По Индии и Цейлону

Жительницы Мадраса

Вот и гостиница. Менеджер, энергичный, исключительно деловой человек, передает ключ от номера и осведомляется о цели моего приезда. Он звонит людям, с которыми мне нужно встретиться, договаривается с кассой аэродрома о билете до Коломбо.

Поднимаюсь в номер, вешаю снаружи табличку с надписью «прошу не беспокоить» (дверь в коридор не запирается) и собираюсь отдохнуть. В гостинице тихо. Тут стараются беречь покой приезжих — радио нет, все говорят вполголоса.

Я широко открываю окно, выхожу на балкон — и буквально глохну от пронзительного карканья ворон. Шум, производимый ими, не сравнить даже с самым громким репродуктором. Гнезда их расположены на деревьях под самым окном. Они непрерывно копошатся там, залетают на балкон, садятся на подоконники, забираются в комнату.

Бесцеремонностью и нахальством индийскую ворону не превзойдет ни одна птица.

Марк Твен в своих воспоминаниях об Индии уделил ей немало внимания и отметил именно это качество: «Когда я сижу в одном углу балкона, вороны присаживаются на перила в другом и обсуждают мою персону; они придвигаются ко мне все ближе и ближе, пока не оказываются почти рядом; тут они и сидят и без всякого смущения болтают насчет моего костюма, моей прически, цвета лица, какой у меня может быть характер, какова профессия и каковы политические взгляды… Я криком гоню их прочь, они недолго кружат в воздухе, смеясь и издеваясь, потом опять присаживаются на перила и принимаются за старое».

Коридорный предупреждает, чтобы на столиках не оставляли часы, запонки, перстни и другие блестящие предметы. Недавно у одного постояльца ворона утащила даже золотую челюсть.

По поводу вороватости этих птиц хозяин гостиницы имеет свою теорию: многие домовладельцы собирают древесный сок, для чего надрезают кору деревьев и подвешивают глиняные горшки, куда этот сок стекает. Накопившаяся жидкость бродит и превращается в хмельную брагу. Птицы постоянно пьют ее и спьяну безобразничают. Как ни фантастично это объяснение, я готов с ним согласиться.

Индийская ворона весьма неприглядна с виду — значительно крупнее, чернее и уродливее нашей; у нее длиннее и тоньше ноги, длиннее клюв, ближе посажены любопытные, бегающие глазки.

Бесстрашие ее поразительно. Впрочем, в Индии многие птицы и животные не боятся людей. Что это — отсутствие защитной реакции, рефлекс, возникший вследствие того, что животных здесь не уничтожают? Очевидно, так.

Знакомство с городом начинаю с микробиологического института. Врачи-паразитологи показывают свою богато оснащенную оптическими приборами лабораторию. Под бинокулярной лупой вяло шевелит ногами переносчик филяриоза — комар кулекс фатиганс. Оглушенный парами эфира, он позирует муляжисту.

Кругом множество муляжей из воска, цветных нейлоновых ниток, прозрачных пленок.

В комнатах-холодильниках приятная прохлада, в вивариях, где содержатся лабораторные животные просторно и чисто.

В помывочной шумят машины, легко оправляясь с разнообразнейшим стеклом, — струи кипятка и мыльная пена моют банки, чашки, пробирки, а щетки протирают их, окатывают водой и передают для сушки.

Мы осматриваем коллекции музея института. Вдоть стен развешаны увеличенные фото комаров, москитов, клещей, схемы цикла развития ришты. В 1955 г. из 424 тысяч обследованных жителей штата ришта оказалась у 10 343. В том же году здесь зарегистрирован 1031 случай проказы. В селениях Малабара, в окрестностях Коимбатура встречалась фрамбезия.

В сводных таблицах приведены данные о смертности за период 1946–1955 гг. От холеры в штате погибло 107 060 человек, от чумы — 4956, оспы — 34 809, дизентерии и поносов — 36 922, лихорадок (включая малярию) — 1 036 526 человек. В те же годы от болезни легких умирало в среднем от 69 тысяч до 53,5 тысячи в год[6].

Я покидаю институт, напутствуемый просьбами начать обмен литературой. Несколько интересных снимков и коробка с комарами — первый взнос в счет будущих научных контактов.

