу».
Люди, похоже, этого в упор не видели. Вот она, оборотная сторона медали обучения на собственном опыте. «Закрепление привычки раз за разом допускать одну и ту же ошибку, но со всевозрастающей уверенностью в собственной правоте», — сказал Картер. Формулировку эту придумал не он, но она ему так понравилась, что Картер частенько ее повторял.
Покидая Атланту тремя годами ранее, Картер обещал жене вернуться из командировки в Белый дом через полгода. Теперь он полагал, что его вшестеро затянувшаяся отлучка наконец-таки завершена, и засобирался было домой, — но тут случилось нечто совсем забавное. Хайди Эйвери, его упертая начальница, попросила его остаться в Белом доме в статусе ее личного советника по оперативным вопросам. Только тут до Картера дошло, что она, оказывается, изменила свое изначально не самое высокое мнение о нем. В самом начале при обсуждении пандемического плана он поделился с ней своими мыслями о дорожных картах и о том, как они соотносятся с планами: план ведь — тоже карта с проложенным на ней маршрутом действий. Он рассказал ей историю о том, как некое войсковое соединение заплутало в Альпах. «Они попали в буран, сбились с дороги и потеряли всякое представление о том, где находятся, — сказал Картер. — У одного бойца в ранце нашлась карта местности. По ней они и выбрались на дорогу и спустились с гор в безопасные места». А дальше шла самая соль той истории, по крайней мере по мнению Картера: расположившись в тепле придорожной таверны, солдаты решили изучить спасительную карту поподробнее — и увидели, что это не карта Альп, а карта Пиренеев. «Мораль: карта ценна, когда ты заблудился, — заметил он. — И ценна она тем, что побуждает тебя двинуться в путь». Была в этой притче и аналогия с его прежней жизнью в бытность врачом-реаниматологом. «Пациент угасает у тебя на глазах, — сказал он. — У тебя всегда должен иметься выбор вариантов. Ведь что будет, если запас вариантов иссякнет? Ты запаникуешь. Иметь перед глазами хоть что-то — карту, план, список вмешательств, пусть даже неполный или неверный — лучше, чем не иметь ничего и тупо смотреть в пустоту».
Картер согласился остаться до завершения первого срока Обамы. При всяком ЧП или острой проблеме Хайди Эйвери обращалась с Картеру с просьбой осмыслить и оценить случившееся. Deepwater Horizon[30]. Фукусима. Землетрясение на Гаити. «Вызывает обычно и говорит: „Прокрутите-ка вперед и посмотрите, чем это чревато, — и сразу ко мне с рассказом“, — вспоминал Картер. Она меня прозвала „впередсмотрящим“. Прямо так и обращалась, бывало: „Впередсмотрящий, а ну-ка, что там у нас на горизонте, чего остальным не видно?“». Вычислила, значит, что Картер Мехшер прозорливее других.
В конце 2011 года Картера наконец отпустили обратно в Атланту, в медицинское управление Министерства по делам ветеранов, и все его коллеги там вскоре забыли, если кто и знал, о его долгой работе в Белом доме при двух администрациях. Дара обращаться в человека-невидимку он никогда не утрачивал и считал, что по временам это совсем неплохо — вести себя так, чтобы вышестоящие напрочь забывали о самом факте твоего существования. Благодаря этому у него снова появилось достаточно времени для раздумий о следующей пандемии. «Я перестал говорить себе: „В следующий раз нам всё так просто с рук не сойдет“, — вспоминал он. — Эта фраза в целом предполагает, будто ты что-то заранее знаешь о том, насколько лютой выдастся следующая пандемия. А это и есть воистину порочное предположение. Впереди туман, и этот туман неведения застилает бо́льшую часть того, что впереди. Нужно быть практически ясновидящим».
Он всё нащупывал верную аналогию, которая позволила бы ему в следующий раз подвести народ к качественно новому пониманию явления. Управлять пандемией — всё равно что ездить за рулем коварной машины, которая начинает разгоняться или тормозить лишь через пятнадцать секунд после нажатия педали газа или тормоза. «Или представьте, что вы смотрите на звезду в небе, — сказал он. — Тут то же самое. Свет, который вы видите, она излучала много лет тому назад. Вот и рассматривая болезнь, вы наблюдаете картину недельной давности». В CDC работает масса ярких людей, но они помещены в центр огромной вселенной. «Мирный гражданский институт в условиях военного времени» — так охарактеризовал его Картер. Люди там прекрасно умеют разбираться, что именно произошло, — но пока они разберутся, война окончится. У них нет ни способности к ясновидению, ни желания ее обрести, а ведь именно она нужнее всего в самом начале пандемии. Однако же именно под крышей CDC теперь обитала созданная им и Ричардом стратегия. «Так что CDC — уполномоченный орган, и все будут в очередной раз дожидаться, когда в нем примут решение, — сказал Картер. — И кто осмелится пойти против CDC — кто-то из местных чиновников здравоохранения, что ли?»
Черити дин, сколько себя помнила, всегда составляла списки — на досках, в тетрадях, на форзацах книг, клочках бумаги и даже, давая себе ежегодные зароки на собственный день рождения, на обратной стороне фото своей бабушки, всегда висевшего у нее дома над рабочим столом. Множество списков хранилось и у нее в голове. Один из них представлял собой перечень около двадцати преодоленных ею препятствий на пути к осуществлению ее жизненного предназначения.
Начинался этот список с Джанкшен-Сити, штат Орегон. В этой крошечной сельской общине она, собственно, и появилась на свет в нищей даже по местным меркам семье. «Росла, стыдясь и стесняясь собственной бедности», — рассказывала она. Даже в душ после уроков физкультуры не ходила, чтобы не демонстрировать одноклассницам дырявое нижнее белье. Одевалась она в тряпье, позаимствованное из ящика, куда бросали вещи для отправки нуждающимся в Африку, что стоял при местной церкви. Кормились они исключительно по продовольственным талонам. Саму нужду она переносила легче, чем неспособность ее скрывать.
Церковь как раз и шла вторым номером в ее мысленном списке. Церковь в жизни ее семьи главенствовала, и она сызмала приучилась бояться ее старейшин. «Сам факт, что она не имела конфессиональной принадлежности, придавал им небывалое чувство собственной значимости, — рассказывала Черити. — Пустившись в вольное плавание, они, в отличие от баптистов и католиков, всем давали понять, что спасутся и попадут на небо они и только они. К общности с другими церквями они вовсе не стремились. Совершенно сектантская и построенная на страхе была церковь». Совсем еще маленькой она почуяла, что ее дрессируют, как собачку, чтобы вырастить из нее женщину, не помышляющую ни о чем, кроме деторождения. Также она рано узнала от них, что дорога на небо — одна-единственная, а в преисподнюю ведет великое множество кривых путей. В частности, светская музыка была под строжайшим запретом. Другим запретным плодом были естественные науки. В шестом классе, когда настало время проходить на уроках естествознания теорию эволюции, Черити вручили предписание пережидать уроки этой богомерзкой дисциплины в приемной при кабинете директора и раньше их окончания носа оттуда не высовывать. Впрочем, время там она проводила не в одиночестве, а в компании с одноклассниками и одноклассницами из семей прихожан той же церкви, получившими идентичное предписание.
Но нельзя сказать, что церковь ничему хорошему ее не научила. Когда ей было семь лет, из Африки вернулись миссионеры и рассказали массу интересного о моровых эпидемиях, живыми свидетелями которых они там явились. Этот опыт и послужил пусковым моментом ее одержимости: с тех пор она хотела узнать решительно всё об инфекционных болезнях и их возбудителях. При этом врачом она решила стать раньше, чем ей успели растолковать причины, по которым такой путь ей заказан. «Никто из наших знакомых колледжей не кончал, — вспоминала она. — В Джанкшен-Сити это просто не принято». Школьная наставница по профориентации объяснила ей, что детки из Джанкшен-Сити врачами не становятся — и пусть она выбросит эту дурь из головы. Однако вместо того, чтобы отказаться от своей амбиции, Черити скрыла ее и стала тайно лелеять. «Я поняла, что лучше эту карту не светить, поскольку мне так или иначе никого не переубедить», — сказала она. В выпускном классе ей бросили спасательный круг в виде стипендии на обучение в колледже от фонда, учрежденного богатым местным лесопромышленником, решившим помогать детям необразованных родителей. Фонд семьи Фордов[31] — так он назывался — предложил оплатить ее обучение в одном из колледжей Университета штата Орегон. «Старейшины сказали, что я пойду против воли Господа, если поступлю в четырехлетний колледж», — вспоминала Черити.
И она отправилась в Университет штата Орегон. Первое, что она узнала, начав посещать курсы, которые нужно было окончить для поступления в медицинскую школу, — это то, что в сельской школе их учили фантастически плохо. Анатомию и физиологию человека им в Джанкшен-Сити не преподавали вовсе. Самостоятельному изучению чего бы то ни было их тоже не обучали. Академический советник порекомендовал ей вовсе отказаться от идеи изучения естественных наук в пользу гуманитарных. Но к тому времени она уже успела по уши влюбиться в микробиологию. Более всего ее поразило, что всякая живая тварь, вплоть до самых крошечных микроорганизмов, со временем эволюционирует. Иными словами, оказалось, что эволюция — реальность, даже не подлежащая обсуждению. Она тогда попыталась было объяснить родителям, что теория эволюции вовсе не сводится к тому, чтобы доказать, что люди ведут свой род от животных, а занимается изучением всего процесса становления жизни с самого момента зарождения… но они ее даже слушать не стали. И чем больше науки она постигала, тем дальше ее уносило от берегов родной семьи и общины — и тем неотвязнее становилась ее гнетущая потребность сделать что-то для возвращения благорасположения близких. «Отправившись в колледж, я подверглась остракизму, — сказала она. — Вернуться в лоно семьи можно было только через замужество».
Ей позарез хотелось в медицинскую школу именно Тулейнского университета. В четыре другие ее брали без проблем, а в Тулейне поставили в очередь ожидания свободных мест. На их веб-сайте она увидела, что университет прямо-таки кичится разнообразием своего студенчества. Она написала письмо, адресованное «декану приемной комиссии», с рассказом о том, где и как воспитывалась, и вопросом, учился ли у них когда-либо кто-либо с такой предысторией, как у нее. «Я же реально была родом из самого натурального нищего белого отребья чисто орегонского пошиба. И больше мне похвастаться было нечем», — рассказывала Черити. В конверт она вложила горстку шоколадок, которые ловко обрезала, придав им очертания штата Орегон. «Ответ последовал по телефону в тот же день, когда шоколадки дошли до адресата, — вспоминала Черити. — Позвонила женщина из приемной комиссии. Сказала: „Звоню не потому, что вы так уж сильно его растрогали своим посланием, а просто с предложением зачислить вас на освободившееся место в Медицинской школе Тулейнского университета. Вы согласны?“».
Церковные старейшины — пусть и без радости, а скрепя сердце, — благословили ее на отправку в Новый Орлеан на условиях, что она вернется в Джанкшен-Сити по окончании университета, поедет же туда только под присмотром молодого мужа, которого они ей подобрали и утвердили. Так двадцатидвухлетняя Черити оказалась в сопровождении незваного мужа в чужом и насквозь изъеденном пороками городе на правах конкурентки медиков-недоучек, переведшихся из всяких Гарвардов и Стэнфордов. Первый семестр она закончила в числе лучших в своем наборе. Муж настрочил церковным старейшинам кляузу, что жена всё время пропадает на учебе. «И мне тоже сказал, будто я нарушаю заповедь повиновения мужу, так много работая, — вспоминала Черити. — И они с ним согласились. Они повелели мне учиться не ниже среднего, но и ни в коей мере не лучше. Не высовываться». После того как она и второй семестр завершила на «отлично», старейшины отправили ей письмо, в котором приказывали подать заявление на отчисление из медицинской школы и немедленно вернуться в Джанкшен-Сити.
Тут ей было о чем подумать — без всяких шуток. Она ведь по-прежнему испытывала религиозный трепет перед старейшинами. «Поначалу я действительно считала, что поставлена перед выбором между добром и злом и нахожусь на распутье дороги, ведущей в рай или ад», — рассказывала она. Но по здравом размышлении Черити просто сообщила мужу, что подает на развод. И муж ушел, а взамен него пришло письмо от старейшин церкви. «Там было сказано, что я отныне мертва для них», — вспоминала она. Для церкви не было хуже греха, чем развод, но тут дело усугублялось еще и тем, что Черити отлучали не только от церкви, но и от всей общины. Разом обрубали ей все связи с друзьями, делали немыслимо напряженными отношения с родными. «И тут я решила: „А раз так, то и черт со мной! Стану врачом, гореть мне в аду“», — сказала она. После этого ей дважды в месяц стал сниться «венчальный сон», как она его назвала. Ей снилось, будто в день свадьбы она идет с женихом по проходу к алтарю и внезапно остро осознаёт, что это ошибка. Так быть не должно, это не ее мужчина. И она тут же объявляет об этом и покидает церковь. «Ведь это то самое решение, на принятие которого у меня в свое время не хватило смелости, — сказала она. — Зато во сне я его осуществляю раз за разом».
Будучи двадцатитрехлетней студенткой-медиком, Черити осталась по жизни одна и в полном отрыве от всех, кого знала до восемнадцатилетнего возраста. На том и подошла к концу Часть I ее мысленного списка преодоленных жизненных трудностей. Разве дано ей тогда было знать, что Часть II этого списка окажется такой, что волосы дыбом встали бы от ужаса у кого угодно, кроме нее самой? Однако же она не считала свой список ни «черным», ни подобием «жалобной книги». Во всяком случае, ко времени назначения заместителем главного врача штата Калифорния всю предысторию своей жизни Черити полагала необходимым введением к ее новой главе.
Ее любимым библейским персонажем всегда был Давид. В юности на долю Давида выпали устрашающие столкновения со львами и медведями, но он вышел из них окрепшим и ловким. И отвага была, возможно, главным из наработанных им смолоду качеств; сама Черити считала отвагу не просто свойством характера, а истинным боевым искусством. Она была благодарна за все те страхи, которые жизнь принуждала ее преодолевать, вероятно, не в меньшей мере, в какой, по ее мнению, Давид должен был быть благодарен медведям, выступавшим в роли его спарринг-партнеров в ходе подготовки к решающей битве с Голиафом. «Тот список из двадцати препятствий, которые я преодолела, как раз и объясняет, почему я хороший санитарный врач, — сказала она. — Это поверженные мною медведи и львы».
На свой сорок второй день рождения Черити традиционно составила новый список задач для решения в следующие двенадцать месяцев. Ей, как всегда, предстояло взбодрить себя новой историей своей жизни, предназначенной для рассказа самой себе. Множество мутных и тревожных вещей произошло в Калифорнии за первый год ее пребывания в должности заместителя главного врача штата. Работа эта оказалась отнюдь не лишенной драматизма. Но Черити, судя по всем отзывам, с нею справилась на отлично — и вроде бы стояла первой в очереди на должность главного врача Калифорнии, как только та освободится. Губернатор Джерри Браун уступил место губернатору Гэвину Ньюсому, который освободил от должности доктора Смита, главврача штата (собственно, и пригласившего ее в заместители). Четыре месяца Черити устраивала для Ньюсома образцово-показательное шоу в надежде, что всё сложится к лучшему, но затем Ньюсом по случаю выписал из Нью-Йорка свою ставленницу по имени Соня Энджелл. Доктор Энджелл была известным специалистом по хроническому ожирению и диабету, но никак не по борьбе с инфекционными заболеваниями.
Ее прибытие серьезно добавило Черити беспокойства в свете того, что ей недавно довелось пережить в Санта-Барбаре. Американское общество было, по ее ощущению, совершенно не готово к встрече с тем, что ей теперь представлялось неминуемым. «В США в реальности не существует системы охраны здоровья населения как таковой, — сказала она. — Единая линия обороны отсутствует, а есть лишь пять тысяч дотов, в каждом из которых сидят случайные люди, назначенные по усмотрению выборных чиновников».
И вот теперь Черити сидела в спальне за составлением ежегодного списка единолично принятых ею решений и мучительно переписывала эти резолюции на оборотную сторону фото бабушки, висевшего у нее над столом в Сакраменто. Дело было 21 декабря 2019 года. Вот уже несколько месяцев ее мучил неотвязный вопрос, зачем она вообще сюда приехала, — но тут Черити вдруг охватило то самое предощущение неизбежного. Некое колыхание сродни тому, что было перед самым началом оползня в Санта-Барбаре. «Начинается же всегда с единичного случая среди жуткой тишины», — сказала она. Все ее предыдущие «резолюции» на бабушкином портрете за все пятнадцать лет до этого касались сугубо ее личных целей: «Снова сесть за пианино». «Не склеить ласты на новой работе». «Съездить наконец в Африку». Список на следующий год она начала с какой-то столь же глубоко личной цели. А затем во второй строке у нее вдруг само собой начерталось пророчество: «Ну вот и началось».
Часть II
6. «Красный телефон»
Узнавал он об этом как все — из новостей. Допуска к данным о новых вспышках у него не было, никаких противоэпидемических вмешательств от него не ждали. Зато у Джо Де Ризи была новейшая лаборатория в Калифорнийском университете в Сан-Франциско (UCSF) и разработанное там чуть ли не волшебное, по его мнению, оружие для охоты за новыми вирусами. Сам Джо называл свою лабораторию «выставкой оборудования штучной работы». Что же до последнего супероружия, которое они там сварганили, — для него как раз подыскивали подходящий испытательный полигон.
Тут Джо и прочитал о новой вспышке в Китае. Десятого февраля 2003 года в пекинское отделение Всемирной организации здравоохранения сообщили по электронной почте о «странной заразной болезни» в провинции Гуандун. Похожая на грипп респираторная вирусная инфекция убивала с невиданной для обычного гриппа частотой. Она поражала и детей и взрослых, включая соблюдавших все меры предосторожности, чтобы не заразиться. Даже итальянский вирусолог Карло Урбани, откомандированный ВОЗ на расследование вспышки, умер, так и не успев выявить возбудителя болезни, стоившей ему жизни. Прочитав некролог итальянского врача, Джо отложил в сторону все текущие дела и стал искать способ выйти на тропу охоты за новым вирусом-убийцей. «Мы связались с CDC, — вспоминал он, — и сказали: „У нас есть прибор на чипе нового поколения. Мы с его помощью беремся помочь вам оперативно выявить патоген“».
С начала эпидемии прошло уже несколько недель, и CDC была отведена, как обычно, ведущая роль в ее запоздалом и в силу этого несколько истеричном расследовании. «Поначалу они от нас отмахнулись», — сказал Джо. Они же никогда не слышали ни о Джо Де Ризи, ни о его «чипе». Это был последний раз, когда имя Джо и возможности его чипа оставались окутаны завесой тайны. На следующий год он получит стипендию Фонда Макартуров («грант гениям»), и телефонный аппарат на его рабочем столе начнет звонить с такой частотой и по вопросам такой срочности и важности, что он его прозовет «красным телефоном». Но в марте 2003 года имя Джо Де Ризи людям из CDC еще ни о чем не говорило, а без имени выходило, что звонит очередной молодой ученый-биохимик и навязывает им свои услуги. В ту пору о созданном ими «чипе» никто за пределами лаборатории Де Ризи даже и не слышал. «Нам пришлось буквально вымаливать у CDC образец ткани с вирусом, — сказал Джо. — Но в итоге они нам всё-таки прислали пробу ткани».
Образец этот представлял собой кусок легочной ткани умершего от новой болезни. К изрядному удивлению Джо, из CDC его отправили обычной заказной бандеролью через FedEx. Доставка пришлась на выходные. До формального подтверждения наличия в ткани нового возбудителя, объяснили в CDC, они не имеют права классифицировать этот груз иначе как рядовой пакет с генетическим материалом. Джо слишком поздно сообразил, что собственный центр приема-выдачи посылок при UCSF по выходным не работает. Теперь какой-нибудь водитель грузовика FedEx из города наверняка кружит по кампусу с куском легкого, пораженного смертельной воздушно-капельной инфекцией, в поисках адресата. В субботу Джо с самого утра вывел на прилегающие улицы дозор из своих аспирантов. Но заметил и остановил грузовик FedEx лично сам Джо. «Слышь, чувак! — окликнул он водителя. — Коробка для лаборатории Де Ризи часом не у тебя?»
Водитель-курьер смерил его оценивающим взглядом. Джо тогда было тридцать три года, но выглядел он лет на десять моложе. На вид — беззаботного вида радикальный неформал из местных. Джо обычно приходил на работу в кроссовках, грузчицких шортах и футболке с каким ни попадя принтом. Так что он и впрямь скорее походил на серфингиста, роллера или еще кого-нибудь из той публики, среди которой принято обращаться к незнакомым «чувак», чем на главу биохимической лаборатории и изобретателя нового вирусологического оружия. Но первое впечатление было обманчивым. Тремя годами ранее, приглядевшись к нему, руководство факультета биохимии и микробиологии UCSF освободило его от аспирантуры и сразу поставило во главе лаборатории, чтобы не расходовать понапрасну ни минуты работы его бесценного мозга. «Это же безграничный ум, — сказал Дон Ганем, профессор микробиологии и медицины UCSF, пробивший назначение Де Ризи. — Ум, который интересуется всем и не боится ничего. Широкополосный настолько, что большинству этого даже и не представить».
На самом деле обманчивое первое впечатление, которое производил Джо, обычно тут же развеивалось. Стоило ему что-то сказать или сделать, как он тут же выдавал себя с головой. Пока водитель извлекал бандероль, отправителем которой, как он теперь заметил, значились «Центры
В тот момент курьеру-доставщику FedEx стало настолько не по себе, что ему вполне простительно было бы и впрямь задать вопрос, который вертелся у него на языке: «Если
— Эй, а
— Да так,
Водитель еще раз вгляделся в лицо получателя.
— Больше я сюда ни ногой, — сказал он.
Тот эпизод как нельзя лучше отражал натуру Джо — двустороннюю, как лента Мебиуса. Теперь у него был не только шмат человеческого легкого со смертельным вирусом, но и смешная байка о том, как он его заполучил. Засим он безотлагательно приступил к препарированию полученного образца. И через двадцать четыре часа его лаборатория идентифицировала патоген, убивший первоначального владельца легочной ткани, — новый коронавирус. Тогда, в марте 2003 года, эта новость оказалась шокирующей. Никогда прежде такого не было, чтобы коронавирус вызывал у человека смертельно опасное заболевание. Для животных коронавирусная инфекция бывала смертельной, но у людей она раньше всегда протекала как обычная простуда. Всемирная организация здравоохранения вскоре даст этой болезни название «тяжелый острый респираторный синдром» (ТОРС)[32]. «Меня тот случай зацепил так, что я подсел на это дело, — сказал Джо. — Мне захотелось проделывать то же самое снова и снова».
Джо Де Ризи чувствовал, что в CDC ошеломлены не только сделанным его лабораторией открытием, но и скоростью, с которой оно было сделано. Действительно, от этого веяло не наукой, а волшебством. Со временем в CDC также выявят этот новый коронавирус. Но у них на это уйдет, как и полагается, много недель, а тут безвестный биохимик из UCSF без специальной вирусологической подготовки справился с задачей за считаные часы. «До этого никто ничего не знал ни о нашей технологии, ни о том, чем мы занимались, — рассказывал Джо. — Просто до нас никому не было дела». Теперь было.
Вскоре после открытия вируса ТОРС «красный телефон» как раз и начал трезвонить без умолку. И письма посыпались как из рога изобилия — как простые, так и электронные — с запросами порою воистину диковинными. К примеру, в конце 2003 года Джо получил email от некоего высокопоставленного офицера ВМС США, как следовало из подписи.
Через пару месяцев он приземлился в аэропорту Даллеса, где его дожидался черный джип с немногословным военно-морским офицером той же масти в роли встречающего. По дороге из аэропорта невесть куда провожатый не проронил ни слова. «Я тогда подумал: куда везет, туда и везет,
Больше пожилой не проронил ни слова, пока они не очутились в небольшой аудитории человек на сто пятьдесят, под завязку набитой также пожилыми белыми — и, судя по форме, по большей части военными. «Генералитет и штабные, как я понял», — пояснил Джо. Пожилой вручил Джо листок со списком презентаций, которые лично ему, пожилому, предстояло выслушать в тот день. Каждый доклад имел цветовую маркировку по минимальному уровню допуска, требовавшемуся от слушателей. Прежде чем Джо успел хоть о чем-то спросить, пожилой его упредил: «Вы не волнуйтесь, мы проследим, чтобы вас сразу же проводили на выход из зала». Так Джо дали понять, что кроме собственной речи ему там ничего слышать не дозволено, поскольку служба безопасности его не проверяла и вовсе никакого допуска ему не давала. Жаль, вздохнул он, поскольку сразу после его выступления значилась презентация под названием «Ночной кулак». «Мне так хотелось там задержаться хотя бы только на время ее одной, — сказал Джо. — То есть кто угодно на моем месте захотел бы остаться и выяснить, что такое „ночной кулак“, разве нет?»
Поднимаясь на трибуну, Джо обратил внимание, что в первом ряду перед нею сидит не просто старичье, а само воплощение древности, — и сидят они настолько близко, что можно разобрать имена на их нагрудных знаках. Джейсон. Еще Джейсон. В зале сидели те самые люди, таившиеся за собирательным именем «Джейсоны»; и у Джо официально настали минуты кульминации всей его жизни. «Ну, думаю, реально круто, всё это дерьмо в духе Тома Клэнси[34]», — рассказывал он. Кем бы эти Джейсоны ни были на самом деле, отпустили они ему ровно десять минут на то, чтобы объяснить, как ему с коллегами по лаборатории при UCSF удалось так быстро идентифицировать вирус, выкосивший сотни людей в Гонконге и материковом Китае. Десять минут на описание даже не технологии, а мировоззрения, сформировавшегося в его голове за долгие годы. Судя по заголовкам других выступлений того дня, можно было предположить, что ученые в зале — по большей части физики. Не его публика. И это было как нельзя кстати, поскольку он готовил свой доклад с прицелом на объяснение смысла собственной работы неспециалистам, каковые тут и собрались, при всем уважении к их познаниям, что слегка разряжало драматизм ситуации.
Начал он с рассказа о своей новой технологии. До сих пор, объяснил он, идентификация нового вируса была процессом кропотливым и долгим. Проблема в том, что вирус настолько микроскопичен, что его должно быть много, чтобы можно было хоть что-то рассмотреть даже под самым мощным электронным микроскопом. Вируса в пробах ткани инфицированного человека обычно недостаточно, и вирусологам приходится брать его сколько найдется, а затем выращивать. Но для выращивания культуры вируса нужно сначала найти животное, в котором приживется патоген. Вот они и вводят чуть-чуть живого вируса, к примеру, мыши в надежде, что вирус начнет реплицироваться, — и ждут. Если организм мыши оказывается неподходящим для репликации, берется какое-нибудь другое животное. И выходит настоящий геморрой с тем, чтобы получить достаточно вируса для сканирования с помощью электронного микроскопа. Рано или поздно это сделать удается, и лишь тогда настает черед выдвижения гипотез относительно того, что это за вирус. Каждая гипотеза нуждается в экспериментальной проверке, на которую могут уйти сутки и более. Если лабораторный тест дает отрицательный результат, то есть если вирусолог не угадал, — весь процесс повторяется заново с самого начала. Одну гипотезу отмели, десятки непроверенных стоят на очереди. «Похоже на экспедицию ихтиологов в ранее неисследованные воды, — сказал Джо. — Хорошо, если выудят рыбу, которую можно хоть как-то классифицировать. А что, если попадется нечто совершенно новое и ранее не виденное? Пиши пропало». Человеческий ум не способен объять всё природное разнообразие. Природа полна сюрпризов, которые не сможет предсказать ни один, даже самый смекалистый ученый. «Поэтому и улавливается только ожидаемое в силу профессиональной подготовки, — сказал Джо. — А что там на самом деле — ускользает из поля зрения». Созданный в лаборатории Де Ризи новый чип не требовал выращивания вируса в достаточном для его визуализации количестве. А кроме того, устранял предсказательную часть исследования и позволял ученым обходиться без гипотез. Иными словами, этот чип помогал человеческому разуму выходить за границы традиционного мышления.
«Вирочип» — так назвали это изобретение — физически представлял собой предметное стекло микроскопа с нанесенными на него нуклеотидными последовательностями всех известных науке вирусов. Эти последовательности, наряду с генетическими кодами всех прочих форм жизни, хранились в финансируемой из федерального бюджета базе данных GenBank, собранной в Национальных институтах здоровья. GenBank разрослась до колоссальной библиотеки генов, обновляемой каждые две недели силами ученых со всего мира. «Она похожа на огромный магазин пазлов, — сказал Джо. — Бродишь по залам и рассматриваешь картинки на коробках, выставленных в витринах». Отдельные пазлы сложились полностью, как, например, картина генома человека. Но большинство из них фрагментарны, включая последовательности многих вирусов. Лаборатория Де Ризи извлекла из GenBank все полностью или частично разгаданные пазлы двадцати двух
Команда Джо взяла образец ткани легкого, полученный из CDC, растворила его и омыла раствором свой «вирочип». Частицы генетического материала налипли на участки со структурами трех известных науке коронавирусов — коровьего, птичьего и человека. «Получалось, что на руках у нас фрагменты трех разных пазлов, — говорил Де Ризи. — Раньше они не состыковывались. Это свидетельствовало лишь об одном: мы имеем дело с
Джейсонам же Джо просто объяснил, что «вирочип» устранил из исследования гадательный компонент. Раньше при появлении нового вирусного патогена человека приходилось полагаться на догадки экспертов-вирусологов относительно того, что бы это такое могло быть. Отныне можно было подходить к исследованию патогенного вируса напрямую, не располагая какими бы то ни было предварительными знаниями или представлениями о нем, а просто позволяя его генам говорить самим за себя. Биология самораскрывается, если дать ей такой шанс.
Многого Джейсонам в тот день Джо не объяснил. В частности, не стал рассказывать ни о том, откуда взялся его волшебный «вирочип», который на самом-то деле был не более чем приставкой к огромной машине, которую он еще студентом собственноручно построил для своего дипломного проекта в Стэнфорде, ни о том, как он в дополнение к этой машине построил робота, который и размещал генетические последовательности двадцати двух тысяч вирусов на одном предметном стекле. Не рассказал он и о том, что на чипе в силу необходимости представлены не полные картины последовательностей, а лишь характерные фрагменты каждого вируса, иначе они не поместились бы на одном предметном стекле. При этом для повышения вероятности обнаружения новых вирусов от каждого из известных был взят старейший отрезок цепочки генов, сохраняющийся в процессе эволюционных мутаций вируса неизменным. Таким образом, даже если вирус впоследствии эволюционирует в нечто на первый взгляд совершенно новое, эти старые последовательности в нем сохранятся. В своем выступлении Джо во все эти детали не вдавался. Джейсоны — люди занятые. Они дали ему на всё про всё лишь десять минут, и он в них уложился, сказав лишь главное из того, о чем мог сказать. У них, однако, возникли вопросы.
Этот вопрос ему задавали всегда. Все земные вирусы генетически родственны, объяснял Джо, поскольку произошли от общих предков. Новый вирус — продукт эволюции, и то, что его ДНК не совпадает в точности ни с одним из образцов на чипе, не помешает чипу указать на принадлежность нового вируса к одному из известных семейств. Обязательно отыщутся его прародители или хотя бы дальние родственники. Иными словами, главная фишка этого чипа в том и состоит, что его можно использовать не только и не столько для диагностики известных науке вирусов, сколько для открытия новых, что и было с успехом проделано в случае с вирусом — возбудителем атипичной пневмонии. И по мере открытия всё новых вирусов и их добавления на чип его диагностическая мощь всё более возрастает.
Поделиться книгой: