Помоги проекту - поделись книгой:
Четти уверенно огибает выступы скал, но раздается громкий звук, и машину резко заносит. Крыло ее прижимается к горе, крошит отвесную скалу. Четти резко тормозит. Мы выскакиваем на дорогу.
— Что случилось? — кричу я.
— Лопнула передняя шина. Какая удача, что на левом колесе, — спокойно отвечает Четти.
— А если бы на правом? — спрашиваю я.
— Тогда вряд ли вы были бы в состоянии задавать мне вопросы! — отвечает он, роясь в багажнике.
Селение Махрдезваран Хилл лежит на высоте 1500 метров над океаном и лепится к стенам древнего индуистского монастыря. Вокруг, куда ни глянь, синеют острые вершины гор. Глубокий овраг разделяет улицы Махрдезварана; часть домов сбегает к оврагу по склонам холма, другая — стоит прямо на краю его.
Приезд врачей — большое событие в жизни глухой горной деревушки, и нас мгновенно окружает толпа. Каждый приглашает к себе, но мы приступаем к осмотру прямо на площади. Лаборанты разложили ящики со всем необходимым. Отовсюду несут и ведут больных детей. С них и начинаем.
Ребятишки доверчиво задирают рубашонки. Вздутые животы, увеличенная селезенка (у некоторых она занимает почти всю левую часть живота) — верный признак малярии. Микроскопическое исследование крови подтверждает это: обнаружены малярийные плазмодии.
Пятьдесят четыре случая заболевания только у детей! Четти в отчаянии.
— Я говорил, — кидается он к Рао, — что мы слишком долго здесь не были, вот результат.
— Одним своим присутствием мы малярии не уничтожаем, — отвечает Рао. — Видно, в последний раз плохо провели дезинсекцию, мало оставили ДДТ, медикаментов, а главное — недостаточно работали с людьми. Они, вероятно, сразу же забросили и опрыскивание и профилактику.
Рао говорит спокойно, но он явно огорчен и подавлен.
Вслед за детьми осматриваем взрослых. Многие мужчины почти голы: нельзя же считать одеждой узкую набедренную повязку. Они очень истощены, подкожная клетчатка выражена слабо, ребра можно сосчитать, лопатки торчат, как крылья. Особенно тонки ноги, они кажутся совершенно лишенными мышц. Кожа темно-коричневая, даже белки глаз чуть коричневатые.
Женщины также худощавы, на них надеты сари, верхняя часть которого слегка прикрывает грудь, спина и руки обнажены. Обуви тут не носят, только у нескольких человек я видел на ногах сандалии с петлей для большого пальца.
Возле жилищ, в тени крыш, прячется от солнца домашний скот. Рога животных выкрашены в ярко-красный, голубой или зеленый цвета. На них наконечники. Молочность коров невелика — три-четыре стакана в день, поэтому и вымя у них едва заметно. Наши козы куда производительнее.
По дороге мы встречали женщин, собиравших на шоссе листья, унесенные ветром. Это «ничейная» зелень. Трава на лугах и полянах принадлежит помещику, и кошение ее строго преследуется. Своих покосов у крестьян нет, они пасут скот на улице села.
K вечеру осмотр закончен. Мы зверски устали от напряжения и огорчения: такая вспышка малярии — для всех неожиданность.
Пока готовится ужин, я иду побродить по селению и теперь внимательно рассматриваю его дома. Они сложены из стволов нетесаных деревьев, обернутых тростниковыми матами, и крыты сухой соломой. Внутри темно, свет и воздух проникают сквозь щели под самой крышей. Двери всегда открыты. Глиняный пол подметен, на нем разостланы коврики, циновки. Посуда аккуратно расставлена по полкам. На шесте висит зыбка.
Питьевую воду жители деревни достают из глубокого колодца медным кувшином. Но есть и водоемы со стоячей водой, поросшие ряской, — благодатные места для малярийных комаров.
С утра следующего дня лаборанты начнут обрабатывать водоемы ДДТ. Не оставят они без внимания дома и дворы, все зальют спасительной струей раствора, уничтожающего не только насекомых, но и их личинки.
ХРАМ С КОБРАМИ
После ужина отправляемся осматривать индуистский храм возле Махрдезварана. Он очень старый — ему более 600 лет, но здание и толстые стены, окружающие его, сохранились полностью. Правда, в стенах зияют глубокие щели и выбоины, резные каменные ворота выщерблены, а колонны у главного входа потрескались. Кое-где вдоль карнизов торчит трава. Так выглядят наши старинные церквушки где-нибудь возле Пскова или Новгорода.
Храм — «дхармашала», он является пристанищем паломников. Здесь для них всегда имеются кельи, как номера в гостинице.
В храме шла служба. У входа старик монах продавал кокосовые орехи. Мои спутники купили по ореху, а Четти взял два и один передал мне. Оказывается, по обычаю, каждый входящий сюда должен принести его в дар богу.
С орехами в руках, словно со свечками, направляемся в большой, уходящий в глубину зал. Множество превосходно сохранившихся колонн образуют длинный, узкий коридор. Здесь темно, душно, пахнет ладаном, ромашками и еще чем-то, от чего сильно першит в горле и кружится голова.
Идем гуськом друг за другом, держась за стену. Впереди виден светлый квадрат — вход в святилище храма. Я первым переступаю его порог. Горит несколько свечек. Сквозь сизую пелену дыма, струящегося из мраморных кадильниц, различаю монаха, стоящего у огромной трехметровой статуи божества.
Поворачиваю голову, вздрагиваю и пячусь назад. Прямо на высоте моих глаз стоит «столбом» крупная кобра с широко раздутым капюшоном. Голова ее наклонена вперед, черные зрачки окружены светло-оранжевыми радужками, изо рта свисает тонкий, раздвоенный желтый язык. Злобное чудовище как бы пристально наблюдает за каждым моим движением Я бросаюсь в сторону, но тут меня караулит такой же полный ненависти взгляд второй кобры. Эта страшная, омерзительная пара, конечно, олицетворяла самые тяжкие грехи человека. Даже убедившись в том, что змеи бронзовые и, следовательно, не могут причинить зла, я не мог отделаться от чувства тревоги и душевного смятения.
Ко мне медленно приближается обнаженный по пояс монах
Оглядываюсь и никого не вижу рядом. Мне кажется, что я уже не выйду отсюда никогда, что эти прыгающие тени вот-вот подхватят меня и куда-то умчат. От духоты, нервного напряжения, страха почти теряю сознание, но беру себя в руки, отхожу в сторону и тут замечаю Четти.
Однако монах уже между нами, он наклоняется к липу Четти и мажет его ярко-фиолетовой краской. Я откидываюсь назад, натыкаюсь на одну из змей и чуть не падаю. Судорожно хватаю Четти за руку и тяну его к выходу.
Во дворе полной грудью вдыхаю свежий воздух, постепенно прихожу в себя. Вытираю платком пот и с удивлением замечаю, что платок и ладони рук запачканы ярко-лиловой краской. Когда монах ухитрился покрасить меня, я так и не вспомнил.
— Вот уж никак не ожидал от вас такой впечатлительности, — говорит Четти, обнимая меня.
— Я и сам поражен не меньше вас, но, признаюсь, плохо понимал, что со мной происходит. Такого тонко задуманного спектакля мне не приходилось видеть ни у нас в церквах, ни в католических соборах.
Что это — гипноз, отравление одуряющими запахами? Я, не страшащийся живых кобр, вдруг отчаянно испугался бронзовых подобий!
Что же должны испытывать, попадая в такой храм, люди более доверчивые, чем я, мистически настроенные?
— В Индии к подобным зрелищам привыкают с детства. Может быть, поэтому на нас они действуют не так, как на неискушенных европейцев.
Пока мы разговариваем, из храма выходит совершенно спокойная госпожа Нагарамнана. К счастью, она не была свидетелем моего смятения. С умилением разглядывает она барельефы, статуи, молитвенно складывает ладони и кланяется каменным богам.
К нам подходит местный житель. Тронув Четти за рукав, он доказывает на вершины гор. Там, словно при извержении вулкана, клубятся темно-синие облака.
— Скорее в машину! — кричит Четти. — Иначе отсюда не выбраться.
Бегом опускаемся в селение, прощаемся с жителями и остающимися здесь лаборантами.
Невероятно парит! В горах бушует гроза, слышны раскаты грома, сверкают молнии. Дождь, настигший нас, яростно стучит по стеклу машины.
Постепенно нас окутывает сплошной туман. Молнии сверкают совсем близко, и грохот грома заглушает шум мотора. Осторожно двигаясь, преодолеваем опасные повороты и спускаемся на равнину. Страх перед молниями выгоняет обитателей джунглей на дорогу. Свет фар время от времени выхватывает из темноты чьи-то глаза. Мы гадаем — чьи. Высоко на ветвях блестят глаза обезьян, а вот через шоссе пробежал шакал. Огромные, как фонари, глаза, висящие над дорогой, принадлежат, вероятно, буйволам или слонам. При нашем приближении они исчезают. Их владельцы свернули в мрачные джунгли.
Внизу дышится легче, уже видны звезды и дальние зарницы.
Май — праздник весны в Южной Индии называется «васантпанчами» (царь времен года). К нему обычно приурочивают свадьбы.
В небольшом селе, лежащем на нашем пути, мы случайно попадаем на свадьбу. Все жители, торжественные, нарядные, вышли на улицу. На полянке под звуки флейт и бубнов танцует молодежь. У юных танцоров в руках палки; движения сложны, но изящны и выразительны. Танец сопровождается песней, очень мажорной и необыкновенно ритмичной. Зрители дружно хлопают и иногда подхватывают мотив. Настроение у всех приподнятое. Нас окружают и не хотят отпускать. Только мрачное, в свинцовых тучах, небо заставляет этих гостеприимных людей согласиться, что нам пора ехать. Сни-то знают, как опасен ливень для тех, кто в пути.
Поздравляем молодоженов и желаем им счастья. Я дарю невесте матрешку, внутри которой спрятаны еще восемь таких же раскрашенных матрешек, и выражаю надежду, что детей у них будет не меньше. Под крики одобрения троекратно, по-русски, целую жениха и невесту, и мы отправляемся дальше.
От ливня в горах высохшая речушка превратилась в бурную реку. Вода проносит мимо нас кусты, вырванные с корнем деревья, смытые с берегов бревна. Приходится ждать, когда она спадет.
Четти тихо напевает гимн демократической молодежи, «Катюшу», индийские песни. Я подтягиваю. Но вот, заглушая наше мурлыканье, зазвучало красивое контральто. Это госпожа Нагарамнана поет протяжную грустную песню с многократно повторяющимся припевом. Ночью, у бурного потока она кажется особенно печальной.
Вскоре уровень воды начинает спадать. На помощь нам приходят местные крестьяне. Они отыскивают брод, измеряя глубину палками, и указывают, где безопаснее всего проехать. Вода бурлит, захлестывает машину. Кажется, что мы здесь застрянем. Но вокруг столько болельщиков, они так дружно подталкивают кузов с красным крестом, что мы в конце концов выбираемся на противоположный берег.
Вдали видны огни Майсура, и, когда мы въезжаем ® город, жизнь на его улицах кипит. Из ночных баров несется музыка, на тротуарах возле них прогуливается молодежь.
В МАЙСУРСКОМ ЗООПАРКЕ
Одна из достопримечательностей Майсура — зоопарк. В нем представлены и местные и привозные животные: слоны, буйволы, белые медведи, обезьяны, антилопы, газели, жирафы, змеи, крокодилы, жабы и ящерицы. Особенно много хищников: тигров, львов, леопардов, волков. Уроженцы тропиков чувствуют себя здесь превосходно: для них это почти естественная среда обитания.
Как правило, животные находятся в открытых вольерах. Свободы лишены только хищники и змеи. Да еще слоны почему-то прикованы цепями. Не для того ли, чтобы у них не появлялось желание смести все преграды и присоединиться к своим диким собратьям или одомашненным работягам?
Птицы порхают по деревьям, не зная никаких стеснений. (Огромные африканские страусы гордо несут на 1,5-метровой шее свои маленькие плоские головы. Тело их достигает 2 метров, вес — 75 килограммов. Черные перья на груди взъерошены и открывают голую роговую мозоль, тонкая шея тоже без перьев. Оттого страус напоминает чабана, накинувшего бараний тулуп на голое тело. Крыловые и хвостовые перья ослепительно белы и достойны того, чтобы украсить шляпу самой взыскательной модницы. Ноги птицы с тремя когтями — длинные и сильные, недаром быстротой бега она превосходит скаковую лошадь. В Африке на страусах возят почту, впрягая их в двухколесную тележку. Зрение у них чрезвычайно острое, обоняние и слух отличные, но они считаются глупыми и пугливыми.