Столицу штата, город с полуторамиллионным населением, мадрасцы считают и столицей всего юга Индии. Сопровождающий меня врач Бозе влюблен в свой город, великолепно его знает и с удовольствием показывает мне.

В центре Мадраса на огромной площади расположены древние индуистские храмы. Они окружают четырехугольный пул (водоем), к которому ведут пологие ступени каменной лестницы. В самом центре его возвышается небольшой храм с 12 колоннами. Чтобы добраться до него, надо идти погрузившись по пояс в воду. Пул густо зарос листьями лотоса, в нем кишат низшие ракообразные — циклопы, дафнии и другие планктонные животные.

Группа богомольцев бредет к храму. Их цель — обойти все четыре стены его и приложиться к каменным изваяниям. Несколько ребятишек купается в свободной от лотоса воде, взрослые тут же стирают белье.

Нет сомнений в том, что в пуле легко подхватить ришту: богомольцы считают воду «святой» и пьют ее, проглатывая с ней зараженных риштой циклопов.

В Мадрасе не прекращается амебная дизентерия. Она распространяется не только механическими переносчиками — комнатными мухами и тараканами, но передается и через грязную воду. Белье все тех же богомольцев, переболевших дизентерией, содержит цисты (дизентерийных амёб, окруженных тонкой оболочкой). Попав с грязной водой в желудок, возбудитель сбрасывает цисту, размножается в толстых кишках, изъязвляет их стенки и вызывает кровавый понос.

Пул насыщен и простейшими — жгутиковыми, поселяющимися в человеке и вызывающими различные грибковые заболевания.

— Почему бы, — спрашиваю я доктора Бозе, — не запретить сюда массовое паломничество, питье воды из пула, стирку белья в нем? Надо разъяснять людям в печати, брошюрах, листовках об угрожающем им заражении паразитами. Если по религиозным соображениям этого сделать нельзя, то надо хотя бы очистить пул от лотоса, спустить воду, заменить ее проточной, хлорированной.

— Может быть, кипяченой? — печально улыбается доктор. — Запретить паломничество к святыне нельзя. Сюда стекаются тысячи богомольцев. Каждый из них считает своим долгом подойти к изображению божеств. В мае здесь отмечается день рождения одного из них, в августе — другого, с 6 по 9 октября — снова праздник торжества добра над злом. В этот день, по традиции, Рама одержал победу над злым демоном Раваном. Около храма на костре сожгут его изображение. Представляете, что тут будет твориться? Разве после многовекового убеждения в том, что вода священна, как сами боги, можно поверить, что она — рассадник болезней?

Я тяжело вздыхаю. Не чересчур ли дорогой ценой платят индийцы за поклонение идолам?

— Надо говорить правду и, если она неприятна, произносить ее громче и чаще.

— За год в Мадрасе и во всем штате врачи прочитали 251 лекцию о предупреждении болезней, присутствовало 122 тысячи человек, но этого, конечно, недостаточно, — отвечает Бозе. — Почти невозможно принимать какие-либо энергичные меры по санитарной профилактике в стране, где существует обычай ежедневного омовения холодной водой (из любого водоема, да еще без мыла) с головы до ног. Кроме того, всякая быстро текущая вода считается чистой и пригодной для питья. Вода из священного водоема при храме тем более не может пугать жаждущего исцеления и он ее пьет. Во время эпидемий подобные обычаи приносят страшный вред.

Возле храма я увидел обнаженного по пояс мужчину с тюрбаном на голове. На бритом лице, туловище и руках вся кожа казалась татуированной, покрытой зигзагообразными линиями. Она напоминала собой ствол старого дерева с ободранной косой, на поверхность которого нанесен причудливый узор. Присмотревшись, я убедился, что кожа шелушится. Очевидно, вся эта мозаичная роспись нестерпимо чесалась, потому что ее обладатель яростно скреб пятернями грудь, бока и спину.

Передо мной был больной, страдающий тропическим гинее имбриката, или малабарским зудом. Это грибковое заболевание встречается на юге Индии, Цейлоне, Малайском архипелаге и в ряде других мест.

В тот же день вечером в госпитале врач показал мне еще одно грибковое заболевание, характерное для штата Мадрас, — мицетому, или мадуромикоз, мадурская стопа. Когда были сняты бинты и вата, я увидел изуродованную до неузнаваемости, увеличенную вдвое стопу, изрытую глубокими язвами и трещинами и покрытую сукровицей. Зрелище было поистине ужасным. Я попросил разрешения вымыть руки, хотя ими ни до чего не дотрагивался.

В соседней палате мы остановились у постели юноши, который мучался от семидневной лихорадки, встречающейся только в двух местах земного шара — Индии и Японии. Она распространена среди жителей деревень, расположенных в глухих лесах, где обитают полевые мыши вида микротус монтебеллон. Больной сильно ослаб. У него болела голова, отсутствовал аппетит, ныли мышцы, сильно увеличились железы.

Мальчика-подростка укусила крыса и ввела в рану возбудителя, вызывающего содоку. Он содержится в слизистой оболочке десен и языка, в слезах александрийской крысы. В месте укуса на ноге образовалась отечная, сильно воспаленная язва. Лимфатические сосуды казались красными тяжами. Чтобы приостановить распространение инфекции, они приняли на себя первый удар. Но возбудитель уже прорвался в кровь: на груди ясно обозначилась пурпурно-красная сыпь.

К счастью, высокая температура при содоку держится всего два-три дня, смертность не превышает 10 процентов случаев.

Последний пациент, привлекший наше внимание, страдал кеданской лихорадкой, или тзутзугамуши, болезнью, распространенной главным образом в Японии, но встречающейся также вдоль восточной прибрежной полосы Индии и Цейлона.

Возбудитель — риккетсиа ориенталис — передается летом или осенью при сборе ягод, кореньев, фруктов небольшими клещами, которые водятся на берегах рек. Передатчиками выступают самцы кровососущих личинок клещей из семейства краснотелок. Любопытно, что риккетсии не оставляют клеща на всем пути его развития — они присутствуют в яйцах, личинках, нимфах и во взрослых красно-телках. Попадают возбудители к ним от полевых мышей, крыс и других мелких животных. Болезнь протекает, как сыпной тиф, и сопровождается повышением температуры, высыпанием на коже, лихорадкой, упадком сил.

Назавтра продолжаем осмотр города. На самом берегу Бенгальского залива воздвигнут памятник труду. На четырехгранном пьедестале группа рабочих при помощи палок-рычагов сдвигает огромную каменную глыбу.

Тут же установлен и памятник Ганди. В развевающемся на ветру плаще, сильно ссутулив спину, он размашисто шагает по слегка приподнятому пласту земли на овальном постаменте. Фигура удачно передает стремительность и энергию Ганди.

Такси отвозит нас в старую часть города. Зеленые насаждения — кустарники, пальмы, фикус религиоза, манго, смоковницы — делают ее очень приятной.

Я слышал, что цветы Индии красивы, но не имеют запаха. Может быть, в другие месяцы года так оно и есть, но в мае воздух напоен благоуханием. Тонкий аромат жасмина, бальзаминов, белой туберозы и золотистой чампы кружит голову.

В узких улочках старого Мадраса вдет своя жизнь. Десятки людей несут на головах корзины с фруктами и овощами. С трудом пробиваются сквозь толпу груженные товаром рикши. Полуголый старик в розовой чалме зачем-то звенит колокольцами. Возможно, это дервиш. Прямо на панели парикмахер бреет клиента. Неподалеку остановился седой садху. Он о чем-то задумался.

Садху можно часто встретить на улицах города

К каменной ограде мечети лепятся шалаши из фанеры, рогожи и мешковины. Возле них толкутся ребятишки, женщины готовят на керосинках обед, стирают белье и тут же развешивают его.

На крытом рынке продают животных и птиц. В клетках выставлены красные и синие попугаи с желтыми полосками между клювом и крылом, дятел с золотистой спинкой. Рядом загон для индюшек, уток, кур, клетки с кроликами, корзины со щенками.

Отдельно помещены обезьяны. Среди них детеныши лемуров. Мордочки их старчески сморщены, большие глаза круглы, кожа обвисла.

Из зверинца попадаем в аллею лавчонок, где продаются граммофоны выпуска 1912 г., не действующие зонты, примусы, подсвечники, битая, но аккуратно скрепленная скобочками посуда, съеденные молью дорогие меха, заплесневевшие книги, старинные открытки, гвозди, замки, гайки, стоптанная обувь и другой, казалось бы, неходовой товар. Однако тут полно покупателей, они роются в хламе, прицениваются и что-то покупают.

Бродячие артисты исполняют какую-то сцену. Реакция зрителей свидетельствует о том, что они не остаются безразличными к изображаемому. По соседству дают представление кукольники.

Целые районы базара заняты жестянщиками. Ст непрерывного стука молотков здесь страшно шумно. Зато тихо в рядах с готовым платьем, где можно купить все — от грубошерстных фуфаек до модных костюмов и французских блузок с кружевами.

Тощий старик крутит допотопную шарманку. В мотиве, близком к нашей «Разлуке», не хватает отдельных звуков: вероятно, отсырели клапаны. Попугай за пару монеток предсказывает будущее.

Навстречу нам идет группа сикхов с черными бородами. Они не стригут волос ни на голове, ни на подбородке.

Попадаются раджастханцы, они тоже носят длинные волосы, собирая их в пучок на затылке.

Наше внимание привлекает большая толпа. Подходим поближе и становимся свидетелями интересного зрелища.

Индиец в тюрбане и красочном костюме, насыпав на разостланный половик битое бутылочное стекло с острыми краями, кладет на него в несколько слоев толстое ватное одеяло и забирается в него по грудь. Затем он делает знак шоферу грузовой машины. Двойные скаты передних и задних колес при гробовом молчании толпы медленно проезжают по завернутому в одеяло факиру. Через минуту он преспокойно поднимается и начинает собирать деньги. Публика поражена. Удивленные возгласы, вопросы — как он смог вынести на себе такую тяжесть?

— Спасла вера, — говорит факир, возводя глаза к небу и молитвенно складывая руки.

Бозе объясняет суть фокуса — в сложенное трубкой одеяло искусно запрятан лист из упругой стали. Шоферу ширина стального корсета известна, и он не должен ошибиться. За это ему дается часть заработка. Вот почему, оказывается, факир так ревностно охранял свое одеяло от любопытных.

Я заканчиваю, осмотр города в музее, носящем краеведческий характер. В нем экспонируются предметы старины, остатки архитектурных сооружений, детали культовых построек (обломки фигур танцующего Шивы, головы каких-то мифических существ, орнамент по мрамору, иногда очень сложный и красивый), а также животный и растительный мир штата.

В одной из витрин выставлено чучело удивительного обитателя Индийского океана — илистого прыгуна — периофтальмуса. Эта диковинная рыба всем своим поведением как бы напоминает о том далеком времени, когда обитатели водных пространств приспосабливались к жизни на суше.

Охотясь за насекомыми, прыгун время от времени вылезает из воды и при помощи мускулистых грудных плавников взбирается на прибрежные камни. Здесь он лежит по нескольку часов, иногда глубоко зарываясь в ил.

Повышенная влажность воздуха и развитое кожное дыхание рыбы позволяет ей подолгу находиться вне привычной среды.

Глаза у нее сдвинуты буквально на макушку и очень сближены, отчего кажутся непропорционально большими. Рот, открытый в виде буквы О, напоминает жабью пасть, а плавники — кошачьи лапы. Повстречав такое чудовище на дороге, да еще в сумерках, не мудрено принять его за оборотня.

Не меньший интерес вызвал у меня и другой экспонат — дюгонь, мордастый, с маленькими глазками, усатый, как морж, зверь, достигающий 3 метров в длину. Он — ближайший родич вымершей еще в середине XVIII в. морской коровы, впервые описанной русским ученым Г. Стеллером в 1741 г.

Это водное млекопитающее встречается преимущественно у берегов Индийского океана. Великолепный пловец, он абсолютно беспомощен на суше.

Дюгонь — единственное в мире животное, у которого сердце посредством глубокой борозды разделено как бы на два сердца. Подобное явление заставляет вспомнить о необъяснимом уродстве, наблюдающемся иногда у человека и обнаруживающемся у нежизнеспособных новорожденных. В таких случаях задерживается развитие мышечных пучков, общих для обоих желудочков, что приводит к раздвоению верхушки сердца. Иными словами, взрослый дюгонь довольствуется как бы зародышевым сердцем, давно отвергнутым в процессе эволюции млекопитающих.

Я иду в гостиницу пешком, чтобы в последний раз полюбоваться городом. Мое пребывание в Индии завершилось.

Ровно в полдень самолет частной индийской компании поднимается с мадрасского аэродрома и берет курс на юг. Нам предстоит пересечь неширокий Полкский пролив, отделяющий Индию от Цейлона. Весь перелет занимает обычно два-три часа.

Небо совершенно сливается с водой, и трудно понять, где кончается океан воздушный и начинается водный. По-мере приближения к Цейлону цвет воды меняется — постепенно она становится зеленой, потом синей и, наконец, васильково-голубой. Вдали возникают очертания острова Ланка[7].

На земном шаре есть места, названия которых утратили, если можно так выразиться, свой прямой, «географический», смысл и связываются либо с реальным историческим событием, либо с представлением о чем-то недосягаемо прекрасном. Кто, например, при имени «Ватерлоо» вспоминает о маленькой деревушке в Бельгии? Оно всегда ассоциируется со знаменитой битвой, трагически изменившей судьбу Наполеона и заключившей целый исторический этап в жизни Франции и Европы.

Цейлон с давних пор стал синонимом земного рая. Райский остров! — на этом определении сходились все путешественники, когда-либо побывавшие там.

Райская земля! Какой-то окажется она в действительности?

Храм в Канчипураме

Храм в Мадураи

ЦЕЙЛОН

В СТОЛИЦЕ

Подлетаем к Коломбо. Внизу расстилается гигантский ковер изумрудной зелени. С небольшой высоты хорошо видны невысокие горы, лилово-коричневые долины, серые, тонкие нити шоссе, красные крыши коттеджей.

Как ни странно, первое впечатление «невсамделишно-сти» создается от аэродрома. Среди немыслимого буйства природы тянется огромная полоса обнаженного асфальта. На голом поле выстроились самолеты многих стран мира.

Такси везет меня мимо неправдоподобно прекрасных парков и садов. Мимо магнолий в цвету, манго, высоких бананов, кустов декоративных растений, колоссальных клумб. Богатство красок, обилие оттенков, разнообразие форм и причудливость сочетаний просто ошеломляют.

В гостинице на Галле-роуд меня уже ждет представитель ВОЗ, доктор Эрнборг. Мы немедленно приступаем к изучению сводок с последними данными о вспышках малярии, намечаем пункты, которые нужно посетить, устанавливаем сроки. В деловой беседе я забывал обо всем, что не относилось непосредственно к цели моей поездки. Но стоило случайно взглянуть в окно, увидеть безбрежную синь океана, голубизну неба, пальмы — и я застывал на полуслове с открытым ртом.

Собеседник, видимо, отлично понимает мое состояние и терпеливо ждет, когда я снова смогу его слушать. Пришлось признаться, как не терпится мне посмотреть город и какой простодушно-детский восторг я испытываю при мысли, что нахожусь на Цейлоне.

С Эрнборгом мы подружились сразу. Образованный врач, веселый и приветливый человек, он, кроме того, отличался поразительной пунктуальностью и появлялся точно в назначенный час, без единой минуты опоздания. Работать с ним было истинным удовольствием. Каждое утро он заезжал за мной, и мы отправлялись по делам или просто бродить по городу. Лучшего гида, чем Эрнборг, представить трудно. Он знает массу вещей о жизни острова, его истории, природе и рассказывает мне об этой чудесной земле, на которой нас свел случай, подробно и проникновенно.

С веранды гостиницы открывается прекрасный вид на океан. Забиваюсь в закрытый плющом уголок и любуюсь закатом. По чуть темнеющей лазури неба плывут вереницы Зело-розовых облаков. Колоссальный огненный шар медленно перемещается к линии горизонта. Ярко-желтые и красные полосы постепенно заменяются лиловато-сиреневыми. Веера пальм, как черные аппликации, отчетливо выделяются на этом многоцветном фоне.

Неожиданно розоватый свет гаснет, океан чернеет, обла. ка закрывают место вечерней гибели солнца, затем багровеют, темнеют и вслед за ним погружаются в фиолетово-синюю мглу. Сейчас же на небе зажигаются звезды, крупные, искристые, похожие на драгоценные камни.