Помоги проекту - поделись книгой:
— Похоже на туляремию, — говорю я.
— В Индии ее нет, — улыбается Четти. — Тут что-то другое. Нужен лабораторный анализ крови. Возможно, это липома.
Он объясняет старику, что следует поехать в ближайший город к врачу. Больной пожимает плечами и смущенно улыбается. Четти сует ему деньги и долго внушает, что их надо потратить именно на лечение.
Мне показывают заболоченное место в низине, где раньше стояло много крестьянских домов и где свирепствовала малярия. Сейчас дома эти брошены, болота залиты нефтью, а село перенесено на более высокое место. Бригады маляриологов проводят лечение больных, систематически опрыскивают дома ДДТ. Малярия отступила, но другие болезни еще остались.
Мы обходим село, задерживаемся в домах, где есть больные. Четти, бывавший здесь не раз, знает их всех в лицо. Из походного чемоданчика он достает пакеты с лекарствами (таблетки, порошки и мази, полученные от ВОЗ) и раздает нуждающимся. Бесплатная помощь радует пациентов, и они сердечно благодарят своего доктора.
Среди жителей Типпура отыскиваем старых маляриков. Они очень довольны вниманием и еще более тем, что доктор привез гостя. Узнав, что я из Москвы, они почему-то отдают мне честь.
Прошу Четти перевести индийцам, что я приехал к ним от Министерства здравоохранения своей страны и Всемирной организации здравоохранения, призванной заботиться об их здоровье. Выслушав доктора, они жестами показывают на сердце и, сложив вместе ладони рук, прикладывают их к голове… Один из крестьян ведет меня к себе в дом и показывает самое ценное, что у него есть, — красивых, хотя и чересчур худых ребятишек. Глаза его горят счастьем и гордостью. К сожалению, больше ему нечем похвастаться, имущество его скудно, а жилище убого, хотя и опрятно.
Недалеко от села живут «неприкасаемые». Возле амбаров стоит тощий скот. Хозяин крытой соломой хижины встречает гостей на пороге, вопросительно смотрит на нас д довольно неохотно отвечает на приветствие. Заходим в дом и просим показать больных. Дети пугливо таращат глаза и жмутся к взрослым. Беру на руки карапуза и даю ему московский леденец. Мальчик показывает его родителям, те с интересом рассматривают и леденец и меня.
— Кто это? — спрашивает старик у Четти.
— Руси.
На суровых лицах появляются улыбки. Они жестами приглашают сесть.
Мне приходят на память поселки арабов в районе Амара, у реки Тигр. В 1944 г. там был установлен карантин из-за бубонной чумы. Иракские полицейские и английские солдаты неусыпно следили за тем, чтобы жители находились в строжайшей изоляции. Но тогда это длилось всего лишь месяц. Здесь же люди на протяжении веков жили в состоянии узаконенного карантина.
— Современная Индия, к счастью, борется с этим позорным явлением, — говорит Четти.
Мы прощаемся, пожимая тянущиеся к нам со всех сторон руки.
Следующий день начался неудачно. Возле небольшого городка непредвиденная остановка: лопнула шина, и мы вынуждены вернуться.
Вдоль улиц расположены бесчисленные лавочки, в которых торгуют овощами, фруктами, мануфактурой, кустарными изделиями из шелка, кожи и слоновой кости. В дешевых чайных, сидя на деревянных топчанах, посетители пьют чай, кофе, лимонад с кусочками льда.
Находим самый респектабельный в городе ресторан и заказываем обед. Мясо тут не подают из религиозных соображений, и все блюда вегетарианские. Мы едим рис с томатным соусом, лук, чилли, овощи («джинджер»), сильно сдобренные красным перцем. Затем нам приносят ароматный, слегка кисловатый фрукт гуайява, по виду напоминающий грушу. Он растет на вечнозеленом кустарнике из семейства миртовых. Заметив, с каким интересом я изучаю индийские блюда, Четти просит принести папайя — плод дынного дерева
Они сладки и приятны на вкус.
На десерт нам приносят круглое пирожное — «ладду».
— Взгляните, — обращаю я внимание Четти, — на всех столах в вазах искусственные цветы, а кругом в городе столько живых.