Огромный жираф пытается дотянуться ртом с шестиметровой высоты до небольшой лужицы. Он расставил циркулем передние ноги и опустил длинную шею.
Безработные верблюды вопросительно смотрят на публику, как бы спрашивая, долго ли им еще томиться на такой жаре и без дела. Уроженец Мексики, южноамериканская лама, напротив, чувствует себя неплохо. Оттопыренная нижняя губа придает морде животного такое презрительное выражение, что фамильярничать с ним не хочется. Я даю ему жареные орехи.
Огненно-рыжие шерстяные мешки оказались орангутангами. Они сидят, сложив на животе руки и втянув голову в плечи, на лицах блестят умные, любопытные глаза. Их сосед шимпанзе закинул ногу на ногу и курит сигару, полученную от кого-то из публики. Под всеобщий хохот зрителей он манерно выпускает дым через нос и ногтем мизинца сбрасывает пепел.
Самое большое впечатление производят на меня летающие лисицы, близкие родичи летучих мышей. Их я увидел впервые, хотя читал о них много. Эти удивительные создания часами висят вниз головой на сучьях деревьев, поджидая наступления сумерек, чтобы начать охоту за насекомыми. В таком положении они плотно прижимают к груди длинные кости передних конечностей, соединенные между собой широкими перепонками, и иногда делают ими легкие движения, словно обмахивают себя веером. В полете лисицы зонтом расправляют конечности и вытягивают на тонкой шее уродливую голову, напоминающую голову сильно отощавшей кошки. Глядя на них, я понял, откуда в народной фантазии зародилось представление о кикиморах и вурдалаках.
На юге Индии летучие лисицы водятся не только в зоопарке. Здесь никого не удивляет дерево, сплошь увешанное этими животными, похожими на ведьм. Невидимые во тьме, днем они собираются вместе, как после ночного шабаша.
Вооружившись биноклем, я несколько часов подряд наблюдал за ними. На груди одной из самок я заметил детеныша, плотно прижавшегося к красновато-коричневой груди матери. Чтобы малыш не свалился, она нежно прижимала его к себе крылом. Инстинкт материнства в равной степени присущ и красивым и уродливым существам.
Странный внешний вид и ночной образ жизни летучих лисиц вызывают у людей совершенно неверные ассоциации. Очень немногие знают, что эти животные чистоплотны, сообразительны, быстро приручаются. Они легко приспосабливаются к условиям жизни в неволе и уже через несколько дней берут пищу из рук, позволяют себя гладить, — не делая никаких попыток кусаться, летают по комнате.
Лисицы никогда не натыкаются на оконные стекла, как это случается с находящимися в помещении птицами и насекомыми, и великолепно ориентируются в темноте. Ультразвуковые сигналы, посылаемые животным, предупреждают его об опасности. Тон этих коротких звуковых импульсов на несколько октав выше самой высокой ноты, которую способно воспринять человеческое ухо. Природные локаторы — тончайшие нервные волокна, пронизывающие ушные раковины и перепончатые крылья, — по точности во много раз превосходят приборы, изготовленные человеком.
Летучие лисицы уничтожают несметное число насекомых — вредителей лесов и полей, т. е. приносят пользу. Но они могут болеть бешенством, а следовательно, передавать это опасное заболевание домашним животным и человеку. В статистическом бюллетене, изданном в Мадрасе, сообщалось, что среди лиц, прививавшихся от бешенства в течение последних 50 лет, 777 было укушено лисицами.
Помимо них бешенство, как рассказал мне знакомый врач-индиец, передают кровососущие летучие мыши-вампиры. Они питаются кровью главным образом из-за железа и белков, содержащихся в ней. Действуют вампиры быстро и неслышно — зубами, похожими на острые стамески, молниеносно выдалбливают на коже продолговатую лунку и жадно лакают выступившую кровь. Количество выпитой крови нередко составляет четвертую часть веса самого животного. Потому-то сытая мышь летит низко, словно стелясь над землей, и забивается где-нибудь неподалеку в укромное место. Опасность для человека заключается не столько в потере крови, сколько в возможности заразиться бешенством, которое больная мышь передает обязательно.
В Южной Америке и на острове Тринидад отмечены эпидемии тяжелого паралича у рогатого скота и лошадей. Были и случаи заболевания людей, причем довольно часто со смертельным исходом. Виновниками оказались летучие мыши
Если летучие мыши скапливаются в большом числе в пещерах, облюбованных ими для гнездования, они заражают бешенством друг друга. Входить в такую пещеру опасно: вирус с пылью через слизистую оболочку проникает в легкие.
ПО ГОРОДАМ
И СЕЛЕНИЯМ ШТАТА
В шесть часов утра мы с Четти уже снова в дороге. Первый большой город на нашем пути — Бандипур (148 километров от Майсура). Его проезжаем без остановки. Во втором, Наньянгуре, задерживаемся, чтобы осмотреть всемирно-известный храм Срисрикантесварасвами.
Плоская, постепенно суживающаяся кверху башня отчетливо вырисовывается на фоне голубого неба. В фас она напоминает высокую трапецию, состоящую из семи рядов каменных и алебастровых фигур (боги, животные, цветы). Одну группу от другой отделяют маленькие, легкие, ажурные балкончики, тоже высеченные из камня.
Посередине храма громоздятся поставленные один на другой каменные выступы. В каждом — массивная дверь, сделанная из ценных пород дерева и густо украшенная резьбой.
Основание храма составляют три створа, каждый из которых поддерживается четырьмя мощными колоннами. Верх его похож на гребень, усыпанный драгоценными камнями.
В индийских храмах всегда поражает обилие орнаментальной скульптуры, покрывающей, как правило, сплошь все наружные стены.
Здесь обычно воспроизводятся сцены и образы индийской мифологии и религии, а также эпизоды подлинной истории. Эти стилизованные и в то же время реалистичные изображения выполнены удивительно тонко, со вкусом и с большим чувством меры. — Меня очень огорчало, что я не могу прочесть эту каменную летопись, понятную до конца любому индийцу.
Осмотр храма занял гораздо больше времени, чем мы предполагали. Дальше нельзя было терять ни минуты, и мы отправляемся на окраину города, где недавно были-отмечены новые случаи малярии.
Четти — желанный гость во всех домах. В одном из них мы находим туберкулезную больную. Сна лежит в темной комнате на полу, подложив под голову подушку. Во мраке различаю несколько бронзовых статуэток божеств. Советую родителям открыть окна и почаще выносить больную-на веранду.
— Бесполезные советы, Талызин, — шепчет мне Четти. — Они считают, что туберкулез — дурная болезнь, которой боги карают провинившихся. Ее скрывают от окружающих, а богов задабривают — молитвами.
Небольшой городок Белур поражает убожеством хижин, крайней антисанитарией в кварталах бедноты. Но тут же расположен роскошный храм, славящийся своей архитектурой. Высокая башня входных ворот сплошь покрыта тонкой резьбой. Она же обрамляет часто повторяющееся здесь изображение богини любви, красоты и благосостояния Лакшми. Подставки под различными фигурами — тоже густая вязь кружев из белого мраморовидного известняка.
Между рядами скульптур деловито снуют живые обезьяны. Они бесцеремонно прыгают по статуям, взбираются на самый верх, оставляя на лицах богов зловонные следы своего пребывания.
Свежих случаев малярии мы не обнаруживаем. В одном из домов прихрамывающий мужчина жалуется на боли в костях и показывает язвы на голени. Перед нами очень запущенный случай фрамбезии, или явса
На ранних стадиях, особенно в детском возрасте, заболевание может быть излечено одним-двумя вливаниями неосальварсана. В некоторых странах применение этого препарата позволило ликвидировать фрамбезию в короткий срок.
Да простит меня добрая богиня Лакшми, изображением которой только что любовался, если я сделаю чисто земной расчет, — курс вливаний неосальварсана стоит, вероятно, не более 25 рупий.
Денег, затраченных на изготовление скульптур белурсжого храма, хватило бы на лечебные препараты для больных фрамбезией, оспой и проказой, вместе взятых, по всей Индии. Но храм — дело прошлого. Однако и теперь содержимое его кассы за год с лихвой покроет стоимость необходимых лекарств.
На нашей карте обозначено, что жителей селения Тип-пур необходимо проверить на малярию. Здесь, как и всюду» за нами ходит толпа ребятишек. Ощупываем их селезенке и убеждаемся, что они в пределах нормы.
У одного старика сильно увеличены лимфатические железы возле уха.
Поделиться книгой: