Иллюзия безопасности. Пандемия по-американски

* * *

Что делать посреди пожара в Манн-Галче в 17:45? Как реагировать на вдруг открывшуюся взору стремительно надвигающуюся на тебя десятиметровую стену пламени? У работников здравоохранения штатов и округов всё еще не было возможности проверять людей на новый коронавирус, они лишь дожидались завершения разработки массового теста от CDC. Да и в CDC проводить вирусологические анализы соглашались далеко не всегда, поскольку дорожили дефицитными расходными материалами. При столь скудных возможностях, рассудил Картер, тестирование надо назначать по уму. Тут его и осенила идея: в больницах пяти крупнейших американских городов тестировать нужно всех обращающихся с гриппозными симптомами. Он подумал: «Вот отправляемся мы на рыбалку — и куда мы держим путь? Так почему бы и здесь не сфокусироваться на самых рыбных, по нашему разумению, местах?» Он начал отслеживать отчетность больниц о подобных случаях и сопоставлять их со статистикой за предыдущие годы — и вскоре приметил два странных всплеска на водной глади — в Сиэтле и Нью-Йорке. Они, как он подозревал, свидетельствовали о том, что привычный диагноз «грипп» там ошибочно ставили и поступавшим с новой коронавирусной инфекцией. Сигнал из Сиэтла, как выяснилось, оказался ложным; а вот в Нью-Йорке за странным всплеском, как выявили последующие разбирательства, крылись систематические (а то и массовые) случаи недиагностированной новой инфекции. Это и не удивительно, поскольку ни возможности, ни желания тестировать всех пациентов с симптомами ОРВИ на вирус-возбудитель там не наблюдалось.

Картер продолжал регулярно выходить на связь с Томом Боссертом, бывшим первым советником Трампа по внутренней безопасности, считая, что через Боссерта можно по-прежнему доводить смысл важнейших посланий до сведения Белого дома. У Боссерта ведь были хорошо налаженные отношения с Трампом, причем настолько хорошо, что даже после того, как Джон Болтон вышиб из-под него стул вместе с упраздненной должностью, Том чувствовал, что Трамп по-прежнему доверяет ему настолько, насколько он вообще способен кому-либо доверять. Но тут Боссерта вдруг угораздило публично выступить с опровержением тезиса, на который упирал Белый дом во время первых слушаний по поводу импичмента Трампа, сводившегося к тому, что в президентские выборы в 2016 году вмешивались украинцы, а не русские. Понятно, что с той минуты Боссерт перестал существовать для Белого дома. Зато у него появилось время на чтение избранных собраний электронных писем от Картера Мехшера, которых накопилось немало. Ужаснувшись, Боссерт стал предпринимать попытки достучаться до ближайшего окружения Трампа, но все пути туда теперь были для него заказаны. «Все входящие письма и звонки от меня просто блокировались». Тем временем всё, что ни делалось в те дни в Белом доме и Белым домом, не шло на пользу людям, а Боссерт, чувствуя себя единственным, кто был способен дать президенту квалифицированный совет, был окончательно и бесповоротно лишен всякой возможности это сделать. «Все цепочки оборвались, — сказал он. — Не нашлось ни одного из тех, с кем мы вместе на протяжении последних пятнадцати лет размышляли над пандемиями, кто теперь хотя бы просто согласился меня выслушать. Они же — глубинное государство».

Картер тогда же выпустил накопившийся пар отчаяния из-за своего бессилия в email-рассылке «росомахам»: «У меня по-прежнему проблемы из-за того, что руководство МДВ упорно отказывается называть вещи своими именами и даже произносить вслух само слово „пандемия“, не говоря уже о том, чтобы задействовать ключевые компоненты плана действий МДВ на случай пандемии, раз никакой пандемии, по их мнению, нет, — написал он. — Они не просто не произносят этого слова, но и само явление игнорируют. ‹…› Видимо, дожидаются, пока о пандемии им сообщат сверху — из CDC и ВОЗ. Ну а из CDC так и продолжают талдычить, что нет, дескать, никакой пандемии и даже угрозы пандемии нет. ‹…› Мой им ответ на это: пандемия — это по определению не то, что творится в США, а то, что происходит в глобальных масштабах по всему миру («пан-» = «все-», «демос» = «народ», то есть болезнь, охватывающая всё народонаселение). ‹…› Понимаю, что это не входит в намерения CDC, но они реально создают проблемы бюрократам, страдающим злокачественным послушанием».

Они с Ричардом и компанией годы потратили на создание и продвижение идей, которые, если за них быстро ухватиться, способны предотвратить гибель массы американцев. Идеи эти были однозначно полезны, а теперь, в критический момент, никто из властей предержащих, похоже, не желал их использовать. «Мы реально съезжали с катушек», — вспоминал Картер. Каждый из «росомах» перебрал все имеющиеся контакты в поисках связей в «узловых центрах высокой значимости», как их назвал Картер. Они искали знакомых, способных повлиять на американскую политику. Раджив Венкайя вспомнил о том, что некогда учился в меде на одном курсе с Эми Актон, нынешним директором Департамента здравоохранения штата Огайо, через которую можно было попытаться выйти на губернатора Майка Де Вайна. От их старого знакомого Дэйва Маркоцци было теперь рукой подать до губернатора Мэриленда Ларри Хогана. Джеймс Лоулер был лично знаком с губернатором Небраски Питом Рикеттсом. Мэтт Хепберн был вхож в верха Министерства обороны. Лиза Кунин из CDC уволилась, но связи там у нее остались, и она могла помочь Картеру еще раз втереться там в доверие и — кто знает? — возможно, даже свести его напрямую с руководством. И все они были знакомы с Бобом Кадлецом, возглавлявшим малоизвестное, но в сложившейся ситуации весьма могущественное подразделение Министерства здравоохранения и социальных служб под названием Канцелярия помощника секретаря по вопросам готовности и реагирования, сокращенно — ASPR[51]. Между прочим, именно Кадлец в конце правления администрации Буша окрестил Картера и компанию «росомахами».

Их целью было найти хотя бы один штат, который согласится взять на себя инициативу и первым развернуть активную борьбу с вирусом, внедрить социальные меры, предусмотренные планом борьбы с пандемией и, продемонстрировав их эффективность, запустить эффект домино по всей стране. «Мы хотели спровоцировать эпидемическое распространение идеи», — сказал Картер. В какой-то момент и Дуэйн Канева осознал, что может привнести кое-что от себя. У него за плечами был опыт работы врачом полевого госпиталя в Ираке во время битвы за Фаллуджу, где он лечил контуженных морпехов, и с тех пор его трудно было чем бы то ни было напугать, но знал он и пределы собственных возможностей. Хотя Канева и работал вместе с Картером Мехшером и Джеймсом Лоулером в Белом доме при Обаме, по-настоящему равным им на поле битвы с пандемиями он себя никоим образом не считал. «Этих ребят я почитал лучшими в стране экспертами по пандемиям, — сказал он. — Себя — нет». Теперь Дуэйн при втором президенте кряду возглавлял медицинскую службу Министерства национальной безопасности. В Белом доме его подразделение отвечало за выявление и предотвращение биологических, химических и радиационных угроз здоровью граждан США и содействие штатам в оказании экстренной медицинской помощи жителям при чрезвычайных ситуациях. Когда он пришел туда при Обаме, в подразделении работало под двести человек. Администрация Трампа его раздробила, часть обломков выдворила в другие места, а про остальные забыла. К середине 2019 года Дуэйн оказался более или менее предоставлен сам себе и занимался такими проблемами, как организация оказания медицинской помощи всевозрастающему числу размещенных в лагерях временного содержания нелегальных иммигрантов из Мексики и стран Центральной Америки. Теперь о Дуэйне вдруг вспомнили и пригласили в Белый дом принять участие в назначенной на конец января — начало февраля серии совещаний Совета национальной безопасности на тему того, нужно ли что-то делать по случаю новой вспышки в Ухане — и если нужно, то что именно. Его встревожили уровень непонимания проблемы и общая неосведомленность участников этих совещаний. Дуэйна одновременно шокировало и не удивило, что Картер Мехшер, сидя у себя дома в Атланте за конторкой при спальне, имеет более отчетливое представление о вирусе и эпидемиологической обстановке в Китае, чем все собравшиеся и вообще кто бы то ни было в правительстве США. «В CDC только и повторяли, что реагировать будут по мере поступления и анализа данных, но никаких данных при этом не собирали, — вспоминал Дуэйн. — А все те данные, которые поступали к ним самотеком, годились разве что для изучения времени запаздывания. При этом команду „огонь“ по статусу должны были отдавать именно они, и нам нужно было добиться, чтобы командование передали другим». Если федеральное правительство даже не собиралось хотя бы попытаться уберечь американцев от вируса, следовало предоставить такую возможность правительствам штатов.

За два года, проведенных внутри Министерства национальной безопасности при Трампе, Дуэйну доводилось договариваться — зачастую не без ожесточенных споров — со множеством чиновников из администраций штатов, граничащих с Мексикой. Тут ему и пришла на ум поразительно подходящая кандидатура, способная подмять под себя и выстроить по струнке весь штат, быстро превратив его в образцово-показательный пример поведения в сложившейся ситуации, способный повести за собой всю нацию. «Только что переговорил по телефону с доктором Черити Дин, — написал Дуэйн 6 февраля 2020 года братьям-«росомахам», а далее подробно объяснил, кто такая Черити Дин и почему он переслал ей всю их электронную переписку за последний месяц. «В общем, она согласна, что у нас полный Манн-Галч».

8. Полный Манн-Галч

Нам легко принимать как данность, что благодаря современной науке мы «покорили природу», выдворив ее за линии буйков детских пляжей и оград национальных парков, где немногих сохранившихся медведей гризли усыпили транквилизаторами и вывезли выше границы леса, предположительно ради их же и нашей собственной безопасности. Но отважившись вступить в Манн-Галч даже в составе современной пожарной бригады, мы должны быть готовы к встрече с первозданным ужасом всё еще не застывшей в камне и не израсходовавшей запасов взрывчатки вселенной.

Норман Маклин. «Молодые люди и огонь»

Вот и началось. Черити была врачом и считала себя если и не ученым, то, как минимум, человеком с научным складом мышления. Она не верила, что кто бы то ни было, включая ее саму, обладает сверхъестественной способностью предсказывать будущее. Она знала о склонности человеческого сознания к самообману. Слышала и о якорном эффекте, и о субъективной склонности к подтверждению, и о прочих явлениях подобного рода. В то же время она не могла отрицать, что незамысловатые предчувствия, порою ее посещавшие, были для нее не менее убедительным аргументом, чем научные данные. Сюда относилось и покалывание, которое она ощутила, едва войдя внутрь клиники Томашевского, и ее первая реакция на госпитализацию студента UCSB, которая могла и не сигнализировать о вспышке менингита, но для нее сигнализировала. Если бы 21 декабря 2019 года у Черити спросили, что именно «началось», она не смогла бы ответить, но подобное чувство ей доводилось переживать и раньше. В голове сложилась картина: гигантская волна. Цунами. «Это предощущение, — сказала она. — Знание, что за углом затаилась угроза. Это как перед сменой времен года учуиваешь в воздухе запах осени прежде, чем желтеет листва и задувает холодный ветер. Иногда я точно знаю: нечто случится перед тем, как оно случается, хотя и не могу нащупать детали того, что именно произойдет».

Однако звонка от Дуэйна Каневы она точно не предвидела и немало ему удивилась. Симпатии друг к другу они никогда не испытывали: скорее наоборот. Антагонизм между ними возник с первых дней ее перехода на должность замглавы Департамента здравоохранения штата Калифорния в конце 2018 года. Черити тогда, проехав за рулем всю дорогу от Санта-Барбары до Сакраменто, еще даже не успела занести вещи в снятый через Airbnb коттедж, как тогдашний губернатор Джерри Браун велел ей тут же мчаться обратно на юг до самой мексиканской границы и, по существу, объявить там войну федералам из администрации Трампа. На столе у губернатора лежало донесение о приближении к южной границе его владений нескончаемого каравана потенциальных нелегальных мигрантов, движущегося, судя по ориентировке, в направлении Сан-Диего. Служба общественного здравоохранения Сан-Диего забила тревогу и обратилась за помощью к федеральным властям, поскольку охрана государственной границы от массового незаконного пересечения находится в их компетенции; но тут выяснилось, что на текущем этапе правительство США, судя по всему, заинтересовано в эскалации проблемы и разжигании пожара, а не в его тушении. Черити и раньше доводилось слышать, что администрация Трампа удумала использовать новые потоки беженцев из Мексики в качестве оружия в пиар-войне. Якобы по мере переполнения лагерей передержки незаконных мигрантов иммиграционная полиция под покровом ночи повадилась просто вывозить излишки мексиканцев в близлежащие города и отпускать их там на все четыре стороны. «Поговаривали, будто Трамп пытается создать кризис, — сказала Черити. — Настраивает народ против иммигрантов. Я думала, это только слухи. Но когда я туда добралась, оказалось, что всё это истинная правда: мексиканцев выгружали целыми семьями посреди улиц в два часа ночи. Они явно нацелились спровоцировать катастрофу».

Ее задачей было смягчить риски для здоровья местных жителей, исходившие от вновь прибывших. Разгар гриппозного сезона. Лекарственно-резистентный туберкулез — чуть ли не основной экспортный продукт приграничных мексиканских штатов. Ветрянка и корь — ее непреходящая головная боль. Корь особенно впечатляла показателем R₀ на уровне от 12 до 18, то есть тем, что на начальной стадии вспышки каждый заболевший инфицировал в среднем от дюжины до полутора дюжин окружающих. В Сан-Диего санитары-добровольцы подбирали мигрантов с улиц, куда их вышвырнули офицеры иммиграционной службы, и свозили в церковь Девы Марии Гваделупской, предложившей им приют у себя на подворье. Наведавшись туда, Черити обнаружила скопление сотен изможденных, затравленных, а главное — явно нездоровых беженцев. Каждую ночь, как сообщили ей церковные волонтеры, подвозят от двух-трех десятков до сотни с лишним вновь прибывших. «Там царил полный хаос, — вспоминала Черити. — Все коридоры были запружены семьями, сидевшими на голом полу. Да еще и множество матерей с младенцами, которых они, кстати, держали в каких-то клетках». Еще она отметила, что малолетние дети там все какие-то не по годам тихие, мелкие и будто пришибленные. «Трехлетние себя так не ведут, — сказала она. — Они все выглядели как контуженные».

Но еще до этого шокирующего зрелища ее обеспокоил запах. По одному лишь запаху, точнее — по отсутствию специфического амбре, она сразу убедилась, что ни гангреной, ни бактериальными инфекциями среди беженцев не пахнет. «Вирусы же не унюхаешь, — сказала она. — Но больные люди всегда пахнут иначе, чем здоровые, — знаете же, как это бывает: стоит твоему собственному ребенку заболеть, сразу учуиваешь это по запаху от выдоха. Так и тут». Ей нужно было сразу же развернуть при церкви систему оказания первой медицинской помощи, причем срочно и без доступа к привычным ресурсам. Единственным подручным источником медикаментов были лекарства из домашних аптечек волонтеров и прихожан. Федеральное правительство при Трампе было явно не в помощь. Власти округа Сан-Диего не желали иметь с ним никакого дела. Она позвонила в Красный крест и услышала в ответ, что оказание помощи властям богатейшего штата — не их профиль. (Позже она узнала, что им не хотелось портить отношения с донорами-республиканцами.) Проблема теперь была целиком и полностью отдана на откуп штату Калифорния — то есть лично ей. Поразмыслив, Черити связалась со знакомым в руководстве крупного благотворительного фонда «Прямая помощь» со штаб-квартирой в Санта-Барбаре. Вообще-то этот фонд призван был помогать жертвам стихийных бедствий, а не больным и голодным мексиканцам в приграничных лагерях временного содержания, но она хорошо знала этого руководителя и считала его родственной душой. «Я его спросила: „Не могли бы вы помочь поставками и деньгами, то есть если мы потом всё компенсируем?“».

Он согласился. Затем Черити нашла клинику в Сан-Исидро, вызвавшуюся принимать тяжелобольных. Следом Еврейская семейная служба сама протянула им руку помощи, — и Черити, в целом, была потрясена разительностью контраста между милосердием частных и жестокостью государственных структур. Сама она встала на сторону сил милосердия. Формально ей не полагалось принимать пациентов, но стетоскоп у Черити был всегда при себе, и она взялась обследовать детей. «Просто пишешь на листке „Медицинская клиника“, вывешиваешь его на двери, и она появляется за этой дверью с вывеской», — сказала Черити. Первым делом, как она четко усвоила, проходя практику у доктора Хоси, собирался социальный анамнез. «Ты откуда родом?» — было здесь первейшим вопросом. Получив от малолетних пациентов ответ на него, она проверяла статистику прививок в их родных штатах и определяла инфекционные заболевания, которым эти дети особо подвержены в силу риска, обусловленного низким уровнем вакцинации.

Созданная Черити с нуля система медобслуживания мигрантов успешно прижилась[52]. В ту пору она об этом даже не догадывалась, но федералы, создавшие проблему, которую она разрешила, зорко следили за тем, как у нее там идут дела. Несколько месяцев спустя она получила от Министерства национальной безопасности приглашение подключиться к их еженедельным телефонным совещаниям по пограничным вопросам. После того как в приграничных лагерях умерло несколько мексиканских детей, о чьей жизни должны были заботиться федеральные иммиграционные власти, которые их туда поместили, Конгресс принялся давить на администрацию Трампа, требуя объяснений, как работает система здравоохранения на американо-мексиканской границе. А там таковой не имелось, по крайней мере в том виде, в каком ее хоть кто-то взялся бы представить на слушаниях в Конгрессе. Тут люди из Министерства национальной безопасности и вышли на Черити Дин и принялись чуть ли не в панике расспрашивать ее, как ей удалось сделать то, что она сделала, — чтобы поскорее воспроизвести ее опыт вдоль всей мексиканской границы. «Сами спровоцировали кризис, а тут сразу в истерику: „Ой-ой, какой ужас! Помогите спасти деток от смерти“», — сказала Черити.

К тому времени она доподлинно знала, что администрация Трампа перебрасывает мигрантов военно-транспортными самолетами из Техаса в Калифорнию, чтобы, с одной стороны, перегрузить выстроенную ею систему, а с другой — выпутаться за счет нее из тупиковой ситуации. Она связалась по телефону с их военврачом по имени Дуэйн и еще одним коллегой, быковатым мужланом из Техаса, который начал с того, что стал разжевывать ей, как дуре, как бороться со вспышкой, а затем еще и принялся отрицать сам факт завоза мигрантов военными бортами. «Тут уже я взвилась, типа: „Да вашу ж мать! Я там была — и сама всё видела!“». Через пару дней рейсы прибывать перестали. По каким причинам, Черити было знать не дано. Но когда с ней снова связался Дуэйн Канева, она менее всего видела в нем союзника. «Для меня он был членом зондеркоманды Трампа», — говорила она. Черити оказалась однозначно не готова услышать от него то, что он хотел сказать. «У него даже голос изменился по сравнению с нашими предыдущими разговорами, — вспоминала Черити. — Сделался вдруг низким и будто колеблющимся. Я еще подумала: „Господи, не иначе как он что-то противоправное затеял“». А затем ей вдруг открылся совсем другой Дуэйн. И этот Дуэйн, который теперь ей звонил, рассказал, что принадлежит к небольшой неформальной, почти тайной группе врачей, некогда работавших в Белом доме при Буше или Обаме, а теперь рассеянной ветрами кто куда, но не лишенной влияния. Теперь этот Дуэйн без ведома Белого дома занимался координацией своего рода общенационального ответа на пандемию. «Ясно было, что он затеял нечто чреватое неприятностями для него самого, о чем он и сам догадывался, а теперь хотел вовлечь в это дело и меня», — сказала она. Ему нужна ее помощь, объяснил Дуэйн, в том, чтобы донести то, что имеет сказать их тайная группа врачей, до ушей губернатора самого многолюдного штата страны, чтобы Калифорния могла повести за собой страну, раз Белый дом откровенно умывает руки. «Я ему на это, типа: „Минутку, уважаемый, вы мне что, хотите сказать, что по стране осколками зеркала рассеяна тайная группа лиц, продолжающая закулисно собираться на фоне пандемии?“».

Позже, всё обдумав, она решила для себя, что чем бы там Дуэйн ни занимался, это, вероятно, было не противоправной деятельностью, а просто вопиющим нарушением субординации. А звонок его был признанием не в преступлении, а в том, что она может быть реально полезной для его дела. «Ведь просто для того, чтобы мне позвонить, ему нужно было смирить гордыню, — это мне и подсказало, что речь, должно быть, идет о действительно важном деле», — сказала она. В любом случае этот новый Дуэйн Канева походил уже не на штурмовика зондеркоманды Дональда Трампа, а, скорее, на участника сопротивления. Разоблачение грозило ему высшей мерой — позорной отставкой. А отважных людей она любила, благо и сама была из их числа. «Даже и не знала, что в нем это есть», — сказала Черити. После того звонка она взялась за ознакомление с огромными массивами их переписки по электронной почте, переадресованными ей Дуэйном, — великим множеством страниц с глубоким анализом природы вируса, который, что бы там ни заявляли в CDC, как она и подозревала, уже вовсю распространялся по Соединенным Штатам. «Я прочла все старые цепочки их email от первой до последней, — вспоминала Черити. — Да что там, я их проглотила, как голодающий — подачку».

К тому моменту ее картина мира и так встала с ног на голову. Не успела она продать любимый дом в Санта-Барбаре и перебраться с тремя сыновьями в столицу штата, как бывший муж вдруг решил этого дела так не оставлять и вернуть сыновей к себе, обратно в Санта-Барбару. Ради нового места работы она готова была пожертвовать многим, но никак не собственными детьми. А тут еще и новая работа разочаровала. Оказалось, что работать на штат Калифорния — вовсе не то же самое, что работать на округ Санта-Барбара, только больше и лучше. Напротив, тут ей практически не представлялось возможностей раскрыть себя в полной мере. Пограничный кризис в Сан-Диего был редким исключением. По большей же части она целыми днями сидела взаперти за казенным столом и варилась во чреве неповоротливой и безликой бюрократической машины. Работа была рутинной. Тусклой. Беспонтовой. Ей оно было надо — целыми днями разбираться с нудными текущими проблемами наподобие причин низкой эффективности системы лицензирования и сертификации стационаров, действующей в Калифорнии? Плюс к тому, никто из 4500 штатных сотрудников Департамента здравоохранения штата Калифорния понятия не имел, чем занимаются остальные 4499 сослуживцев. И на нее, если она пыталась выяснить, кто там за что отвечает, смотрели косо, подозревая неладное. Кабинет ей выделили на седьмом этаже в одном крыле с кабинетами прочих высших руководителей департамента. В свои первые недели в Сакраменто она поначалу то и дело выходила из лифта на разных этажах: осматривалась, осваивалась, пыталась уяснить, кто есть кто и кто чем занимается, предлагала всем желающим захаживать к ней на седьмой этаж на чашечку кофе, если есть что обсудить. Конец ее праздношатаниям положила коллега. По-дружески отозвав Черити в сторонку, она сказала: «По-моему, вы людей напрягаете, ставите их в неловкое положение». В департаменте здравоохранения люди с седьмого этажа не шляются по другим этажам. После этого внушения Черити перестала выходить из лифта где бы то ни было, кроме как на седьмом этаже в своем крыле.

Самым же дезориентирующим аспектом ее работы стало назначение новой начальницы, затмившее собою всё. Черити логично полагала, что доктор Карен Смит, пригласившая ее в свои первые заместительницы, готовит ее в свои преемницы на посту директора департамента. Да так оно, собственно, и было. Доктор Смит ушла на повышение в июне 2019 года, и несколько месяцев после этого Черити благополучно занимала ее место в статусе исполняющей обязанности, но в октябре вместо утверждения в должности ее задвинули обратно в замы. Новый губернатор Гэвин Ньюсом решил порвать со сложившейся в Калифорнии традицией преемственности на посту главы департамента здравоохранения и привлек на эту роль Соню Энджелл, бывшую сотрудницу Отдела неинфекционных заболеваний CDC. У доктора Энджелл не было за плечами опыта работы ни в Калифорнии, ни с инфекционными заболеваниями. Из административных функций в ее послужном списке значились лишь последние несколько месяцев работы в должности главы отдела профилактики сердечно-сосудистых заболеваний городского департамента здравоохранения Нью-Йорка. Лишь позже, в августе 2020 года, на пресс-конференции по случаю объявления о внезапной отставке Энджелл губернатор Ньюсом вместо объяснения причин отставки хотя бы частично расскажет, почему ее назначили на столь высокую административную должность: большой опыт работы по искоренению расовой несправедливости в здравоохранении. Позже Черити удастся выяснить и причину, по которой ее собственную кандидатуру никто всерьез не рассматривал. «Там была проблема оптического характера, — сообщил высокопоставленный чиновник Министерства здравоохранения и социальных служб. — Черити выглядела слишком молодо плюс блондинка — чуть ли не Барби. Им же хотелось фигуру поколоритнее». И могучего сложения мулатку-латиноамериканку Соню Энджелл сочли оптимальной кандидатурой.

Карен Смит первым делом попросила Черити разрешить кризис на границе США с Мексикой. Соня Энджелл первым делом попросила ее помочь разобраться с установкой времени на ее рабочем телефоне. Собственным настольным аппаратом Черити не пользовалась вовсе и тоже понятия не имела, как там выставляется время на часах; но новая начальница заявила, что других часов в ее кабинете нет, а точное время ей нужно знать всегда и всенепременно, — и поручила Черити срочно решить этот вопрос. Черити, ковыряясь с телефоном, всё думала: «Это же не моя работа!» В итоге она нашла кого-то, кто разбирался в настольных аппаратах, и они выставили время на часах. Затем ей пришлось подыскивать своей новой начальнице портного, парикмахера, химчистку… Черити пыталась тешить себя иллюзией, что все эти мелкие просьбы — своеобразный способ завязать дружбу. Она всячески гнала от себя мысль, что новая начальница просто раз за разом указывает ей, что ее место — быть на побегушках. Жизнь так и не научила Черити терпеть, когда ее ставят на место, — а тут еще и рядовые сотрудницы, не иначе как вспомнив о ее давнем приглашении захаживать, если что, — потянулись к ней в кабинет с жалобами на новую начальницу. «Через какое-то время я почувствовала себя будто в „Дрянных девчонках“[53]», — вспоминала Черити. — В общем, решила всё это просто проглотить и делать вид, что всё нормально».

Легко сказать «проглотить». Днем это ей кое-как удавалось, а вот ночами подкатывало обратно к горлу. Весь прошедший год она убаюкивала себя историей: во имя цели она оставила позади всё то, что любила в Санта-Барбаре. Что-то грядет, и ей нужно занять позицию на высоте, чтобы дать этому отпор. Теперь эта сказка звучала фальшиво. «Я отказалась от всего, чтобы переехать сюда и занять эту должность, — сказала она. — А теперь мысль была одна: „Ну и на кой ляд я это сделала?“».

А затем объявился вирус. События в Ухане Черити отслеживала с начала января, то есть с тех же дней, когда Картер Мехшер указал на этот вирус своим товарищам-«росомахам». Она, как и Картер, вознамерилась разузнать о нем всё, что только можно, и, подобно Картеру, пришла в изумление из-за того, как мало сведений удается найти. «Я — второй человек в системе здравоохранения крупнейшего штата страны, — сказала она, — и плюс к тому — эксперт по инфекционным заболеваниям и борьбе с ними. И мне совершенно некуда заглянуть». Ей просто негде было взять сколь бы то ни было достоверные данные о том, что нужно знать, чтобы делать какие-либо прогнозы, как этот вирус может взыграть в Калифорнии: ни R₀, ни летальность, ни процент госпитализаций инфицированных известны не были. Ей же нужно было знать еще и сроки от заражения до начала передачи инфекции другим (латентный период) и до проявления острых симптомов (инкубационный период), после чего заболевшие понимают, что им нужно самоизолироваться. «У идеального патогена очень долгий инфекционный период начинается задолго до завершения не менее длительного инкубационного периода, — поскольку чем дольше патоген себя не проявляет, тем труднее его отслеживать», — сказала она. Сумасшедшая заразность кори, к примеру, как раз и обусловлена тем, что инфицированный начинает передавать вирус окружающим за четыре дня до появления первых симптомов. От этой новой заразы веяло чем-то подобным, судя по реакции китайских медиков. «В Китае вели себя так, будто имели дело именно с идеальным патогеном», — сказала она.

Как и Картер, Черити принялась гуглить и с горем пополам читать китайские газеты. «Я знала, что мне нужно подобраться как можно ближе к первоисточникам», — сказала она. Твиттер оказался замечательным ресурсом: к середине января там кто-то выложил видео, как китайские власти заваривают снаружи двери подъездов жилых домов Ухане, чтобы не дать инфицированным физической возможности выйти на улицу. «Смотрелось реалистично, но я так до конца и не поверила, что это не фейк», — сказала она. За много месяцев до этого ей довелось от имени и по поручению губернатора Ньюсома принимать делегацию модных китайских врачей, причем прибыли они по личному приглашению губернатора, а ее он выставил им вместо себя в последний момент. В тот раз они с китайскими врачами, среди прочего, обсуждали и пандемии, и как с ними бороться. «Вот я и сказала себе: „Стоп, что там должно было случиться такого, чтобы вот эти вежливые китайские доктора начали, скажем, заваривать выходы из подъездов многоквартирных домов?“ — вспоминала Черити. — То есть запирать людей наглухо по домам, обрекая их на верную смерть, — едва ли это было частью их исходного плана действий». Она почитала, что пишут в Journal of the American Medical Association, The Lancet и других медицинских изданиях, публиковавших хоть какие-то сводки из Уханя. Разрозненные сведения приходилось собирать по крупицам при полном понимании, что всех данных, необходимых ей для планирования действий, она не получит — либо получит слишком поздно для принятия действенных мер. «Данные были более чем лоскутными, но такова моя работа: на основе разрозненной информации из ненадежных источников делать выводы и принимать решения, — сказала она. — И потом, я же выискивала не просто данные. Я высматривала еще и все эти мелкие ключики, указывавшие на то, что там дело нечисто».

Вскоре она получила грубое представление о поведении уханьского вируса, включая примерные значения R₀, процента госпитализации и летальности. С этими цифрами на руках она проиграла сценарий распространения вируса в Калифорнии. Предположив, что первый случай передачи на территории штата произошел в начале января, и приняв коэффициент репродукции равным 2,5, она начертила на доске у себя в кабинете так называемую эпидемическую кривую. Эта кривая отражала зависимость заболеваемости (ось y) от времени (ось x). Полученная картина живо напомнила ей гигантскую волну. Цунами. К июню, если правительство не предпримет ничего для гашения распространения вируса, инфицированных в Калифорнии наберется двадцать миллионов человек, двум миллионам калифорнийцев потребуется госпитализация, а ста тысячам — ритуальные услуги. Причем последняя цифра включала только умерших от вирусной инфекции, без учета тех, кто умрет по другим причинам из-за отказов в госпитализации, которые примут массовый характер из-за отсутствия свободных коек в стационарах.

Она стерла с доски цунами и построила график заново, приняв более оптимистичные, но всё-таки еще реалистичные оценки. «Цифры смотрелись бредово, — сказала она. — Но на самом деле мне нужно было просто как-то свыкнуться с мыслью о неизбежности экспоненциального роста». Будучи абсолютно уверенной, что ее начальницу цифрами не проймешь, Черити выждала неделю, прежде чем заикнуться о них. Но та и через неделю оказалась не готова выслушивать плохие новости. «Я завела было разговор о том, что дело может принять серьезный оборот и нам следовало бы вместе составить некий предварительный план, но Соня мне даже договорить не дала, — вспоминала Черити. — Она меня оборвала и заявила: „Если эта штука реально серьезная, нам сообщат из CDC“». В CDC же, и Черити об этом прекрасно знала, уже затянули их любимую мантру: «Уровень риска для американского народа минимальный». Нэнси Мессонье, высокопоставленная чиновница CDC, твердила это изо дня в день, а Соня Энджелл вторила ей чуть ли не до конца февраля. «Она всё ждала, когда из CDC поступит сигнал пожарной тревоги, — сказала Черити. — А в CDC понятия не имели не только о том, где у них там кнопка сигнала пожарной тревоги, а и вообще о том, что такое пожарная тревога. Да и на самом-то деле — нет в этой стране никакой системы пожарной тревоги».

К двадцатым числам января Черити Дин, как и Картер Мехшер, не верила в то, что уровень риска для американцев действительно низок. Она считала, что на территории США уже началось экспоненциальное распространение вируса[54]. Выглядело так, будто она и только она одна заметила пожар в ущелье Манн-Галч, поскольку никто, кроме нее, даже не пытался спасаться бегством. Черити разослала по больницам Калифорнии запрос с просьбой указать, сколько койко-мест в палатах с искусственным разрежением воздуха они могут оперативно подготовить — то есть в палатах, откуда за счет пониженного давления внутри инфицированный дыханием пациентов воздух не может выйти наружу. Проверила пропускную способность моргов. «Все почему-то забывают про морги, — сказала она. — Эта часть системы здравоохранения никогда не включается в программы подготовки к реагированию на чрезвычайные ситуации». На сон грядущий она обдумывала, где и как проводить массовые захоронения погибших. «В середине января во мне будто щелкнуло, — вспоминала она, — и вся моя сущность ожила».

Она нашла старый план действий в случае пандемии и стряхнула с него пыль. Он поступил в свое время из CDC и, подобно всем их документам, был исполнен на совесть. «Им не помешало бы немного изменить название, — сказала она. — Какие из них Центры по контролю и профилактике заболеваний? Это же натуральные Центры по наблюдению и описанию заболеваний. Вот что у них реально получается». Она понятия не имела ни о том, кто именно написал этот план на случай пандемии гриппа, ни о том, что послужило стимулом к его написанию, но он стал бы идеальной отправной точкой для любого, кто вознамерился бы минимизировать ущерб от любой эпидемии, не имея антивирусных препаратов и вакцин. «Он был реально полезен, поскольку там, по сути, говорилось: „У нас 1918 год. Никаких медицинских контрмер не имеется. Что делать? В таком случае…“ — и далее полный перечень средств и методов». Никто не просил ее составлять план битвы за штат Калифорния, но она хотела иметь его под рукой на случай, если он вдруг понадобится.

Двадцатого января тема вируса наконец добралась до теленовостей. Черити ухватилась за это как за предлог еще раз поднять ее в разговоре с начальницей — и на сей раз без экивоков. «Я знала, что придется балансировать на грани, — рассказывала она, — делать вид, что сама не знаешь о том, чего она не знает, или не поднимать тревогу прежде, чем она сама ее поднимет». Не вышло, и Черити поняла, что переступила грань практически сразу после начала разговора, по итогам которого Энджелл запретила ей впредь произносить слово «пандемия» в своем присутствии и приказала стереть с доски математические выкладки и график с цунами. «Она сказала мне, что напрасно я нагоняю страх на людей, — вспоминала Черити. — А я ей в ответ: „Да, блин, их же нужно держать в страхе“».

С того момента Черити перестала получать по электронной почте копии служебных рассылок и приглашения на совещания. «В правительстве такие дела делаются неявным образом, — говорила она. — Вот и она действовала без шума. Просто удалила меня из списка получателей всего и вся. Ощущение было такое, будто меня выставили за дверь, сказав: „Всё, что внутри, тебя не касается, — не твоя это территория“». В первые недели января Черити и спала плохо, и питалась кое-как. «Ночами лежала в постели и всё пыталась вообразить, как оно дальше будет разыгрываться. Какие города оцепят санитарными кордонами в первую очередь? Кому из людей мы просто дадим умереть?» К 22 января у нее начались какие-то странные перебои в сердцебиении; она сходила к кардиологу, и тот подтвердил, что у нее аритмия, приладил ей кардиомонитор и посоветовал не принимать это близко к сердцу, поменьше нервничать, и тогда всё, возможно, само рассосется. «Так, верно, Ной чувствовал себя за строительством ковчега, — сказала Черити. — Все держали его за окончательно и бесповоротно свихнувшегося».

К добру или не к добру, а она тогда читала (точнее, снова и снова перечитывала) второй том классической биографии Уинстона Черчилля работы Уильяма Манчестера. В книге описывался период, когда в 1932–1940 годах Черчилль, будучи не у власти, в бессильном отчаянии и с растущим негодованием наблюдал за попытками британского премьер-министра Невилла Чемберлена минимизировать последствия прихода к власти Адольфа Гитлера. «В одиночестве» — таков был подзаголовок этого тома. Черити всегда интересовала не столько история, сколько предыстория Второй мировой войны, а именно — события, которые к ней привели. Книга эта вот уже полтора года лежала у нее на прикроватной тумбочке. Внимание Черити всё это время было приковано ко всему, что привело Чемберлена к заключению с Гитлером соглашения, подписанного в Мюнхене 30 сентября 1938 года. Во избежание войны с Германией Чемберлен прогнулся под требование Гитлера отдать ему кусок тогдашней Чехословакии. Затем он вернулся домой к временно благодарной британской публике и удостоился всяческих похвал за то, что заключил «мир с честью» от имени Великобритании. Один Черчилль высказал собственное мнение на сей счет, прозвучавшее тогда диссонансом на фоне приветственных фанфар Чемберлену. «У вас был выбор между войной и бесчестьем, — сказал он. — Вы выбрали бесчестье — и получите войну». Никаких данных у Черчилля не было, как и у нее. Просто ему было отчетливо видно, какую угрозу для окружающих представляет Гитлер, поскольку стремление к миру любой ценой не застило Черчиллю зрение.

Эта история поначалу просто увлекла Черити своей занимательностью, но быстро сделалась для нее чем-то бо́льшим. Она не столько читала ее, сколько училась высматривать между строк признаки близкой вспышки, к примеру, туберкулеза. К концу января она подчеркнула чуть ли не половину строк на страницах, повествующих о том, что привело Великобританию к объявлению войны, и испещрила поля по обе стороны своими комментариями.

«Чемберлен публично обвинил Черчилля в БЕЗРАССУДСТВЕ! — писала она. — Чем меньше мозгов у лидера, тем больше наглости выставлять себя умнее всех». Затем чуть дальше: «И не хрена бумагу марать, когда нужно бомбами вышибать дурь из Германии!» (Это по поводу того, что в последние дни перед войной Чемберлен писал доклад с обоснованием стратегии умиротворения.) Еще дальше: «Доказав свою правоту, не жди стоячих оваций». И наконец: «Черчилль тоже был драконом».

Время от времени Черити задавалась вопросом, не является ли ее неусыпная бдительность — постоянное пребывание в тревожном ожидании опасности за каждым углом — своего рода неврозом. «Всю жизнь, сколько себя помню, я только и делала, что готовилась к войне», — сказала она. Теперь она отчетливо видела врага, идущего в наступление, — и никто, кроме нее самой, не воспринимал ситуацию как чрезвычайную и требующую экстренного вмешательства. В какие бы правительственные структуры она ни обращалась, ей повсюду наглядно демонстрировали эту самую разницу между Черчиллями и Чемберленами. Председательствовавшие там в мирное время люди имели дивный дар избегать конфликта или хотя бы утаивать его. Прирожденные же полевые командиры обычно не пробивались на позиции при власти, по крайней мере до тех пор, пока широкая публика не начинала сознавать нависшую над ней экзистенциальную угрозу. К тому времени, когда люди узнают об инфекционном заболевании достаточно для того, чтобы прийти в ужас, переломный момент будет упущен — и решающая фаза войны завершится победой врага. Она всю жизнь готовилась именно к этому моменту: именно сейчас нужно было нанести вирусу контрудар и сдержать его наступление, пока он не подмял под себя всю Калифорнию. И, однако, именно в этот ключевой момент она оказалась не при делах как никогда прежде за всё время ее службы в системе здравоохранения штата, начиная с поста заместителя главного врача округа Санта-Барбара. «Я ощущала себя бессильной и бесполезной, — вспоминала Черити. — Здесь, в столице штата, от меня ничего не зависело».

Каждый человек держит в памяти повесть о себе, которую сам себе и рассказывает раз за разом. Даже не отдавая себе в этом явного отчета, человеческое сознание постоянно работает над переложением, редактированием, переиначиванием или обновлением нарратива, объясняющего или извиняющего земные дела и поступки — и то, на что человек потратил отпущенное ему время жизни. Десятилетием ранее в повести, прокручивавшейся в голове Черити Дин, она представляла саму себя в роли жертвы. И у нее на то были все основания. Всякий ужас, какой только может учинить мужчина над женщиной, кроме разве что смертоубийства, кто-то когда-то над ней непременно учинял. После тяжелых третьих родов она перестала употреблять алкоголь обычным образом и начала его использовать. Выпивка помогала сделать повесть о себе более удобоваримой и даже в чем-то приятной. Это как расчесывать болячку до крови — сказочное облегчение. Данная мысль не раз приходила ей в голову, даже в те моменты, когда она расчесывала болячку. А затем настал миг осознания, что если она не прекратит ее чесать, то рискует сама себя задрать насмерть. С ней случилось нечто очень и очень дурное: детали не важны. И в тот же миг она увидела стену огня, рвущуюся ввысь по экспоненте и надвигающуюся прямо на нее. И чтобы не сгореть, она инстинктивно пропалила себе отход. И отходным палом для нее стала выдуманная ею новая история собственной жизни.

По новой версии ее рассказа о себе, адресованного себе самой, ей ни разу в жизни не доводилось оказываться просто жертвой в чистом понимании. За всё, что с ней произошло, она в той или иной мере несла ответственность сама. По делу ей доставалось или ни за что ни про что — это, по новой версии, ни малейшего значения не имело: история ее жизни теперь практически полностью переключала фокус ее внимания с других на себя и с вещей, которые были ей неподконтрольны, на вещи, которые она могла контролировать. По новой легенде, она была послана на землю с определенной целью, и ее дело — не просто вычислить эту цель, но и сделать так, чтобы ничто не отвлекало ее от реализации этой цели. Новая история окончательно оформилась после того, как она заняла ответственную должность в окружном управлении здравоохранения. Ее темой была отвага, и это вынуждало ее всякий раз, когда она что-либо делала или не делала из страха, честно признаваться в этом самой себе. В сочетании с ее интересами и способностями это превратило ее в героического человека действия. И вдобавок она уверовала, что этот ее внутренний нарратив спас ей жизнь.

Вскоре жизненное предназначение Черити стало ясным не только ей, но и любому, кто видел ее в деле: она послана на землю вести битвы и войны против болезни. Быть спасительницей жизней, а возможно — и всей страны. Она оставила пост главного врача округа и выдвинулась на уровень штата, так как предчувствовала, что грядет нечто большое и ей нужно быть там. Перед самым отъездом она поведала одному из друзей, будто у нее такое чувство, что однажды она доберется и до Белого дома, а на изумленный встречный вопрос, с какой стати, ответила: «Потому что мне нужно это исправить».

И вот нечто большое пришло, и пришло оно именно так, как она себе это представляла в повести о своей жизни. Но кабинет ее оказался в пятнадцати ярдах по коридору от того места, где ей следовало находиться, чтобы сыграть решающую роль, которую она на себя примеривала. Осознание собственного бессилия произвело на нее нокаутирующий эффект. Ее низвели до статуса ничтожества, рисующего на доске свои математические выкладки дома по вечерам и обсуждающего их там наедине с собой. К концу января, входя в здание департамента и поднимаясь на лифте к себе на седьмой этаж, она взывала ко вселенной с единственным вопросом: «Ну почему ты не позволяешь мне делать мою работу?!» Изжитая, казалось, навсегда горечь вернулась. Подобного отчаяния она ни разу не испытывала за последние десять лет. «Я была единственной в системе здравоохранения штата, кто осмелился назвать пандемию пандемией, — сказала она. — Теперь со мною просто никто не разговаривал. А у меня даже справки не было, что я не умалишенная».

* * *

И вдруг 6 февраля, как гром среди ясного неба, ей звонит на давно умолкший телефон Дуэйн Канева и просит ознакомиться с ворохом старых email. По неведомой Черити причине в поле «тема» всей этой цепочки он вынес название «Красный рассвет». (Это она еще не догадывалась, что поначалу Дуэйн назвал ее «Мстители» и лишь потом изменил его на более нейтральное.) Как ни нелепо это звучит, но характеры героев данного эпистолярного эпоса мгновенно вырисовались и запрыгали вокруг нее как черти из коробки — один краше другого, но кое-кто был явно ярче всех. «Этот Картер, — сказала она. — Само то, как они с ним взаимодействовали. Они явно почитали его за гуру». Не без помощи остальных, конечно, заключавшейся в основном в том, чтобы его подначить и раззадорить, Картер как раз и написал всю содержательную часть этих длинных и занятных миссионерских посланий. Они будто вторили ее собственным мыслям, коих поднабралось изрядно. Главное же, они были невероятно умны, глубоки и… таки да, неиссякаемы. «Мне стало интересно, откуда у него взялось столько времени, чтобы всё это написать, — вспоминала Черити. — Меня всё занимал один вопрос, когда я читала его сообщения: „Этот парень что, безработный?“ Иначе откуда у него время на сравнительный анализ мер, принимаемых в Южной Корее и в Японии, объемом в пару тысяч слов? Оказалось, нет, работает — в ветеранском управлении. В Атланте. Но при этом видно, что голова ясная. А в голове — ответы».

Имена остальных шести корреспондентов в цепочке email «Красный рассвет» ее также интересовали. Все имена были мужские — и ни одно ей ни о чем не говорило. Пришлось погуглить: все врачи; двое, как минимум, работали в администрации Трампа. И только тут у нее в памяти что-то щелкнуло: она уже видела два этих имени — Картер Мехшер и Ричард Хэтчет — вместе. «Я подумала: „Батюшки светы! Так ведь это авторы той самой[55] публикации!“». Переосмысление событий 1918 года, предложенное Картером и Ричардом, ее тогда вдохновило — особенно в силу созвучности урокам, полученным ею на личном опыте в Санта-Барбаре. Социальные вмешательства, если их предпринять своевременно, помогают радикально снизить заболеваемость, а в идеале и вовсе пресечь распространение инфекции. Несколько недель тому назад она как раз распечатала их статью на принтере и включила ее в толстую, на трех кольцах, папку важнейших для себя письменных свидетельств. В свою наколенную библию. И всё в этом собрании апокрифов служило для нее арсеналом убийственных аргументов в пользу того, что права она, а не начальница, запретившая ей обо всем этом даже заикаться: вирус давно проник на территорию США; стране угрожает пандемия, сопоставимая с той, что разразилась в 1918 году; во избежание массовой гибели людей меры нужно принимать безотлагательно.

Тремя днями позже, в воскресенье, Дуэйн позвонил и пригласил ее поучаствовать в их телефонной конференции. На его электронные письма она не отвечала. Всё написанное с ее служебного адреса электронной почты в домене правительства штата могло утечь и получить огласку. Ей было очень тревожно и даже думать не хотелось о том, что может случиться, если хоть кто-то заподозрит ее в тайных коммуникациях с администрацией Трампа. Из других битв она вынесла урок: всегда и везде имеется нехилый шанс, что всё ею сказанное, пусть даже в частной беседе, всплывет в Los Angeles Times. Она сказала Дуэйну, что присоединится к его конференции, но только инкогнито и с отключенным микрофоном, чтобы просто послушать, о чем они там говорят. «Вообще-то я сильно нервничала, опасаясь, что, если узнают, меня уволят за одно только присутствие на этом сеансе связи», — вспоминала она.

Этот первый телефонный сбор с ее немым участием — традиционно, как она позже поняла, — начался с того, что Дуэйн Канева попросил Картера Мехшера поделиться свежими мыслями. «Электронные письма читались интригующе, — сказала Черити, — но, едва лишь Картер заговорил, я сразу поняла, что нашла своего человека». Озвученную им в тот раз идею она прежде никогда и ни от кого не слышала — ни от экспертов в области здравоохранения, ни от CDC, ни от диванных эпидемиологов в Твиттере и на кабельных каналах, — все они напоминали ей фермеров-теоретиков из господ, ни разу не пахавших в поле и не доивших живую корову. Картер предлагал использовать текущую статистику экстренных госпитализаций пациентов с характерными для ОРВИ симптомами на всей территории США в качестве оперативного грубого индикатора присутствия вируса в той или иной местности. Берем эти цифры, сравниваем их с усредненными сезонными показателями за последние годы — и получаем наводки на потенциальные очаги, где только и следует затем проводить лабораторные исследования на вирус. «Пока что у нас есть лишь два выявленных случая передачи болезни людьми, вернувшимися из поездок (и в обоих случаях заражение произошло в результате теснейшего бытового контакта — между супругами)», — написал он чуть позже и развил свою мысль:

«Широкое развертывание [эпидемиологического] надзора в такой ситуации может показаться непрактичным и излишним. Этот вывод остается верным до тех пор, пока не сделается ошибочным. Проблема, как я ее вижу, в том, что единственный признаваемый нами путь передачи [инфекции] в местном сообществе — через цепь контактов, отслеживаемую до известного случая (выявленного у кого-либо по прибытии извне). Но, принимая за данность, что у нас самих всё в порядке, мы таким образом отрицаем малейшую возможность присутствия болезни в местном сообществе. Просто до поры до времени она скрыта от глаз или не поддается диагностике, потому что у нас действует нечто сродни «Уловке-22»[56]. Сейчас разгар гриппозного сезона. Эти случаи часто похожи по симптоматике на грипп и легко на него списываются. Даже если у пациента с температурой и симптомами в нижнем отделе респираторного тракта вирус гриппа не подтверждается анализами, CDC и тогда не предписывает проверять таких пациентов на nCoV. Ну и как вы в таком случае собираетесь выявлять этот новый коронавирус, если даже отказываетесь его искать, поскольку уверены, что ничего подобного у пациентов нет и быть не может?»

В подтверждение реалистичности своей идеи Картер привел простые цифры: в США имеется порядка пяти тысяч больниц, куда ежедневно обращается около 23 000 человек с гриппозными симптомами; то есть каждой отдельно взятой больнице нужно было бы проверять на коронавирус в среднем не более пяти человек в сутки. Если же и это кажется слишком обременительным, хорошо, можно ограничиться тестированием лишь в тех больницах, где число пациентов с гриппозными симптомами растет, а доля лиц с положительным результатом теста на грипп среди них падает. (Именно эта тенденция в ближайшие дни проявится в Нью-Йорке, но внимание на нее обратят лишь после того, как будет поздно что-либо делать.) «Всё это он объяснял как автомеханик поломку, — сказала Черити. — Всё сказанное им звучало предельно просто, но я не могла отделаться от мыли: Господи, да он же невероятно проницателен. Он явно не стремился быть в центре внимания, но его мысли сами по себе притягивали всё внимание к нему».

В то же время она не могла понять, зачем ее пригласили в качестве слушательницы. Но во второй трети этого совещания наконец поняла, когда Дуэйн, вопреки их договоренности, вдруг передал слово ей и призвал высказать свое мнение. Из того, как Дуэйн ее представил, Черити поняла, что он и все они по какой-то причине взяли себе в голову, что лично она отвечает за борьбу с пандемией в Калифорнии. Также они, похоже, считали, что, если она предпримет у себя в штате правильные шаги, пример Калифорнии подхватит вся страна. «Они знали, что по закону у CDC нет полномочий вести борьбу с пандемией, но почему-то считали, что у штатов такие полномочия есть, — сказала Черити. — А главное, они вообразили, будто в системе здравоохранения штата лично я командую боевыми действиями на всех фронтах».

Она, конечно, планировала молчать, но тут ее прорвало. «Дальше я уже не стерпела, — вспоминала она. — Вот группа людей, которых я слушаю битых сорок минут, и все они явно мыслят так же, как и я. И прямым текстом говорят, что хотят услышать мое мнение». Да и собравший их Дуэйн Канева был не невесть кем, а главой медицинской службы Министерства национальной безопасности. Если уж он не боится рисковать должностью, с какой стати бояться ей? Почти против собственной воли начала она с изложения этим мужам своего представления о том, как всё устроено в этом мире. Прежде всего, объяснила она, главные врачи округов в Калифорнии, как и в некоторых других штатах, обладают реальной автономией. Она не может просто взять и приказать им делать что бы то ни было, ей нужно их к этому подвести. «Мы знаем, чего ждать от вируса, — любила повторять она, — но понятия не имеем, чего ждать от людей». Люди же, она была в этом уверена, будут делать то, к чему их подведут; главное, чтобы поводыри оказались толковые.

По мере того как она объясняла ключевую роль местных органов управления здравоохранением, а именно — что властям штата и федеральному правительству нужно будет так или иначе опираться на чиновников здравоохранения на местах, имея дело с населением обслуживаемых ими территорий, она быстро ощутила волну отторжения с той стороны телефонной линии. «Они не желали этого принимать, — сказала она. — На федеральном уровне любой настолько далек от бушующего моря дерьма под названием CDC, что они там вовсе без понятия, почему его все сторонятся. Им хотелось верить, что CDC или штат способны по струнке выстроить руководство здравоохранения на местах и начать командовать всеми по своему усмотрению в приказном порядке. И знаете почему они, по моему личному мнению, отказались воспринимать то, что я им говорила? Им было слишком страшно себе это представить: полнейший хаос; неописуемый бардак. Ну и, понятно, для федеральных чиновников это было бы равносильно выбиванию почвы у себя из-под ног — усвоить простую истину, что в действительности за всё отвечают не они, а безымянные невидимки на местах».

По существу, она рассказала им всё то, до чего дошла собственным умом в бытность главным врачом округа. Не было в США никакой сложившейся системы общественного здравоохранения как таковой, а были лишь лоскутные полномочия главных врачей штатов и округов, даруемые и урезаемые по милости и усмотрению местных выборных чиновников. Три тысячи пятьсот этих разрозненных местных структур вот уже сорок лет влачили нищенское существование. Да, эти местные невидимки способны были бы пойти за кем-то из высокопоставленных чиновников здравоохранения, вызывающих у них искреннее уважение, — скажем, за кем-нибудь из CDC или за главой департамента здравоохранения штата, если бы эта глава имела хоть какое-то представление о том, чем ей надлежит заниматься. Но из CDC раз за разом поступали явные сигналы, что там, пока на местах не рванет, никто ни с чем разбираться не будет.

Кстати, CDC прямо сейчас курировали возвращение американцев из Китая на родину — и тем самым дали ей еще один повод указать на себя пальцем. Многие возвращенцы прибывали в Америку через калифорнийские аэропорты, и Черити имела возможность воочию убедиться в бестолковости их приема. CDC не сподобились организовать тестирование на вирус даже для тех, кто возвращался непосредственно из Уханя. Когда же работники местного здравоохранения, включая ее личных друзей и бывших коллег, озаботились выявлением потенциально инфицированных американцев и проверкой соблюдения ими карантинных предписаний, выяснилось, что встречавшие вывозные рейсы из Китая уполномоченные сотрудники CDC даже не записали точные адреса проживания прибывших пассажиров. На звонки же работников местных органов здравоохранения в CDC с упреками, что очень тяжело теперь отыскать «Джона Смита» после того, как сотрудники Центров с его слов зафиксировали в качестве адреса его проживания «По соседству с Международным аэропортом Лос-Анджелеса», из CDC отвечали: «Не можете найти — и не надо; отслеживайте других». Так какой смысл был вообще вводить ограничения на рейсы из Уханя, если федеральному правительству не было никакого дела до затерявшихся невесть где по прибытии оттуда?

Теперь CDC начали проводить телефонные совещания с руководством здравоохранения тех городов, аэропорты которых принимали вывозные рейсы с американцами из Китая. Начальница Черити делала всё, чтобы не допустить ее до прямых разговоров с CDC, но на первую прямую линию она всё-таки прорвалась. И в грубой форме поставила вопрос ребром, адресовав его старшему из всех чинов CDC: «Как вы смеете раз за разом утверждать, что риск заражения американцев вирусом ничтожен, если вы отказываетесь даже проверять их на этот вирус?» Ответом ей было молчание, а через минуту всё тот же чиновник объявил о переходе к следующей теме обсуждения. «Единственным и главнейшим вопросом было, сколько еще не выявленных случаев гуляет у нас „по соседству“, — сказала Черити, — а ответом на него — „Да мы без понятия“».

Черити думалось, что вирус уже распространяется быстро и широко, хотя и незримо. Ее попытки забить тревогу в Калифорнии привели лишь к недовольству новой начальницы и запрету на ее дальнейшее участие в обсуждении этой темы. Никаких руководящих указаний, по сути, не поступало ни со стороны штата, ни от федерального правительства. Она знала, что на местах работники здравоохранения послабее будут покорно ждать инструкций от CDC, которые наконец избавят их от тяжкого бремени ответственности за принятие решений по собственной инициативе, а сильнейшие и лучшие ждать не станут. Не перевелись, по ее мнению, среди главных врачей округов штата Калифорния и такие, пусть и немногие, которым достанет силы воли собрать нервы в кулак и начать действовать на свой страх и риск. «Крестьяне взбунтуются», — заверила она «росомах». Рано или поздно какая-нибудь местная врачиня разработает собственный тест, выйдет с ним на тропу охоты за вирусом — и потрясет всех и вся, выставив на посмешище и штат Калифорния, и CDC, и федеральное правительство. Одним словом, Черити имела в виду, что, будь она по-прежнему главным врачом округа, только так она и поступила бы.

На этом месте ее не самой долгой речи мужчины единственный раз всерьез перебили Черити. Им не верилось или не хотелось верить, что в критической ситуации кто-то из руководства местного здравоохранения не подчинится распоряжениям CDC или, если в CDC будут и дальше сладко спать за пультом пожарной сигнализации, штату Калифорния. «Вы что, не поняли, с кем разговариваете?! — ответила она. — Я же лично и была до недавних пор тем самым местным руководством». После этого они умолкли, больше ее не перебивали и внимательно дослушали до конца всё, что она хотела им сказать. Выговорившись, Черити осознала, что подобной дерзости сама от себя не ожидала и уж никак не планировала. Нет, она не стала высказывать им своего личного мнения о новой начальнице или CDC. Она просто попыталась передать словами, предельно объективно и без редакторских правок, как выглядят действия CDC при взгляде снизу. При этом ей всё-таки удалось донести до их понимания, что при всей силе их фантазии, сколько бы они ни тщились вообразить себе скверную ситуацию на местах, спустившись на грешную землю они имели бы возможность воочию убедиться, что в реальности всё обстоит еще хуже. Интересно, подумала она, сколько времени пройдет до того момента, когда неизбежные слухи об этом ее выступлении дойдут до ушей вышестоящих — и те всыплют ей по полной программе за нарушение субординации и самодеятельность у них за спиной. «Мне еще подумалось: крепко же я их всех напрягла», — сказала она.

Вскоре после того первого телефонного совещания Министерство здравоохранения и социальных служб попросило Джеймса Лоулера вылететь в Японию — вызволить 430 граждан США из карантинного плена на борту круизного лайнера Diamond Princess и вывезти их на родину военно-транспортными самолетами. Хотя формально он Минздраву и не подчинялся, Лоулер без промедления согласился отправиться на выручку соотечественникам. Составить себе компанию в этой поездке он пригласил своего друга и товарища по команде «Росомахи» Майкла Каллагэна. Набив семь огромных вещмешков гермошлемами для защиты себя и окружающих от дыхания спасаемых, пара «росомах» вылетела в Японию на следующее же утро. Увидев в новостях сюжет об этом, Черити отбросила последние сомнения и решила без оглядки броситься в омут доселе сугубо мужского кружка с нелепейшим названием. «Тут только я и осознала себя равной среди равных, — вспоминала она. — Мы люди действия, а не бумажных выкладок». Она по-прежнему не до конца представляла, за кого ей стоит держать этих мужчин и за кого они держат ее, да еще и после всего того, что она им наговорила. Но вскоре от одного из них пришло сообщение: «Слушай, ты откуда такая взялась-то?» А другой стал запросто обращаться к ней запанибрата и называть ее в переписке не иначе как «Росомашка». «Она нам сходу понравилась, — сказал Картер. — Она же огнедышащая».

9. Пласт VI

Число получателей электронной почтовой рассылки «Красный рассвет» росло, причем за счет фигур всё более значимых. Черити мысленно называла этот email-сериал «Шоу Картера», но, справедливости ради, сама давно отметила, что, хотя Картер Мехшер и поставлял основную массу интересных материалов, внимания к собственной персоне он ни от кого не требовал. Ни разу там не прозвучало ноток «полюбуйтесь-ка на меня!» — исключительно «взгляните-ка вот на это!». Мало-помалу аналитика Картера собрала обширнейшую аудиторию, включая работников систем здравоохранения множества штатов и целую колоду козырных карт[57] из числа бывших и действующих чиновников администрации Трампа, включая Тома Боссерта; главного военного хирурга Джерома Адамса; и даже вице-адмирала в отставке Ронни Джексона, бывшего главного врача Белого дома при двух последних президентах, а ныне личного советника Трампа. Присоединилась к ним и небольшая когорта влиятельных лиц из недр Министерства здравоохранения и социальных служб, включая уже упоминавшегося Боба Кадлеца, главу ASPR — службы экстренного реагирования на чрезвычайные ситуации. Черити с любопытством следила за тем, как эти важные люди запросто берут цифры, расчеты и аналитические выкладки, сгенерированные Картером у себя на дому, и выдают их за собственные на телевидении и в Твиттере. «Все выезжают за счет бедного Картера», — сказала она, но сам Картер, похоже, не возражал против того, чтобы эти троечники у него списывали. Напротив, он сам всем подбрасывал такую мысль, говоря чуть ли не впрямую: «Заимствуйте что хотите, я на авторство этой писанины даже не претендую».

Ну и, наконец, были еще и телефонные обсуждения. Почтовые рассылки позволяли держать людей в курсе последних рабочих мыслей Картера; а в ходе телефонных конференций, проводившихся по выходным, все чувствовали себя в относительной безопасности и озвучивали свои собственные потаенные мысли без лишних опасений быть уличенными и привлеченными к ответу перед обществом. Черити находила это немного странным, тем более что чаще всего ей было вовсе непонятно, что за люди участвуют в этих телеконференциях и насколько безопасно вообще открывать рот в их незримом присутствии. «Всякий раз там было четырнадцать человек — и все прятались, никто ни разу не представился, — вспоминала она. — Никогда нельзя было понять, кто тебя слушает». Позже Черити выяснила, что на линии в разное время присутствовали и Тони Фаучи, и множество штатных сотрудников администрации Белого дома, и члены президентской рабочей группы по борьбе с коронавирусом.

Какой-то так и не понятный Черити до конца механизм, однако, там срабатывал, и всё, что она ни говорила на этих телеконференциях, приводило к реальному эффекту. Так, в середине февраля она устроила шумный скандал по поводу нового идиотского предписания CDC, согласно которому на COVID-19 разрешалось тестировать только американцев, поступающих на «скорой» прямиком в реанимацию и при этом имеющих в анамнезе недавнюю поездку в Китай. Болезнь однозначно распространялась уже внутри США, и бессимптомных разносчиков инфекции, в жизни не бывавших в Китае, кругом было предостаточно; и как в такой ситуации ее дальнейшее распространение можно было, с позволения сказать, контролировать, если врачам на местах запрещено назначать тестирование на коронавирус пациентам с явными симптомами ОРВИ, но без поездки в Китай в анамнезе? Через неделю после того, как она выпустила накопившийся пар по этому поводу, то есть как раз к следующему телефонному совещанию, в CDC милостиво пересмотрели показания к тестированию и, оставив симптомы ОРВИ, убрали из их числа «поездку в Китай в анамнезе». Правда, признали они свою неправоту в своем же духе. «Добавили, типа, сноску мелким шрифтом, что это не обязательно, — сказала Черити. — Выглядело всё как типичный пассивно-агрессивный психоз». «Отлично сработано, Черити! — отписался в тот же день Картер в конце очередного длинного письма в адрес их группы. — Приняли твою поправку сноской, и это разумно, ибо оперативно».

Чего Черити никак не могла понять, так это как, почему и действительно ли то, что она говорит по телефону, доходит до ушей тех, кто принимает решения, и что это вообще за люди. В какой-то момент она не удержалась и задала этот вопрос Джеймсу Лоулеру прямо и без обиняков:

— Джеймс, — спросила она, — ну скажите уже наконец, кто именно отвечает за эту пандемию?

— Никто, — ответил он. — Но если хотите знать, кто типа как за нее отвечает, то типа как мы и отвечаем, а кто еще?

* * *

Cамопровозглашенная группа «типа ответственных» за пандемию пополнялась всё новыми членами, и Картеру приходилось раз за разом объяснять им азбучные истины, открытые им самим, Ричардом и Лизой с подачи Боба и Лоры Глассов четырнадцатью годами ранее. «Хочу пустить здесь по кругу кое-какие слайды, помогающие понять, что мы подразумеваем под „целевыми многослойными вмешательствами“ на ранней стадии», — написал он в очередном электронном письме в начале февраля и в который уже раз подробно объяснил, чего можно добиться закрытием школ, социальным дистанцированием и прочими административными мерами. Затем для вновь прибывших он провел очередную обзорную экскурсию по Филадельфии и Сент-Луису времен испанского гриппа и наглядно показал причины прямо противоположных исходов в обоих городах, пояснив попутно, что в Ухане китайцы, можно сказать, наступили на филадельфийские грабли, а им в США нужно равняться на Сент-Луис.

И сразу же перешел к своей любимой аналогии. «Вмешательства можно уподобить огнетушителю, — писал Картер. — Имеет смысл его применять лишь сразу же по возгорании (например, растекшегося жира на плите). Если же пожар уже охватил полдома, огнетушитель вам не поможет (им теперь можно разве что выбить стекло при бегстве через окно). Проблема слишком позднего введения мер [социального дистанцирования] в том, что все их минусы сохраняются, а плюсы испаряются, поэтому-то скорость и критична. Самое сложное — принять меры до того, как дела пойдут плохо». К тому времени, когда народ поймет, что в доме пожар, огнетушителями будет уже не обойтись. Хитрость в том, чтобы научиться вовремя учуивать запах дыма.

Именно в связи с этим Картер не уставал любоваться дивным блеском Diamond Princess. Американские власти проявили полнейшее отсутствие обоняния либо нежелание верить своему носу, учуявшему дым. Масса людей видела, как разворачивались события в Ухане, но относилась к ним как к очередной диковинке, на которые столь богат Китай. Ничего себе! Госпиталь на тысячу коек построили за выходные, ну не муравьи ли? Но данные из Китая действительно поступали обрывочные и непроверенные, — этого не отнимешь. А вот пламя пожара на борту Diamond Princess мог не увидеть разве что слепой. «На борту было 2666 пассажиров, по возрастным характеристикам (и, вероятно, хроническим заболеваниям) напоминающих контингент дома престарелых, — писал Картер. — Экипаж — 1045 молодых и здоровых людей. Модель стареющего общества».

Он раздобыл маршрут круиза и день за днем реконструировал ход развития событий на борту лайнера. Красавица Diamond Princess вышла из Йокогамы 20 января. Через пять дней лайнер ошвартовался в Гонконге, где на берег сошел восьмидесятилетний пассажир, у которого 1 февраля всё там же, в Гонконге, выявили новый коронавирус. Порты на дальнейшем маршруте следования круизного судна запретили ему у себя швартоваться, и 3 февраля Diamond Princess вернулась в порт приписки — Токио, — где встала на карантин. Через два дня положительный результат дал тест у первого заболевшего пассажира, а еще через двое суток число заболевших на борту перевалило за шестьдесят. «А теперь подумайте вот о чем, — писал Картер 9 февраля. — Если бы тот восьмидесятилетний старик не задержался в Гонконге на пять дней, а сразу вылетел в США и, вернувшись домой, заболел бы nCoV где-то у нас, то как мы вообще узнали бы о 61 заразившемся от него при принятом у нас подходе? Всмотритесь в детали. Этот восьмидесятилетний ведь прибыл бы к нам даже не из Китая. Он даже в число лиц с подозрением на инфекцию, подлежащих тестированию на вирус, не попал бы согласно действующим правилам. Мы просто упустили бы из виду весь этот кластер».

На тот момент никакой проверки граждан на COVID-19 на территории США, по сути, не предусматривалось. Управление по контролю пищевых и лекарственных продуктов (FDA) продолжало настаивать на том, чтобы работники здравоохранения штатов и округов дождались поставок диагностических комплектов от CDC. А CDC продолжали заверять, что риск инфицирования американцев новым вирусом близок к нулю. Вся страна с порога отметала вероятность повторения у себя апокалиптической картины, открывшейся взору народного эпидемиолога в Ухане. Вот японцы ничего не отметали. Японцы — нация бдительная. Они развернули собственные лаборатории и планировали проверить всех вернувшихся из злополучного круиза. До этого известия Картер ощущал себя так, будто он исследует темную пещеру при помощи коробка спичек; теперь японцы выкатывали прожектора. Темной пещерой был круизный лайнер — да и не он один. В голове у Картера, по его мнению, также всё еще царил пещерный мрак. Набросанный им там наскальный рисунок творящегося в Ухане был чем-то сродни мозаике из крупиц газетных сводок и отражал не реальность, а некую ее версию — несомненно, искаженную под воздействием сил, над которыми он не был властен. «Нам приходилось постоянно что-то экстраполировать и достраивать до треугольников и столь же постоянно напоминать себе, что модели, складывающиеся у нас в головах, могут быть ошибочными, — вспоминал он. — Там было множество параллелей с защитой пациентов от врачебных ошибок». Стратегию напластования со смещением частично перекрывающихся слоев защитных покрытий, которую он некогда использовал для минимизации риска фатальных ошибок в американских больницах, он теперь применял к собственным мыслям.

Конечно, Картер понимал, что круизный лайнер, застрявший в Токийском заливе с 3711 людьми на борту, запертыми по каютам, — искусственная модель социальной среды. И вирус по судовым палубам и трюмам гуляет совсем не так, как, скажем, по улицам и домам американского города. Но и эта модель могла многое сказать о том, как поведет себя вирус в городских условиях, — прежде всего с точки зрения вероятности смертельных исходов. В первый раз — и не исключено, что в последний, — у них появилась возможность для точного вычисления летальности вируса, поскольку был известен не только числитель — количество умерших, — но и знаменатель, так как все инфицированные будут выявлены и учтены поголовно.

За следующие три дня число случаев на борту возросло с 61 до 135. В шок от этих цифр пришел даже Картер. «Невероятно, — писал он. — За такой волной нам не угнаться». Он сопоставил статистику первых десяти дней вспышки свиного гриппа 2009 года и то, что случилось за такой же срок на круизном лайнере. В тот раз свиной грипп всех и напугал именно стремительностью своего распространения; этот же новый вирус распространялся гораздо быстрее. В следующие десять дней экспоненциальный рост заболеваемости продолжился. К 16 февраля, когда Лоулер и Каллагэн эвакуировали с борта судна 329 американцев, число инфицированных там достигло 355 человек. К 19 февраля, когда скончались два первых пассажира, инфекцию выявили уже у 621 человека. А еще через два дня Картер нашел на веб-сайте японского Национального института инфекционных заболеваний исчерпывающие данные учета заболеваемости на борту круизного лайнера с почасовым обновлением. «Понять не могу, почему раньше никто не обратил на них внимания, — сказал он. — Это же золотая жила».

Уровень детализации данных о распространении вируса в этой сводке был качественно новым. Описывалось не только распределение инфицированных по возрастным группам, но и когда у кого появились первые симптомы, и число соседей по каюте у каждого заболевшего. Особого внимания заслуживали даты проявления симптомов. Они свидетельствовали о том, что у 51 % пассажиров с положительным тестом на вирус инфекция на момент выявления протекала бессимптомно. Картер отнесся к этим цифрам со здоровой долей скептицизма, поскольку болезнь до сих пор оставалась во многом неизученной и со временем симптомы вполне могли развиться и у этой бессимптомной половины инфицированных. Тем не менее число получилось страшноватое: ведь до сих пор никто и вовсе не исследовал вариант асимптоматического распространения вируса.

Повальная эпидемия на борту круизного лайнера одновременно высвечивала крайнюю скрытность вируса и помогала объяснить причины воистину фантастической скорости его распространения — судя по всему, реально наблюдавшейся в Ухане. «Единственный путь к осмыслению вещей для меня лежит через истории, которые я рассказываю сам себе, — написал Картер своей новой аудитории через несколько дней, как бы извиняясь за предстоящий отход от темы и очередное возвращение к примеру пожара в ущелье Манн-Галч. — Что меня особо тревожит в случившемся на борту круизного лайнера, так это предвидение повторения подобной картины, когда вирус проникнет внутрь системы здравоохранения США (не говоря уже о местах пребывания записных групп риска, таких как дома престарелых). Я не уверен, что простым людям понятно, какая опасность маячит на горизонте. Помните историю пожара в Манн-Галче? Так вот, по тем меркам у нас на часах уже 17:44. И, подозреваю, когда наступит 17:45, начнутся такие хаос и паника, что поздно будет что-то готовить. Сомневаюсь, что мы успеем наспех соорудить нечто лучшее, чем японцы на этом круизном судне».

Отчет открыл Картеру более полную картину распространения вируса внутри местного сообщества, чем он когда-либо видел или надеялся увидеть. Новые данные позволяли проверить его мысленную модель — сюжет рассказа, который он складывал у себя в голове с тех пор, как начал рыться в китайском сегменте интернета. Коэффициент поражения на борту Diamond Princess достиг 20 %. Всего за месяц каждый пятый из запертых по каютам узников этой плавучей тюрьмы оказался в числе инфицированных. Значит, 20 % будут еще крайне заниженной оценкой вероятного уровня распространения заболевания за сравнимый и более длительный период, да еще и в способствующих этому естественных условиях. Но в целом такая статистика вполне укладывалась в рамки его мысленной модели. Оставалось только подсчитать и спрогнозировать смертность.

По уханьским данным сделать это было проблематично, поскольку об истинном числе как инфицированных, так и умерших у хитрых китайцев было не дознаться. Но и данные из Токио оставались ненадежными, поскольку большинство из тех, кому суждено было умереть от вируса на борту круизного лайнера, пока что оставались в живых. О подведении итогов можно было бы говорить недели через три, а в распоряжении Картера, по его мнению, трех недель и близко не было. Тогда он снова прибег к своим излюбленным методам наколенной эпидемиологии. По-настоящему тяжелобольные, рассуждал он, скоро появятся в отделениях интенсивной терапии, будь то в Японии или у себя на родине по возвращении. Картер продолжил отслеживать новости, из которых можно было бы узнать о новых случаях госпитализации пассажиров, сошедших на берег по окончании карантина. Эта отдававшая донкихотством причуда, однако же, позволила ему в итоге получить точную цифру числа пассажиров Diamond Princess, для которых круиз завершился реанимацией. Зная же, что уровень смертности пациентов с острой дыхательной недостаточностью (вне зависимости от причин ее развития) в отделениях интенсивной терапии всего мира варьируется в пределах от 25 % до 50 %, и приняв, что в этом отношении пассажиры Diamond Princess ничем не отличаются от прочих смертных, он и получил предварительную оценку летальности новой болезни еще до фактического наступления смертельных исходов у ее последних жертв из числа пассажиров круизного лайнера.

Среди пассажиров лайнера летальность инфекции, по прикидкам Картера, достигала 1,5–2 %. Средний возраст там был, конечно, выше, чем у американского населения, но ничто не запрещало перенести эти цифры с поправочными коэффициентами и на другие возрастные группы, чтобы рассчитать для них прогнозы смертности, которые будут применимы и в США. Проделав всё это, он получил оценку летальности инфекции в пределах от 0,5 % до 1 %.

Полученные им ранее такими же подручным средствами прикладной эпидемиологии оценки заболеваемости и смертности в Ухане вполне годились бы и для предсказания конечных результатов вспышки на Diamond Princess. «Думаю, два этих кластера данных достаточно близки, чтобы убедить людей, что всё это обернется плохо и нам нужно будет задействовать весь спектр НМВ [социальных вмешательств], — писал Картер 28 февраля. — Остается лишь вопрос, как скоро». В 1918 году в Сент-Луисе социальные барьеры возвели через неделю после первых зафиксированных в городе случаев, указал он, а в Филадельфии тянули с этим три недели. Теперь же в США уже были города, отставшие по срокам от Сент-Луиса, а возможно, и от Филадельфии. «К лечению же тут нам следует подходить как в реаниматологии подходят к терапии инсультов или острых коронарных синдромов, где время = поражение ткани, — писал Картер. — В данном случае время = распространение инфекции».

Итак, у него выстроилась правильная ментальная модель вируса. Белым пятном в этой модели оставалась, однако, позиция его собственной страны и ее руководства. С каждым днем он получал всё больше свидетельств их нежелания признавать с его точки зрения самоочевидное и что-либо предпринимать по этому поводу. Двадцать шестого февраля президент Трамп заявил на пресс-конференции, что новый вирус выявлен пока что всего лишь у пятнадцати американцев, и заключил, что, «когда у вас всего пятнадцать случаев, а через пару дней и эти пятнадцать уменьшатся почти до нуля, — это и означает, что мы работаем хорошо». На следующий вечер после встречи в Белом доме с лидерами афроамериканцев в ответ на вопрос тележурналистов о коронавирусе Трамп и вовсе заявил: «Сам исчезнет. Придет день — и о чудо! — был и нет его». В CDC, в свою очередь, шагов на пять отставали с принятием мер относительно того, что им полагалось бы делать по статусу. Лишь 1 марта они объявили о начале сплошной проверки прибывающих из-за рубежа на симптомы коронавирусной инфекции. «Я к тому времени ни секунды времени тратить не стал бы на въездные ограничения или проверку прибывающих, — писал Картер. — У нас в США, как и в Европе, теперь тоже полно этой заразы».

Каждое упущенное мгновение в такой ситуации измеряется в том числе и потерянными жизнями; но, однако же, и через неделю после того, как Картер получил все необходимые подтверждения правильности выстроившейся в его голове модели угрозы, в реальной жизни ничего не изменилось. «Чувствую замешательство среди особо смекалистых, — писал он в начале марта. — Слышат, что свыше 80 % инфицированных отделываются легкими симптомами, а летальность заболевания в среднем находится на уровне 0,5 %, складывают две эти цифры в уме и делают вывод, что мы имеем дело с незначительной вспышкой». И далее, чтобы «помочь людям разобраться, что таится за тем, что они понимают под „легкой вспышкой“», он привел кое-какие цифры: по самым щадящим оценкам случившегося на борту круизного лайнера (заболеваемость 20 % и летальность 0,5 %), развитие эпидемии по такому сценарию унесет жизни 330 000 американцев.

Картер по самой своей природе был человеком бесконфликтным — из тех, кому проще признать, что сам слишком резко дал по тормозам, если получил удар в задний бампер на светофоре. И на любую проблему или предмет спора он вечно стремился взглянуть прежде всего глазами оппонента. Поэтому нужно было очень потрудиться, чтобы привести его в то психоэмоциональное состояние, до которого он дошел к середине марта. «Я тут заметил много служебных адресов Минздрава в группе получателей этой рассылки, — написал он одиннадцатого числа. — Последние недели вы тут всё больше отмалчиваетесь во время обсуждений. Хочу призвать вас быстренько прочесть прилагаемую статью и бежать с донесением о том, что прочли, к своему шефу. ‹…› История будет долго помнить о том, что мы сделали и чего не сделали в этот критический момент. Пришло время действовать, и хватит уже молчать! Эта вспышка сама собой не исчезнет волшебным образом».

Ему нравилось мысленно переноситься на две недели в будущее и, оглядываясь оттуда на текущий момент, спрашивать себя сегодняшнего: зная то, что я знаю теперь, как я поступил бы тогда? На ранних стадиях пандемии этот вопрос звучал особенно остро. Теперь же, когда репродуктивность вируса была известна, даже и прозорливости не требовалось для того, чтобы заглянуть на две недели вперед: берешь текущее число инфицированных и умножаешь на этот коэффициент четырнадцать раз. Столько и получишь, если нет ни воли, ни возможности организовать тестирование на вирус, но цифры выйдут реально чудовищные. Италия тому примером: на 20 февраля по всей стране было выявлено всего 3 (три) случая COVID-19, все без тяжелых симптомов; к 13 марта число случаев выросло до 17 660, включая 1328 пациентов в реанимации и 1266 умерших. «Что следовало бы сделать итальянцам 21 февраля по действующим у нас инструкциям CDC? — писал Картер. — Как в CDC вообще классифицировали бы случившееся в Италии? Подпало ли бы это под их определение повсеместного распространения инфекции на местах? Сомневаюсь. CDC и автор модели CDC рекомендовали бы сидеть ровно и не рыпаться».

Он обращался по электронной почте к разным людям в CDC, «но они там все будто воды в рот набрали. Черный ящик». Наконец 15 марта, когда CDC выпустили рекомендацию избегать в ближайшие восемь недель собраний численностью более пятидесяти человек и вместе с тем оставить открытыми школы, Картера взорвало. «То, что в CDC не хотят, чтобы 50 взрослых собирались хоть на час, в то время как миллионам детей по всей стране можно по восемь часов в день кучковаться в школах, — есть попрание здравого смысла, — написал он. — Вот бы кто-нибудь из CDC выступил по ТВ и попытался это объяснить. Я пожелал бы ему удачи».

Теперь у Картера открылись глаза на главную ошибку в его умозрительных моделях: одна из них, а именно модель поведения американского правительства, грубо искажала реальность. Народ, который следовало бы приводить в готовность ко встрече с тем, что грядет, приводили в неготовность. Как-то утром в начале марта Картер с женой Деброй поехали из Атланты за покупками в пригородный гипермаркет. Пару месяцев назад они выбирали бы там деликатесы посвежее, но теперь затаривались впрок продуктами длительного хранения, поскольку Картер предвидел, что скоро они окажутся в остром дефиците. Пока Дебра наполняла корзину, Картер наблюдал за публикой. «Я ей говорю: „Смотри-ка, до чего все беззаботно выглядят. Через неделю-другую, помяни мое слово, всё изменится. А эти люди — они же ни малейшего понятия не имеют о том, что случится“. Дебби смотрит на меня как-то странно. А затем говорит: „Может, так оно и лучше — не знать, что случится?“».

* * *

Черити дин годами жила с ментальной моделью, в которую наблюдаемые ею теперь воочию факты укладывались безупречно. Ее модель зиждилась на двух постулатах: во-первых, что-то грядет; во-вторых, в CDC с этим связываться не будут. CDC напоминали Черити человека, попустительствующего распространению лживых, но лестных баек о себе. Если всех убедили, что ты свободно владеешь французским, зачем их разубеждать? Что за дело тем, кто передает из уст в уста, будто ты был лучшим принимающим школьной футбольной команды, до того, что на физкультуре ты не мог толком принять ни одной передачи? Вот и люди из CDC позволяли народу видеть в себе бравых полевых командиров, которые — случись вдруг реальная пандемия — проявят себя во всей красе. Откуда пошел этот слух, Черити не знала и знать не желала.

Зато теперь ее неожиданно остро волновали дела горстки изгоев-патриотов, закулисно работавших над тем, как спасти страну. Они всецело завладели ее воображением и служили ей источником силы духа. «Знакомство с Картером стало для меня переломным моментом игры, — рассказывала она. — Я перестала ощущать себя сумасшедшей. Поступь у меня стала пружинистее. И появилось больше наглой злости, чтобы всех послать». Ее боевой настрой нашел наивысшее выражение в новой манере взаимодействия с начальницей, которая вела себя как подстилка для CDC. Как-то раз, собираясь на работу, Черити сменила привычный наряд из темного костюма-бронежилета и бабушкиных туфель на кроссовки и футболку с надписью «НЕ СЕГОДНЯ, САТАНА!». «Повела себя по-хамски, — сказала она. — Вошла без стука в ее кабинет и вывалила перед ней на стол графики Картера».

Она стала употреблять слово «пандемия»; начертила свои формулы и графики на доске, выставила на всеобщее обозрение и стала предлагать всем остановиться и полюбоваться на то, что происходит. Затем она пошла еще дальше и стала игнорировать запрет начальницы на изложение своих мыслей и рекомендаций в электронных письмах. «Email же официально регистрируются», — объяснила Черити, то есть на них приходится реагировать. Вот она и начала включать в электронные письма свои мысли — в частности, по случаю выявления 28 февраля в штате Вашингтон первого случая COVID-19, который невозможно было объяснить ни возвращением инфицированного из Китая, ни контактом с кем-либо из вернувшихся оттуда носителей вируса. Имея вирус, открыто гуляющий по большому Сиэтлу, Черити адресовала непосредственно начальнице email с предложением воспользоваться моментом и сформировать коалицию из трех западных штатов — Калифорнии, Орегона и Вашингтона, — чтобы перестать ждать милости от CDC, всё только обещающих создать по-настоящему рабочие тесты на COVID-19, а разработать и начать производить собственные. Своих лабораторий для этого хватает, а совместный продукт трех штатов вызовет больше доверия, чем разработка любого отдельно взятого штата. «Тут уже она позвонила мне в девять вечера и принялась орать из-за того, что я посмела включить подобное в email», — вспоминала Черити.

Ее самопальная библия распухала день ото дня — и превратилась теперь в довольно мощное оружие. Помимо лучших хитов из американских медицинских журналов, в нее входили одна из двух статей Картера и Ричарда об уроках пандемии 1918 года и работы Боба Гласса с дочерью, посвященные использованию математических моделей для сравнительной оценки эффективности различных социальных вмешательств. Теперь она вламывалась на совещания, на которые начальница ее не приглашала, объявляя о своем прибытии гулким ударом этой толстенной и тяжеленной папкой по столу: «Бум!» Черити потрясало, насколько этих людей мало интересовало многое из ее содержимого. Различные версии анализа событий 1918 года в частности. Ей еще как-то удалось привлечь внимание коллег к последней аналитике Нила Фергюсона и компании из Имперского колледжа, которая, на взгляд Черити, представляла собой причесанное на ученый манер подобие того, что делал Картер в своих электронных письмах. Но когда она пыталась показать, что страна могла бы извлечь полезные уроки из предыдущего опыта, люди выслушивали ее с опасливой снисходительностью здравомыслящих в присутствии фанатика. «Я осознала, что это всё от высокомерного нежелания допустить малейшую мысль, что Америка в 1918 году могла знать об этом больше, чем мы знаем прямо сейчас, — сказала Черити. — По их мнению, 1918 год ничему нас не учит. Но ведь учит же!»

Теперь она постоянно моталась по Калифорнии и частным образом обсуждала ситуацию с главными врачами чуть ли не двадцати из пятидесяти восьми округов. Будучи со всеми так или иначе знакомой лично, она мыслила себя скорее одной из них, чем стоящей над ними. Они обеспечивали ее постоянным притоком разведданных с мест, а она, в свою очередь, подсказывала им, как и чем можно компенсировать бездействие федерального правительства и властей штата. Она считала, в частности, что им следует задействовать имеющиеся в их распоряжении лаборатории для создания собственных тестов на COVID-19 и самостоятельно принимать решения о том, как эти тесты использовать. «Я их, по сути, подстрекала к неповиновению, ведь глава здравоохранения штата была в этой игре на стороне CDC, — сказала Черити. — Они же все до единого спрашивали у меня об одном: „Насколько плохо всё будет?“ Я им: „Полный апокалипсис“. А они мне: „Вот ведь, а из штата нам ни о чем таком не говорят“».

Черити знала или полагала, что знает, как штату получить хоть какие-то шансы сдержать новый вирус. Вплоть до конца февраля у нее в голове имелся план не просто смягчения последствий, а именно сдерживания пандемии на подконтрольной ей территории. Ее, к слову, всегда интересовало сдерживание, а не смягчение. «Я не хотела им управлять, — сказала она. — Я хотела его победить». Ее нацеленность на сдерживание шла не столько от стратегии, сколько из глубины ее личной сущности. Именно поэтому при каждой сезонной вспышке гриппа она утрачивала к ней всякий интерес, как только выяснялось, что никаких особо опасных мутаций вируса не выявлено и отслеживать, по сути, нечего. Именно поэтому, читая и перечитывая биографию Уинстона Черчилля, она никогда не проходила мимо Мюнхенского соглашения. Ведь то был переломный момент перехода от решения проблемы Германии путем сдерживания к попытке решить ее путем смягчения.

А ведь были и страны, объявившие о намерении сдержать новый вирус. У Черити они вызвали восхищение. Она полагала, что Соединенным Штатам не помешало бы равняться на них. Штату Калифорния следовало бы сразу закрыть границы на въезд из других штатов до точного выяснения эпидемиологической обстановки с новым вирусом в каждом из них. Следовало бы протрубить сигнал к началу широкого тестирования и позволить всем без исключения микробиологическим лабораториям разрабатывать собственные тесты. Следовало бы проверять на коронавирус всех обращающихся в любое медучреждение с гриппозными симптомами. Она переняла бы для Калифорнии самые изощренные из стратегий, используемых в странах Азии. Таиланд обязывал всех въезжающих в страну носить GPS-браслет: это позволяло контролировать соблюдение ими правил карантина, а в случае нарушения — отслеживать перемещения и выявлять круг лиц, которых они могли инфицировать. В Сингапуре приезжих препровождали к месту карантина под конвоем правоохранителей и содержали там под стражей все положенные четырнадцать суток, не делая исключений ни для кого из вновь прибывших в страну. «Ведь именно так борются с туберкулезом, — объясняла Черити. — Его сдерживают. Медсестры помещают лиц с подозрением на туберкулез в гостиничный номер под надзор шерифа. Если есть шанс сдержать распространение, вы же именно так и поступаете. Вы уполномоченный системы здравоохранения — вот и действуете в рамках своих полномочий. Говорят, что так нельзя, но что значит „нельзя“, если в случае с туберкулезом мы ежедневно только так и поступаем?!»

В Японии также по-умному выстроили систему отслеживания контактов. Судя по всему, пристальное наблюдение за ситуацией на борту Diamond Princess позволило японским органам здравоохранения быстро вычислить, что взрывной рост числа случаев COVID-19, в отличие от того же гриппа, происходит при наличии в популяции так называемых суперраспространителей. Причины этого не ясны, да и не особо важны; с причинами можно разобраться позже, — и пусть о них потом строчат доклады в CDC. Практический же эффект тут заключался в том, что горстка людей играла несоразмерно большую роль в распространении болезни. От большинства инфицированных она вовсе никому не передается; зато отдельные лица способны заразить хоть двадцать человек. Поэтому, выявив новый случай, японские органы здравоохранения не тратили время впустую на выяснение круга лиц, с которыми инфицированный контактировал в последние дни и, как следствие, мог также заразить, тем более что большинство людей с COVID-19 угрозы для окружающих не представляет и никого не инфицирует. Вместо этого они тщательно выясняли, с кем инфицированные контактировали раньше, за пару недель до появления первых симптомов. Именно так можно было выявить тех, кто инфицировал только что заболевших, среди которых и следовало искать суперраспространителей, а затем, отследив их контакты, — и следующих суперраспространителей, прежде чем те успеют разгуляться. Можно же успевать затаптывать тлеющие головни до того, как полыхнет пожар.

Черити считала, что губернатору следует ежедневно проводить пресс-конференцию в прямом эфире с ответами на вопросы граждан и разъяснениями, что в том случае, если сдерживать вирус окажется невозможным, ему придется прибегнуть к социальным вмешательствам — закрытию школ, запрету массовых собраний и т. п., — с указанием, когда, где и почему это может быть сделано. «Пусковые моменты восходят прямиком к плану противодействия пандемии 2007 года, — сказала Черити. — Я считала, что люди способны переварить плохие новости, если говорить с ними начистоту. Чего народ на дух не переносит, так это состояния неопределенности. Скажи людям прямым текстом: „Вот такая у нас ситуация, и каждому нужно понимать, что дальше будет только хуже“. Расскажи им, к чему всё идет, чтобы они успели эмоционально к этому подготовиться». Однажды вечером она в холодном поту прошествовала в кабинет Сони Энджелл и всё это ей выложила, особо подчеркнув, что ее — доктора Энджелл — прямая обязанность, как главы департамента здравоохранения штата Калифорния, всё сказанное Черити передать губернатору. «Вам нужно сказать: „Представьте мне план или увольняйте!“ — заявила она начальнице. — Если же это не сработает, тогда можете со спокойной совестью уволить меня». Странные всё-таки представления о должностных обязанностях главы здравоохранения штата сложились к тому времени у Черити. «Роль главы департамента здравоохранения штата в Калифорнии ведь к тому и сводится, чтобы всегда было кого уволить», — сказала она.

После этого ей оставалось лишь наблюдать за тем, что происходит после того, как глава здравоохранения штата наотрез отказывается примеривать на себя эту роль. Девятнадцатого февраля в Медицинский центр Калифорнийского университета в Дейвисе[58] поступила пациентка со всеми симптомами, но без путешествий в анамнезе, — то есть не подпадающая под критерии CDC для тестирования на COVID-19. Впрочем, у этого стационара такой возможности и не было, как и у прочих медицинских учреждений округа Сакраменто. «К тому времени в Зимбабве уже вовсю проверяли на коронавирус, а в Калифорнии такой возможности не было стараниями CDC, — рассказывала Черити. — Хуже Зимбабве!» Пробу из больницы отправили в Атланту на адрес CDC 23 февраля, а подтверждение диагноза оттуда пришло лишь 26 февраля. Но и тогда в CDC не просто не забили тревогу по поводу начавшегося распространения инфекции на местах, а припрятали результат этого теста — без пометок — среди положительных результатов тестов калифорнийцев, вернувшихся не то из Китая, не то из круиза. И если бы не бдительность Деб Уэдфорд, директора лаборатории штата Калифорния, этот, мягко говоря, недосмотр мог бы и не вскрыться! Но и так в течение семи дней — с 19 по 26 февраля — сотрудники больницы подвергались риску заражения новым вирусом, совершенно не зная об этом. А ведь за семь дней можно было твердо убедиться в том, что угроза исходит не только извне, поскольку вирус уже передается от человека к человеку на территории Соединенных Штатов.

Двадцать третье февраля пришлось на воскресенье. На следующее утро Соня Энджелл назначила телефонное совещание с главными врачами пятидесяти восьми округов штата Калифорния. «Всё неформально, по-дружески, — вспоминала одна из участниц. — На линии все свои, окружные врачи. Соня подключилась последней и вдруг повела разговор сухо и начав откуда-то издалека. Она сказала: „Я не вправе разглашать детали того, что у нас случилось“. Мы типа: „Что-о-о???!!“». Никаких правил, которые запрещали бы главврачу штата делиться данными о случаях на территории штата с окружными врачами, не имелось; законы о конфиденциальности медицинской информации на такие ситуации не распространяются. Пациентку Медцентра Калифорнийского университета в Дейвисе, как выяснилось, накануне перевели в реанимацию и подключили к аппарату ИВЛ. Главврачам округов нужно было знать симптомы и как они прогрессируют. Им нужно было знать, кто она такая и откуда, чтобы отследить ее возможные контакты. Им нужно было знать всякого рода детали, чтобы не допустить гибели людей у себя, пока они изыскивают ресурсы для борьбы с новым патогеном. Пациентка поступила из округа Солано. От этого известия главврачей Солано и всех соседних округов только что апоплексический удар не хватил. «Как по мне, так это с головой выдавало полное отсутствие у Энджелл понимания того, что и как должно происходить между главврачом штата и главврачами округов», — сказала одна из участниц того телефонного совещания. А кроме того, она добавила следующее в адрес Энджелл: «Она же прямо от ворот всё отфутболила нам. С этого момента ей больше никто не верил».

Президент Дональд Трамп как-то сказал, что каждый штат — сам за себя. Этим звонком администрация губернатора Ньюсома сигнализировала о том, что и каждый округ штата Калифорния, включая окружных врачей, — тоже сам за себя. Им лишь предстояло усвоить урок, который давно уже была вынуждена заучить Черити в собственную бытность окружным врачом: никто не придет тебе на выручку.

Энджелл к тому времени успешно обрубила Черити всякую возможность встречаться с окружными врачами на местах, а потому о случившемся Черити узнала лишь после того, как те начали ей истерично названивать по телефону. Но при этом от ее внимания не ускользнул момент изворотливой и в чем-то даже любопытной смены курса CDC с пренебрежительного отношения к вирусу на обреченные сетования в духе «изначально ничего нельзя было поделать». Без малого два месяца эти спецы твердили как мантру: риск для американцев минимален, и никаких данных о распространении вируса внутри страны не имеется. Всей этой ненаучной фантастике пришел конец 25 февраля, когда собственная лаборатория CDC в Атланте выявила вирус и поставила диагноз COVID-19 пациентке Медицинского центра Калифорнийского университета в Дейвисе, никуда из страны не выезжавшей. В тот же день Нэнси Мессонье[59] из CDC даже созвала пресс-конференцию, чтобы, не моргнув глазом, заявить о неизбежности его распространения. «Вопрос не в том, повторится ли подобное, — сказала она, — а скорее в том, как скоро это случится и сколько людей в нашей стране пострадает от этой тяжелой болезни». Фондовый рынок незамедлительно отреагировал на это заявление падением на 1100 пунктов, а Трамп — громами и молниями, снова ввергнувшими CDC в испуганное молчание, зато осиявшими образ выступившей Мессонье ореолом мученицы. Следом поступило и распоряжение за подписью вице-президента Майка Пенса: никому в системе Минздрава рта впредь не раскрывать, особенно по вопросам, которые способны всколыхнуть общественное мнение! Вскоре люди только и говорили, какая же, мол, храбрая оказалась эта Мессонье: взяла да и рубанула правду-матку, сказав, что этот вирус не остановить. Черити же восприняла ее слова как заявление о том, что в CDC решили соскочить с крючка и самоустраниться за неимением годных решений, которые можно было бы хотя бы испробовать. С точки зрения Черити, всё это выглядело продолжением дурного сна с отказом Сони Энджелл обсуждать случай передачи вируса на вверенной ей территории без приказа CDC или хотя бы официально признать проблему и изъявить намерение взять ситуацию под контроль с их стороны.

К тому времени они с начальницей совсем перестали разговаривать, за исключением разве что ситуаций, в которых избежать этого было решительно невозможно. А затем это вдруг и вовсе потеряло для Черити какое-либо значение, поскольку она нашла себе собеседников поинтереснее и позначительнее. На следующем телефонном собрании подписчиков «Красного рассвета», состоявшемся в начале марта, она как раз излагала свои идеи относительно того, что делать Калифорнии и любому другому штату, как вдруг ее перебил новый для нее мужской голос, внезапно прорезавшийся на линии. «Меня зовут Кен», — представился он. Это был Кен Кучинелли, исполняющий обязанности заместителя министра национальной безопасности и член рабочей группы по коронавирусу при Трампе. «Он сказал: „Черити, вам нужно пропихнуть все эти идеи. Вы единственная, кто на это способен“». Она немного растерялась от настойчивости, звучавшей в его голосе. «Он меня даже не упрашивал сделать то, о чем я рассказывала, а будто пытался докричаться до меня. В общем, как я его поняла, от Белого дома правильных действий не дождешься. Белый дом не будет защищать страну. Поэтому Калифорнии нужно взять инициативу в свои руки». Только тогда до нее дошло, что их звонки, оказывается, прослушиваются Белым домом, — и в тот же миг она в полной мере осознала, в какой растерянности и отчаянии пребывают эти бедолаги там, на самом верху. «Он замминистра национальной безопасности. Он может обратиться напрямую к президенту. И при этом он уповает на то, что страну спасет какая-то случайная блондинка. Такое разве бывает?»

Система нащупывала решение, но для его реализации требовалась отвага, а в самой системе отважных смельчаков не находилось, поскольку она никогда не приветствовала смелость, почитая ее за дерзость. Так система и застряла на месте, гуляя юлой по бесконечному порочному кругу: от осознания нужды в смелости к памятованию о том, что смелость наказуема, — и обратно. Черити тогда подобными категориями не мыслила, но ее просто поражало, насколько часто система обращается к ней и чуть ли не напрашивается на то, чтобы она повела ее за собой, однако при этом никогда не признает такой надобности формально. На 6 марта Гэвин Ньюсом назначил совещание по коронавирусу, куда пригласил сотню высокопоставленных калифорнийских чиновников. Соня Энджелл сообщила Черити, что докладывать губернатору о ситуации она будет сама, а Черити лучше воздержаться от посещения этого совещания. «Роли ты никакой не играешь, — объяснила Соня, — так что и делать тебе там нечего». Черити сильно сомневалась в способности Сони Энджелл выступить на публике с толковым объяснением того, что реально происходит в штате. «Просто было у меня предчувствие, что там назревает нечто такое, с чем ей не справиться», — вспоминала она. Ну и ясное дело, утром в день совещания — звонок. Энджелл сообщает, что у нее не получается туда выбраться. Не могла бы Черити ее там заменить?

Речь Черити длилась двадцать минут. Всё, что она сказала, было бы самоочевидным для любого, кто знаком с избранными трудами Картера Мехшера. «Там было: „Вот, что нас ждет, а вот варианты действий“, — и всё. Чистая математика. Но я же, собственно, и хотела громко озвучить всё это именно ради идей Картера». Затем губернатор Ньюсом и гости в деталях расспрашивали ее обо всем еще сорок пять минут. По завершении выступления еще человек двадцать подходили к Черити побеседовать. «Боже ж ты мой, — сказал один, — вот есть же, оказывается, человек, реально знающий ответы». Через несколько дней ей позвонил Марк Гилардуччи, глава всех экстренных служб Калифорнии. Он попросил Черити слетать в Окленд и проследить за высадкой пассажиров с Grand Princess, еще одного круизного лайнера, охваченного COVID-19. «А ведь тогда именно я, получается, спас тебя, вытащив с чердака», — скажет он ей позже. Черити не сразу и лишь отчасти, но всё-таки с этим согласится.

В Окленде ее завели в палатку Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях (FEMA) и поставили к доске выступать перед оравой важнейших советников Ньюсома. Она предложила им ознакомиться с математическими выкладками из области эпидемиологии, они согласились, и Черити принялась описывать все коварства любой болезни, распространение которой сопровождается экспоненциальным ростом числа инфицированных, и особую обманчивость эпидемиологической ситуации при наличии массы бессимптомных носителей вируса и отсутствии возможностей для тестирования на него. Единственным четким сигналом, исходящим от вируса, тогда является смерть. Вначале одна-единственная, первая смерть реально кажется чем-то малозначимым. Но как только осознаешь, что умирает всего лишь полпроцента заболевших, сразу делаешь вывод, что в реальности на каждого умершего приходится под двести инфицированных. Первая смерть, — а в Калифорнии она уже была зафиксирована, — указывала, что уже тогда в штате их было человек двести. Тут же нужно было быстро прикинуть, за какой срок набрались эти две сотни случаев. Лучший в мире эпидемиолог-практик (Черити имела в виду Картера Мехшера, чьи мысли она озвучивала, не называя вслух его по имени) вычислил, что каждый носитель вируса инфицирует в среднем от двух до трех человек. Для подстраховки лучше принять коэффициент репродукции равным трем. Значит, еженедельно число инфицированных утраивается. Дальше чистая арифметика — и мы получаем прогноз, что по всей Калифорнии у населения с нулевым иммунитетом мы будем иметь 11 809 800 случаев всего через семь недель. Порядка десяти процентов из них, а это свыше миллиона калифорнийцев, будут нуждаться в госпитализации. Полпроцента, что составляет около шестидесяти тысяч человек, умрет.

И всё это из-за одной-единственной смерти. Да, то была всего лишь одна смерть, но, если взглянуть пристальнее, оказывалось, что это далеко не простое разовое событие. Оно подобно пожару, идущему по поросшему сухостоем склону ущелья Манн-Галч. «И я тут перед вами не теоретизирую, — сказала она сановным слушателям. — Именно это и случится. То же, что однажды уже случилось в 1918 году».