— Но ведь это ресторан для вегетарианцев, — отшучивается доктор, — чего доброго, могут съесть и цветы.
На маленькой сцене ресторана девушка исполняет старинный народный танец. Она гладко причесана, на затылке волосы собраны в пучок и схвачены зажимом в виде широкого полумесяца с радиально расходящимися лучами. В крыле носа — крупная жемчужина, в ушах-серьги, на шее множество бус, на запястьях браслеты. Красный камзол расшит золотыми и серебряными нитями.
Но самое примечательное — ее головной убор, конусообразное строение, высота которого достигает метра. Чего только на нем нет! Здесь чучела попугаев и каких-то других птиц, цветы, перья, гарус, бубенцы, бляхи.
Танцовщица двигается, наклоняется, поворачивается. Но башня на голове остается неизменно в вертикальном положении. Музыка и танец очень ритмичны. Публика восторженно аплодирует.
СНОВА В МАЙСУРЕ
По возвращении в столицу штата мы отправляемся посмотреть выставку гравированного хрусталя. На толстостенных сосудах и пластинах вытравлены глубокие рисунки.
На широкой, но невысокой вазе изображены две девушки, протянувшие руки к луне, рядом коровы. Это иллюстрация к известной сказке Жамкни Роя о веселом индийском боге Кришне. Он обещал пастушкам из Бриндавана прийти на праздник потанцевать. Но людей, устремившихся в лунную ночь к древним гробницам и храмам, так много, что бедные девушки не находят Кришну.
Интересна и пасторальная группа известного художника Фани Бусан. В тени манго индиец с бичом пасет коров. Бусан — уроженец Калькутты и образование получил в Шантиникетоне, основанной Тагором школе, а позже в университете. Темы его произведений обычно связаны с индийским фольклором. Он занимается также изготовлением кукол для детского театра. Последнее его увлечение — гравировка по хрусталю.
Художник Гопал Гхозе на поверхности цилиндрической вазы разместил группу обезьян.
Рама Махарана родом из Ориссы. Он изобразил на плоской хрустальной пластине весенний праздник Радхи и Кришны. Одаренный мастер кончил только сельскую школу, а затем работал в Нури по разрисовке шелковых тканей.
Мы переходим от одного произведения к другому и не перестаем восхищаться. Индия всегда славилась своим искусством, архитектурными памятниками, изделиями из кости, дерева, серебра, великолепными тканями, но в независимой стране таланты расцвели с новой силой. Ее резчики, художники и скульпторы, поэты и писатели, мастера росписи тканей, вышивальщики по парче и гравировщики по хрусталю завоевали известность во всем мире.
Четти не упускает случая показать мне парки, старинные памятники, заброшенные храмы.
Вот и теперь мы делаем большой крюк, чтобы осмотреть городок Серингапатам, расположенный на острове посреди реки Каверн. На придорожном указателе надпись: «Дорога к мечети Типпу Султана». Огромное здание е высоким круглым куполом и двумя минаретами видно издалека. Оставив машину на берегу, проходим мост и по-, падаем во двор. Здесь много богомольцев — молодых женщин в ярких одеждах, мужчин в белых костюмах, старух в черном. Я в своем европейском костюме выгляжу, вероятно, «белой вороной». Мне кажется, что встречные пугаются моего необычного вида и поспешно расступаются, чтобы не осквернить себя прикосновением к чужестранцу.
Людской поток вынес нас к самому входу в мечеть. Снимаем обувь и пробираемся в глубь полутемного зала. По стенам в два яруса размещены лоджии и балконы, опирающиеся на парные колонны. Колонны же различной величины поддерживают фигурные арки. Они инкрустированы, покрыты цветной глазурью или выложены кафельными плитками. Во дворе заросший тиной танк (пруд). Вода в нем считается священной, хотя содержит, наверно, немало возбудителей бациллярной и амебной дизентерии, циклопов, зараженных филяриями ришты.
На берегу Кавери в топкой грязи нежатся, отыскав прохладную тень, домашние буйволы с отведенными назад толстыми рогами. На широких черных полуоблысевших спинах животных примостились белоснежные цапли, добросовестно выклевывающие из их шерсти паразитов.
Птицы тут повсюду; в кустах, ветвях тика, в кронах пальм слышится их неумолчный гомон. Пройдя полсотни шагов, вспугиваем стайку куликов. Оперение их отличается от оперения птиц Подмосковья. Тем более не подходящими для этих мест кажутся задорно чирикающие воробьи.
Группа прачек-мужчин (дхоби) бьет перекрученное жгутом белье о камни, полощет его, выжимает и расстилает сушить под лучами жгучего солнца.
Немолодой уже разносчик воды истошным голосом кричит, предлагая свой товар. Мы отказываемся. Тогда так же громко он призывает купить у него бетель и сплевывает кроваво-красную слюну.
Четти просит его замолчать, объясняя, что иностранцу не нужны ни вода, ни бетель.
Водонос все же упорно идет за мной. Он делает страдальческое лицо и гладит рукой сильно запавший живот. Жест понятен, и я кладу в его ладонь монетку.
Километрах в двадцати от Майсура находится излюбленное место отдыха жителей города — Кришнараджасагар. С высокой каменной дамбы открывается вид на роскошный парк. Вдоль расположенных ступенями прудов тянутся ряды пирамидальных подстриженных деревьев. Здесь много тенистых аллей, фонтанов. По вечерам они подсвечиваются разноцветными неоновыми трубками, а в аллеях зажигаются гирлянды огней. Удивительно красивое зрелище. Мы бродим с Четти среди фонтанов, и я рассказываю ему о московском Парке культуры и отдыха.
Как-то знакомый индиец пригласил меня в свое бунгало в окрестностях Майсура. Строение без окон, но с широкими дверями и террасой окружают кусты жасмина, распространяющие одуряющий запах. Сразу же за домом виднеется изгородь из ребристых толстых кактусов с острыми иглами. Черные, будто вымазанные дегтем свиньи жалобно хрюкают за изгородью, не решаясь пройти сквозь широкие просветы между кактусами.
Мы сидим на небольшой тахте, застланной ковром, С дерева прямо на тахту сваливается богомол — насекомое величиной с палец взрослого человека. Словно недоумевая, он вращает головой с огромными фасетчатыми глазами. Я хотел было взять его, но меня остановил хозяин. Передние конечности богомола, поднятые, как руки молящегося мусульманина, вооружены острыми шипами, и внезапным стригущим движением он наносит глубокую ранку.
Крупный жук ударяется о стену и с силой шлепается на земляной пол. Минуту он лежит без движения, а потом быстро бежит и скрывается за кованным жестью сундуком, Я осведомился, не докучают ли насекомые хозяину.
— Мы их просто не замечаем, ведь они безобидны. Зато остерегаемся сороконожек, укус которых болезнен и опасен. Еще более тяжелы последствия укола скорпиона. Иногда в месте укола появляются большие водянистые пузыри. Когда они лопаются, ранка заполняется гноем. Может быть даже паралич конечностей. Опасность представляют и термиты: они кусают детей, грызут кожаные вещи, мебель, веревки, одежду.
В штате Майсур расположено несколько парков-заповедников, общая площадь их составляет более 15 тысяч квадратных километров. В них обитают дикие животные — слоны, тигры, пантеры, олени, антилопы — и растут ценные породы деревьев.
Нередко, возвращаясь из поездок затемно, мы останавливаем машину и прислушиваемся к звукам ночи. Можно различить тихий вой, рыдание шакалов, трескотню цикад, заунывное кваканье древесных лягушек, стрекотанье кузнечиков, уханье филина. Вдруг, как по команде, все замолкают; наступает тишина. Но ненадолго: каждый снова затягивает свою песню. В кустах громко ворошится птица, она хлопает крыльями и лает, словно собака. А вот звуки посолиднее — рык пантеры. Где-то мяукает кошка. Как она попала в джунгли? Может быть, дикая? Внезапно кто-то громко свистит, как Соловей-разбойник, ему отвечает сразу несколько свистунов.
Мы садимся в машину и, освещая фарами дорогу, мчимся дальше. В возбужденном мозгу все еще звучит ночная симфония. Становится грустно при мысли, что, вероятно, больше никогда не услышу ее.
(Вместе с Четти мы посетили медицинский колледж. Заведующий кафедрой профилактической и социальной гигиены профессор Б. Н. Лингарапо любезно принял нас и охотно рассказал о своей работе по предупреждению инфекционных болезней и борьбе с эпидемиями. Он дал высокую оценку трудам советского академика Е. Н. Павловского — автора теории природной очаговости трансмиссивных, т. е. передаваемых членистоногими, болезней.
Сущность этой теории заключается в том, что в природе всегда существовали и имеются сейчас (независимо от человека) болезни, поражающие диких животных. Передаются эти болезни от одного животного другому, как и их возбудители (ультравирусы, бактерии, спирохеты, грибки и различные простейшие организмы), кровососущими насекомыми и клещами. Если в необжитые места, где имеется природный очаг, попадает человек или домашнее животное, они становятся соучастниками очага и тоже заболевают. В Советском Союзе природная очаговость свойственна клещевому японскому и таежному энцефалитам, различным клещевым сыпнотифозным лихорадкам, среднеазиатскому клещевому возвратному тифу, пендинской язве, туляремии, бруцеллезу и др.
С академиком Е. Н. Павловским профессор Лингарапо познакомился во время торжественного вручения русскому ученому диплома об избрании его почетным членом Делийского университета. Профессор считает его одним из крупнейших современных паразитологов и был бы рад получить его новые труды.
— Теория природной очаговости, — говорит он, — вполне применима к некоторым болезням Индии. Так, она дает нам ключ к борьбе с гвинейским червем, вызывающим дракункулез, или ришту. В штате Мадрас, например, ежегодно регистрируют до 800 случаев ришты. Это заболевание, насколько мне известно, встречается и в восточных районах русского Туркестана?
— Это крайне устаревшие сведения. Дракункулез, гнездившийся веками в Старой Бухаре, Самарканде, Ташкенте и других районах Средней Азии, ликвидирован еще в тридцатые годы.
Кое-где в Индии еще применяется очень древний способ извлечения червя из подкожной клетчатки ноги. Обнаружив в лопнувших покровах язвы головной конец ришты, его с большой осторожностью наматывают на чистую палочку и прибинтовывают к ноге. Через два-три дня делают еще оборот и снова бинтуют. Проходит много времени, прежде чем весь червь окажется извлеченным.
Но так лечат только в глухой провинции. Современный хирург извлекает ришту под местной анестезией, глубоко вскрывая язву.
Я покидаю гостеприимный Майсур, от пребывания в котором у меня сохранится столько ярких и приятных воспоминаний. За рулем — Четти в расшитой золотом по бархату узбекской тюбетейке. Мой подарок пришелся ему по душе.
Мы едем в Кунур.
В ГОЛУБЫХ ГОРАХ
Нильгири в переводе означает «голубые горы». Они действительно, без всякого преувеличения, без всякой натяжки, голубые. Ближние цепи бирюзовые, дальние — голубые и синие, как наши васильки.
Своей необычной раскраской горы обязаны цвету порфиров и гнейсов, основных слагающих пород. Там, где эти древние выветрившиеся породы обнажены и открыты взору, они поражают глаз сочностью красок.
Сочетание яркой зелени листвы, резкого солнечного света, чистой голубизны неба и синевы гор создает редкое, неповторимое, ослепительное зрелище.
Нильгири славятся не только своей красотой и богатством растительного мира. Здесь обитают племена, тайны которых не разгаданы до сих пор.
На верхних плато живут тоды. На плодороднейших пастбищах, не уступающих альпийским лугам, они пасут своих богов — буйволов. Это единственное их божество дает все: молоко и мясо для еды, шерсть и кожу для одежды и жилищ. Больших деревень тоды не строят — по долине разбросаны одинокие домики, по форме напоминающие овальную бочку и крытые сухой травой. Вокруг них из крупных камней сделаны ограды. Мужчины племени высоки, стройны, красивы.
Несмотря на чистый воздух, здоровую пищу, на жизнь, лишенную каких-либо треволнений, тоды вымирают. В чем причина, никто не знает, как никто не знает, откуда они пришли. Некоторые этнографы полагают, что это потомки солдат Александра Македонского; другие, основываясь на языковой общности, — что это выходцы из древнего Вавилона.
В густых зарослях лесов обитают темнокожие, низкорослые люди, которых панически боятся южане. В наши дни, дни ракет и спутников, они твердо верят в колдовскую силу этих племен и страшатся их «дурного глаза».
Восточные и Западные Нильгири расходятся, словно два крыла, оставив между собой узкую долину. По ней проложено великолепное шоссе, идущее до самой южной оконечности полуострова — мыса Коморин.
На высоте 2 тысяч метров над уровнем океана лежит Кунур — чудеснейший город-курорт и центр чайного производства юга. В самые жаркие месяцы года здесь прохладно.
Тихий, необыкновенно зеленый, он был излюбленным местом отдыха англичан. И теперь сюда в жару съезжается индийская буржуазия.
Но нас в город привела не экзотика, не загадочные племена, не прозрачный воздух, а малярия.
В Тамилнаде за год выпадает от 1500 до 4 тысяч миллиметров осадков, температура в холодное время колеблется в пределах 3 до 20° тепла, в самое жаркое — от 13 до 24°. Поэтому растительность тут буйная. В рощах разместились пришельцы из Австралии — эвкалипты, на склонах гор — чайные плантации, ниже — леса из тика и сандалового дерева.
Кунур расположен в центре внутреннего плоскогорья Тамилнада, а внизу, на огромной равнине, простирающейся до Коимбатура, — нездоровые, заболоченные малярийные районы. Только в последние годы эти гиблые места стали пригодными для жилья. Шефство над ними взяли сразу два учреждения: ВОЗ и Микробиологический институт имени Пастера.
Директор его доктор Н. Веерарагхаван знакомит меня с работой института. Мы осматриваем цех по изготовлению противооспенной вакцины, прививочного материала против бешенства и многих других препаратов. В одной из лабораторий рядом с портретом Луи Пастера висит портрет русского врача В. Хавкина, имя которого носит микробиологический институт в Бомбее. В 1957 г. этот институт отметил 60-летие своего существования.
— Дела таких самоотверженных людей, как Хавкин, подлинных гуманистов, не забываются, — говорит доктор Веерарагхаван. — Он пользовался огромной популярностью среди индийцев при жизни, и до сих пор народ хранит благодарную память о нем.
В конце XIX в. В. Хавкин, тогда еще молодой ученый, работал в пастеровском институте в Париже. Он бился над получением противохолерной вакцины. Три года напряженного труда как будто принесли победу. Осталось только провести экспериментальное исследование — испытать действие препарата на человеке.
В 1892 г. ученый ввел вакцину себе под кожу. Результаты оказались положительными, и трое русских друзей врача проделали то же самое.
Индия, пережившая эпидемию холеры, приглашает русского доктора включиться в борьбу с этим опасным заболеванием. Хавкин соглашается и широко проводит вакцинацию населения. Было привито 42 тысячи человек. Заболеваемость среди них сократилась в четыре-семь раз. Резко упала и смертность заболевших холерой.
В 1896 г. Индию посещает новая беда — чума. Она поражает прежде всего кварталы бедноты портового Бомбея. Когда число жертв «черной смерти» достигло 100 тысяч в день, началась невообразимая паника. Люди бросились бежать из города, разнося пожар эпидемии по всей стране. Английские власти растерялись. И тут снова вспомнили о русском докторе.
В лаборатории Бомбея он изготовляет противочумную вакцину и опять испытывает ее на себе, вводит под кожу тройную дозу — десять кубиков жидкой сыворотки. Испытание прошло благополучно.
Десятки тысяч привитых противочумной вакциной спасены. В Бомбее, Карачи, Калькутте ее применяют с неизменным успехом. Препарат завоевывает все большее признание. Вот почему Бомбейский микробиологический институт носит имя В. Хавкина.
Доктор Веерарагхаван знакомит меня с маляриологами И. С. Карпентером и Б. Н. Моханом. Карпентер представляет меня своей жене-вьетнамке, говорящей только по-французски и по-вьетнамски. Она показывает мне свою любимицу — сиамскую кошку, к которой обращается по-французски. Собака же, привезенная доктором недавно из Лондона, откликается лишь на английскую речь.
Поделиться книгой: