Таежный моряк. Двенадцатая буровая

Вошел Лукинов, кругленький, в затуманенных с мороза очках.

— Товарищ Лукинов Пе Пе, вас приветствует яичница. К столу! — скомандовала Любка.

— С удовольствием, Любовь Сергеевна, с удовольствием. — Лукинов бодрым шариком подкатился к столу.

— А ты, Пащенко? В последний раз приглашаю.

— Не-е, мы с моряком сыты. Во как сыты, — окончательно отказался Пащенко, снова склонился к Генкиному уху. — Девять лет уже Ростовцев у нас в Сибири работает. Раньше он трубу тянул, сейчас на железную дорогу перешел. Однажды он такое сотворил — все газеты писали. С бригадой трассовиков в весеннюю слякоть сорок километров трубы выдал. У всех машины встали, в болото по самый пупок увязли, а у него — нет. Даже чужие машины, которые летовать до морозов остались, — и те вытащил. Не только свои не утопил, а и чужие спас. После этого у него сердечный приступ случился. От рабочего перегрева! Его на вертолете в больницу, в кровать уложили, а он через день оттуда сбежал.

Ростовцев тем временем веселил за столом компанию, и Любка смотрела на него влюбленными глазами, и диспетчерша Аня. Генка, которого во время пащенковского рассказа оставило было ознобное, щемяще одинокое чувство, снова почувствовал себя сирым, забытым, и даже позавидовал Алику, который, как ни в чем не бывало, расправил свои легендарные усы, молча подсел к столу; Генка же, Генка так не мог, не умел, — у него сразу бы задрожали руки, голос бы увял, ноги сделались чужими, негнущимися, будто огузки бревен — чураки метрового распила.

Он вслушался в звук «хрюндика», в печальную, как одинокий звездный свет, мелодию, вздохнул. Переключился на разговор, который вели за столом. Говорил Ростовцев. Как оказалось, рассказывал историю про Лукинова.

— Еду я на «Жигуле» на юг, в отпуск. Ирина рядом сидит, беби — на заднем сиденье… — Генка-моряк понял, что Ирина — это жена Ростовцева, подумал, что Любка при упоминании этого имени должна бы сморщиться, увянуть, погасить свет в зрачках, а она хоть бы хны, даже бровь вверх не приподняла, не отвела взгляда. — Включил я радио, чтобы скучно не было… А то ведь дорога усыпляет… Слушаю, значит, что там на нашем глобусе творится. Очерк передают. И слова уж больно знакомые, будто песня, которую слышал по меньшей мере раз двести пятьдесят: «люди, обживающие суровый край», «дорога, принесшая в старое таежное село новую жизнь», «тундра, в которую пришло человеческое тепло» и так далее. Говорю Ирине: «Это, мать, по-моему, про нас…» А когда произнесли «серо-зеленый покров» — про ягель, — то тут совсем все стало понятно. И вдруг: «Вот люди, которые победили природу, протянули нитку железной дороги сквозь тайгу и болота». Слушаю дальше — ба-ба-ба! Про Лукинова речь тот диктор глаголет, — Ростовцев бросил взгляд на Лукинова, и тот, тихий, незаметный, налился краской, щеки заалели, будто маки, — про то глаголет, как мастер участка товарищ Лукинов железную дорогу на Север тянет, впереди всех идет и, представьте себе, молотком размахивает. Знаете, почему молотком размахивает? — спросил Ростовцев и, поскольку никто не ответил, продолжил: — Героизм проявляет. Волков этим молотком отгоняет. И словесный портрет товарища Лукинова дают — невысокий, в очках, с мужественным взглядом.

Все посмотрели на Лукинова. Генка почувствовал, как тот сжался, вдавил голову в плечи.

— Вернулись мы, значит, из отпуска, я вызываю к себе Лукинова. «Знаешь, — говорю, — тут про тебя по радио очерк передавали». «Нет, — отвечает, — не слышал. А что передавали-то хоть?»

— Лев Николаич! — попросил Лукинов.

Но Ростовцев на эту просьбу ноль внимания.

— Да передавали, говорю, что Лукинов — маленький, суетливый, с запотевшими очками и мутным взглядом, неряшливый, пуговицы на пиджаке оторваны, воротник рубашки засаленный…

Все снова посмотрели на Лукинова — соответствует ли портрет истине?

Лукинов опять попросил Ростовцева:

— Лев Николаич!

— Понимаю, ты — начальство, ты — мастер участка, мой, значит, зам, а авторитет начальства ни в косм разе подрывать нельзя… Но мы ж тут все свои, все ИТР, так сказать, — инженерно-технические работники…

У Генки щеки почему-то набухли жаром: он же не ИТР. И напарник его, Алик — тоже не ИТР. Но потом Генка подумал, что человек он здесь посторонний, временный, ИТР не ИТР — какая разница? У него свои заботы, у здешнего строительного отряда — свои. Объединяет их только одно: общая жилая площадка.

Только ли? А Любка Витюкова?

— Тут-то мой Лукинов и полез на стену, — продолжал Ростовцев, — зарычал, словно царь пустыни: да я этих корреспондентов! Целый месяц бушевал, а потом оттаял.

«Диогенова бочка» смеялась.

Лукинов напрягся, будто жидким свинцом налился, маленький, круглоголовый, с неожиданно стреляющим взглядом, чувствовалось, что он на пределе — вот-вот и скажет что-нибудь резкое, злое. Но Лукинов сдержался, а Ростовцев произнес:

— Смех и шутка, дорогой Лукинов, все равно, что лекарство, которое в аптеке, прямо скажем, не достанешь. Жизнь, говорят, удлиняет. Не обижайся, ладно?

— Для того чтобы согреться, дорогой Лев Николаевич, вовсе не обязательно сжигать собственные корабли, — тихо, чуть ли не шепотом произнес Лукинов. — На них ведь еще и плавать можно.

В балок набился народ, гомона добавилось, много танцевали, потом пробовали затянуть песню, но общности не получилось, голоса были разнобойными, никак не собирались в единое целое, снова шаркали подошвами по линолеумному полу «диогеновой бочки».

Генка-моряк несколько раз станцевал с Любкой, ощущая рукой сквозь простенькую ткань платья шелковистую гладкость ее кожи, упругость мышц, и что-то хмельное било ему в голову и губы начинали дрожать. Но он ловил насмешливый Любкин взгляд, и странная беспомощность проходила, будто в лицо ему брызгали холодной водой — от прежнего оставалось только то, что заковырина кожи на подбородке наливалась клюквенным соком, краснела, будто несорванная ягода на снегу, выдавая Генкино волнение.

В один из танцев он вдруг поймал острый и жесткий взгляд Ростовцева, похожий на укус, такой взгляд был больной, будто удар током. Почувствовал, как на шее выступил пот: Любка-то была на голову выше его. Успокаивая себя, подумал, что это не повод, раскисать и смущаться не надо — ну что из того, что выше?

— Рассказал бы что-нибудь, морячок. — Любкины глаза были подведены нежным голубым карандашиком, лицо ее стало от этого еще более привлекательным — никакой другой косметики, как заметил Генка, Любка Витюкова не употребляла. Нос тонкий, резковато очерченный, с трогательно приплюснутыми ноздрями, что выдавало какое-то детское удивление. Генке по вкусу, честно говоря, были лица более простые, без краски, обработанные ветром и солнцем, но Любкино лицо, надо отдать дань справедливости, было лучше лиц простых, которые Генка немало встречал в своей жизни. — Рассказал бы, как плавал, в каких морях-океанах, какие жаркие страны видел…

Любка Витюкова посмотрела в сторону, и Генка-моряк перехватил этот взгляд: к Ростовцеву подсела диспетчерша Аня, наклонилась, произнося что-то тихо, и в Любкиных зрачках забегали гневные солнечные зайчата, шустро перемещаясь с места на место. Горечь возникла у Генки во рту, он закашлялся, покрутил головой:

— Чик-чик-чик-чик… Воздуху глотнул не так. Не в то горло попало.

Любка дохнула в его лицо теплым, оживляя.

— Плохому танцору всегда… — Любка усмехнулась, вгоняя Генку в краску, — всегда что-нибудь мешает. Ну так как же насчет розовых стран и голубых морей?

— Почти никак, — сказал Генка. — Сегодня ночью я проснулся мокрый, как мышь. Видел во сне, как тонул.

— А тонул?

— Дважды.

— Понятно, — медленно произнесла Любка.

— А однажды у меня был случай, когда я ночью задыхаться начал. Не хватает воздуха, и все тут. Это я, оказывается, во сне нырнул глубоко — с маской нырнул, а когда поднимался наверх, то увидел, что там ходят три ската. И застрял на полпути. Проснулся от того, что у меня в легких кончился воздух, и тоже был мокрый, как мышь. Во сне воздух этот кончился.

— Скаты — это страшно?

— Током сильно бьют и хвостами искромсать здорово могут. Хвосты у них костяные, острее ножа. Бьют хватко, ногу пополам перерубают запросто. А в океанской воде не только поруб, там даже царапина опасна — если у тебя пошла кровь, то тут же примчатся на запах акулы либо барракуды.

— Барракуда — серьезный зверь?

— В следующий раз я тебе в подарок челюсти барракуды привезу, у меня есть одни. Это пострашнее и покрепче, чем челюсти волка. Вот и суди — серьезный зверь или несерьезный?

— С маской когда нырял — чего доставал?

— Разное. В основном ракушки.

— Расскажи.

Генка заметил, что Ростовцев не слушает диспетчершу Аню, он — весь внимание, и смотрит на них, и вроде бы даже участвует в их разговоре, напрягшись всем своим резковатым, твердым лицом. А Аня говорит и говорит ему что-то на ухо, и волосы ее, тяжелые, черные, со смолистым блеском, плотным крылом легли с одной стороны на его плечо, а с другой — закрыли ее лицо.

— Расскажи, — снова обратилась к Генке-моряку Любка Витюкова, и голос ее был требовательным, капризным, громким, — расскажи про своих экзотических ракушек.

— Самые красивые ракушки мы прозвали довольно грубо, не для женского уха. — Генка привычно зачичикал, прикидывая, не покоробит ли это Любкин слух. Потом подумал, что ей и не такое слышать приходится — она даже мат от разъяренных чем-нибудь трассовиков выслушивает. — Ну вот есть такая, например, ракушка, цветастая, рябая, на курицу похожая — свиным ухом называется. У меня имеется в заначке две штуки, одну я тебе вместе с челюстями барракуды могу подарить. Хочешь?

— Подари.

— Она блескучая, словно лаком покрытая. Добыть ее со дна несложно, сложно извлечь внутренности из раковины. Если вываривать ее, как рапану, она блескучесть свою потеряет и перламутр тоже потеряет. Так мы исхитрялись и поступали так — клали ракушку на солнце посередь горячей палубы — клали в неудобном положении. Специально, чтобы она ногу показала. Когда она выпрастывала свою пятку с ороговелой монеткой на конце, то ее поддевали крючком за эту монетку и подвешивали на тросе. За ночь она и вываливалась полностью из раковины. Вот и все, бери и ставь после этого костяшку в свою коллекцию.

— Интересно.

— Есть спиралеобразные ракушки… Их по науке еще витыми называют, — продолжал, увлекаясь, Генка, совсем не замечая, что музыка уже стихла, танцующие расселись по углам и они одни находятся посреди «диогеновой бочки», перебирают ногами в танце, который уже отзвучал, — но мы науку по боку и звали их морковками. Добывают морковок так. Вернее, не самих морковок, а панцири. Вылавливают ракушку и ввинчивают штопор в мякоть. И потом в тайник с кипятком кладут. Сварят и штопором выдергивают мякоть. Как пробку из бутылки.

— Я в прошлом году на юге, в Сухуми, была, видела там, как рапан ловят. Интересно.

— Черноморские рапаны — это что-о… Мелочь пузатая. В микроскоп надо разглядывать. Вот нам попадались рапаны — ого! Величиной с суповую кастрюлю, — тут Генка осекся и замолчал, почувствовав внезапно, что музыки нет, что он увлекся и Любка Витюкова до сих пор не окоротила его.

— Бис! Браво! — захлопал в ладони Ростовцев. — Люб, ты что, в горячие страны, в Крокодилию, на море за ракушками собралась? Инструктаж получаешь?

— Ну и что? — тряхнула головой Любка Витюкова. — И получаю инструктаж! Ну и что? Можешь в свою очередь Ане дать инструктаж. Видишь, она ждет, сомлела даже…

Генка-моряк увидел, как дернулась Анина голова и обиженной светлиной налились ее глаза, виски покраснели. Поразился Любкиным словам — резки они были. Подумал, что Аня обязательно должна ответить, но Аня смолчала.

Заговорил Ростовцев. Произнес задумчивым голосом:

— Добро, сделанное врагом, так же трудно забыть, как трудно запомнить добро, сделанное другом. За добро мы платим добром только врагу, за зло мстим и врагу и другу. — Покачал головой. — Это не я, это Ключевский Василий Осипович, великий историк, сказал.

Любка усмехнулась, вечерняя тень быстро проползла у нее по лицу, и Генке показалось, что это неспроста, что-то такое, о чем он не знает, связывает Ростовцева и Любку Витюкову. Но вот что? Ведь Любка-то — известная недотрога. И муж у нее есть… Он попробовал развивать предположения дальше и даже похолодел от однозначности мысли, промелькнувшей у него в голове, выругался про себя — как он смог, как сумел подумать о ней такое?

— Впрочем, все это ерунда, фраза, не больше, — услышал он голос Ростовцева. — Действительно, фраза. И все тут. Вернемся на круги своя и начнем по новой. — В последних словах Ростовцева Генке почудилось что-то недоброе и опасное для него, для его привязанности, которую он питал к Любке.

Раздался печальный высокий звук скрипки — это пауза в магнитофонной кассете кончилась и снова пошла музыка, и снова пары двинулись из своих углов на середину «диогеновой бочки». Любка, не снимая рук с Генкиных плеч, переступила с места на место, сильным коротким движением заставила Генку-моряка сдвинуться с точки, на которой он застыл, и начать новый танец.

— Тоже мне начальство, — шепотом в себя произнесла Любка, — пуп межпланетный, в десяти шагах не видно. Если б он дальше пошел — я бы мокрым полотенцем его отхлестала. Он мне не муж и я ему не… — прикусила язык, увидев, как обузился лицом Генка. Спросила: — А ты что, никогда не был женат?

— Не был.

— И детей нет?

— Откуда ж они возьмутся, если жены нет?

— Ну, всякое бывает. Вон, у Ростовцева, например, есть. И в своей семье и вне семьи.

— Меня это не интересует.

— Правильно, товарищ Чик-чик.

— А у тебя, правда, муж есть?

— Есть. Только… — она издала губами тонкий секущий звук, — и есть и нет. В общем, кончится зима — уеду я отсюда ко всем шутам, на Большую землю уеду.

— Понятно. Мужа с корабля за борт смыло. А дети?

— Дочка у меня есть. — На Любкином лице проступило что-то мягкое, мечтательное. — На Большой земле живет. У бабушки.

— А муж?

— Что муж? — На мягкость наложилось раздражение. — Что муж? Объелся груш он, вот что. Работает вышкомонтажником в соседнем управлении, у нефтяников. На Украине мы с ним познакомились, приехала я за ним сюда, как нитка за иголкой, а жизни не получилось.

— Встречаешься с ним?

— Боюсь, — призналась Любка. — У нас каждую субботу вертолет людей в город возит, а я не летаю, сижу как дура в балке, ни шагу из тайги. Никуда не вылезаю — боюсь с мужем встретиться. У нас же жилплощадь одна на двоих. А комнат всего одна. В Шанхае, знаешь?

Генка знал окраину города, состоящую из наспех сколоченных домиков-засыпушек, прозванную Шанхаем. В этих домиках поначалу жили первопроходцы, потом они переселились в нормальные квартиры, их место заняли вновь прибывшие — они тоже получили свое жилье, но и опять Шанхай заселило пополнение — квартир пока не хватало, поэтому еще рано было сносить засыпушки.

— Уеду я на Большую землю. Месяц май наступит — и уеду, — вдруг с щемящей, какой-то стойкой болью произнесла Любка Витюкова, поймав косой взгляд Ростовцева, сдавила руками Генкины плечи. — Нельзя так больше жить.

У Генки холодом подернуло скулы, он стиснул зубы так, что желваки вздулись двумя неровными буграми, подумал, что в этом наверняка Ростовцев виноват; судя по всему, он к Любке пристает… Надо с ним поговорить. Как мужик с мужиком. В крайнем случае сунуть кулак под нос — такой язык испокон веков был весьма убедительным и Генку ни разу не подвел.

— Не надо тебе уезжать на Большую землю, — сказал он рассудительно, помахал ладонью перед ртом — тут, чик-чик-чик-чик, твое место. Тут, а не там.

Любка улыбнулась печально: ах ты товарищ Чик-чик, товарищ Чик-чик. Покачала отрицательно головой.

— Нет, морячок. — Посмотрела на Ростовцева. — Ишь, Аня-то как за начальство держится. За руку, словно дите малое.

И опять щемящие глухие нотки прозвучали в ее голосе — тосковала Любка о чем-то. То ли о Ростовцеве, то ли о родине своей, о Большой земле, о цветущем мае, когда все яблони и вишни в белом дыму, то ли о своей дочке, находящейся в добрых трех тысячах километров отсюда.

Генка уловил эту тоску, и ему тоже сделалось печально.

Через час все разошлись. Последней, кого пошла проводить Любка Витюкова, была диспетчерша Аня.

В «диогеновой бочке» остались двое: Ростовцев и Генка-моряк. Оба, казалось, и не собирались уходить.

— Спортом занимаешься? — спросил Ростовцев.

— Занимался.

Генку обдало горьким травяным духом: словно этой морозной ночью начали расцветать чернобыльник и мягкая серебристая полынь, словно будни прошлого потекли перед ним, наполненные живыми запахами цветов, травы, воды, камней, прибоя, песка, пены, водорослей, злаков, птиц, одежды, дерева, рыб, хвои, железа, смолы, солнца, тумана, словно он начал жить по новой. И ему снова предстояло пройти многое, что уже осталось позади.

— Мускулы как? — спросил Ростовцев, который каждое утро делал зарядку, по тридцать раз поднимал двухпудовую гирю.

— Ой вы, мускулы стальные, пальцы цепкие мои?

— Попробуем? — предложил Ростовцев, сгреб, чайные чашки, стаканы в сторону, очистил угол стола, постучал пальцами по пластмассовой жесткой поверхности: не продавится ли? Водрузил свою руку на стол, посмотрел в упор на Генку-моряка.

— Ну!

Генка понял, что Ростовцев предлагает потягаться, кто кого, чья рука крепче. Подумал, что ему нелегко придется — руки у него не ахти какие сильные, да плюс ко всему правая у него сломана в детстве. Он тогда погнался за удравшим из клетки голубем, и тот забился в огромный склад лесин, в прогал между бревнами, и Генка, не задумываясь, нырнул следом. Бревна расползлись и придавили его. Рука — да что там за рука может быть у пацана, это нечто хрупкое, слабое, — хряпнула, будто спичка. Болит с той поры.

Генка понимал и другое, понимал, что соревнование это неспроста. Сглотнул сухую слюну, застрявшую в горле, подумав немного, поставил руку на стол, вытянул, распрямил пальцы, поиграл, изгоняя из них застойную тяжесть. Что-то сострадающее, болезненно-жалостливое шевельнулось в нем: проиграет ведь он этот поединок.

— Ну! — нетерпеливо повторил Ростовцев.

Генка взялся за его ладонь. Ладонь у Ростовцева была сухой, крепкой, чуть подрагивающей от напряжения.

— Локти на одну линию, чтоб мухлежа не было, — проговорил Ростовцев, подбил Генкин локоть, сдвигая его влево, так что рука оказалась вогнутой в неудобном положении.

— Так годится? — улыбаясь, спросил Ростовцев.