По Индии и Цейлону

— Если вы предпочитаете крепкий, тогда нужно пить шакалий кофе.

— Шакалий? Это что ж, название сорта?

— Не совсем; впрочем, пожалуй! Шакалы такие же воры, как и обезьяны. В прошлом году они перетаскали у нас ремни, обувь, тряпки, одежду, кур, а однажды забрались в детскую комнату и поели всех резиновых и картонных кукол. Они часто совершают набеги на сады, огороды и плантации, поедая в большом количестве кофейные зерна. Плотная кожица препятствует разрушению и перевариванию зерен, они лишь пропитываются кишечным соком и становятся бурыми. Предприимчивые хозяева кафетериев и ресторанов скупают отмытые от примеси шакальих «погадков» зерна, сушат их, жарят и размалывают. Пребывание в кишечнике шакала напитку из них придает, по утверждению любителей, особенно приятный вкус и крепость.

В Индии мне рассказывали о многих способах приготовления кофе (например, с чесноком), но о «шакальем» я слышал впервые.

В комнатах полумрак и довольно прохладно. Спущенные до пола оконные шторы защищают от палящих лучей солнца, чуть слышно шумят электрические вентиляторы. В широкогорлых вазах благоухают срезанные цветы. На их стебельки наброшены тонкие колечки разноцветной бумаги.

Жена доктора не принимает участия в разговоре, она лишь внимательно следит за ходом беседы и приветливо улыбается. Дети, сначала стеснявшиеся посторонних, теперь освоились и с криком носятся по комнате. Не без удивления отмечаю, что у всех у них, даже у четырехлетнего малыша, густо подведены глаза. По мнению хозяина дома, подобная косметика на юге необходима: сурьма предохраняет от распространенных здесь глазных болезней.

Мы выходим на балкон полюбоваться закатом.

У нас такие яркие закаты бывают только после грозы. Облака сгущаются и распадаются, огненный шар скрывается за пальмовой рощей, и все окружающее постепенно приобретает иные краски: розовые цветы превращаются в кроваво-красные, синие плети глициний становятся сиреневыми, а листья деревьев — салатно-желтыми. Наконец наступает полная тьма, и небо покрывается звездами.

У девочки густо подведены глаза

К вечеру состоятельные индийцы любят менять туалеты. Мужчины надевают чистые «малмалы» (род узких длинных блуз из тонкого шелка), тюрбаны и деревянные сандалии с пуговицей, которую захватывают пальцами ног.

Женщины носят плотно облегающие шею и грудь вышитые золотом короткие корсажи, сари из атласа и множество украшений — браслеты на руках и ногах, колье с изумрудами и сапфирами, золотые часы. На пальцах ног — перстни, на шее и волосах — гирлянды из свежих цветов.

Все сидят на коврах и подушках, жуют бетель, курят трубку с длинным чубуком или индийские сигары.

После вечернего чая подруги хозяйки исполнили танец. Танцы катхакали на юге считаются классическими. Язык жестов в них строго подчинен определенным правилам. Позициями пальцев рук («мудра») в сочетании с различными жестами и позами танцовщик может выразить застенчивость, изобразить лотос на стебле, ливень и дождь, открытую пасть крокодила, показать преследование демона. Жесты помогают зрителям следить за развертыванием событий, за сюжетом. Знатоки улавливают самые тонкие нюансы выражения чувств исполнителя, я же без их помощи не мог разобраться в значении жестов и в конце концов махнул рукой и стал внимательно следить за всей группой танцующих.

Танцовщица

Танцоров сменили певцы, исполнявшие какую-то печальную песню. Пастушья свирель (дудка из тростника) и барабан вторили односложному, множество раз повторявшемуся мотиву.

Очень интересным оказался любительский оркестр. Его участники (домашние, соседи и гости), по-видимому, хорошо сыгрались. Инструменты представляли собой бамбуковые трубки разной толщины и длины, каждая из которых издавала одну-единственную ноту. Дирижер, зная возможности всех инструментов, вовлекал их всякий раз, как это требовалось. Почти невероятно, но мелодия передавалась с абсолютной точностью, и я не заметил ни одной ошибки. А ведь обнаружить их мне было бы не трудно: музыканты исполняли «Подмосковные вечера».

ПО СЛЕДАМ МАЛЯРИИ

Четти много времени проводит в лаборатории противомалярийной станции, расположенной на окраине Майсура, он тщательно готовится к совместной поездке по районам штата. Еще и еще раз проверяем сводки, изучаем последние сообщения о свежих случаях малярии, сопоставляем эти данные с прежними сведениями. Четти то и дело подходит К картам и схемам, развешанным по стенам небольшой комнаты.

— Вот тут, в этих местах, не так давно от малярии умирали сотни людей. Теперь, как видите, случаев со смертельным исходом почти нет, а больных — только несколько десятков.

— А здесь, — ом обводит указкой большой кружок на карте, — малярия исчезла. Еще года три, и мы уничтожим ее во всем штате!

— Очень хочется верить, дорогой друг, что будет так, — говорит вошедший в комнату Рао, — но, боюсь, три года слишком малый срок.

Реплика спокойного и сдержанного Рао вызывает у пылкого Четти бурную реакцию.

— Вы же лучше, чем кто-либо другой, знаете, каких успехов мы добились. Вспомните, что делалось вокруг Майсура, да и в самом Майсуре десять лет назад! В некоторых деревнях в иные дни лежали почти все жители. Ни одна эпидемия, даже самая страшная, не уносила столько жизней, сколько из года в год уносила малярия.

— Да, да, — соглашается Рао. — К счастью, мы не можем показать вам то, что было в прошлом.

— Да и не надо, — машу я рукой, — слишком тяжелые ассоциации. Три года действительно большой срок, и за это время можно сделать немало, особенно если за работу возьмутся такие энтузиасты, как вы.

В штате Майсур, судя по картам, много заболоченных районов.

— Ведь можно же осушить эти проклятые болота, — говорю я.

— Безусловно, но тогда вряд ли там можно будет сеять рис. Впрочем, мы поедем туда, и вы все увидите сами.

Горное село Махрдезваран Хилл в соседнем штате Мадрас (150 километров от города) — старый очаг малярии. Оттуда давно нет сведений, хорошо было бы начать нашу поездку именно с него. Выясняется, что май — самый подходящий месяц: в другое время года до села не добраться. Дорога туда идет через джунгли. В ряде мест ее пересекают ручьи и речушки. Не страшные сами по себе, они после дождя становятся абсолютно непроходимыми. До дождей в нашем распоряжении есть несколько дней, и мы решаем выехать незамедлительно.

— Вот и чудесно, — радуется Четти, — завтра утром и выедем.

Оперативность Четти можно сравнить разве только с его пылкостью. Уже с вечера было подготовлено все — и машина, и ящики с микроскопом, красками, реактивами и медикаментами.

Ранним утром, когда весь город еще спит, машина с красным крестом покидает Майсур. Кроме Четти, Рао и лаборантов с нами едет госпожа К. Нагарамнана — член майсурского муниципалитета.

В пригороде мчимся по отличному шоссе, обсаженному необыкновенными деревьями с красными цветами. У нас нет растений, даже отдаленно напоминающих эти, оттого, быть может, они производят ошеломляющее впечатление. Представьте себе аллею деревьев, кроны которых словно охвачены ярким пламенем. На ветровом стекле вспыхивают красные отблески. В перспективе образуется стена сплошного огня, и кажется, что мы проносимся сквозь пламя костров.

— Мы не сгорим в этом пламени, доктор? — спрашиваю Четти.

— О, нет. Это всего лишь спотодеа бомбакс (огненная акация). Вот я видел людей, ступавших по раскаленным углям босыми ногами, — это зрелище поинтереснее. Здесь, на юге, есть секта огнепоклонников. В определенный день (неясно, почему именно его выбирают из прочих дней года) целая группа людей босиком идет по дорожке, выложенной раскаленными углями.

Обычно об этом узнают заранее, и собирается огромная толпа зрителей, съезжается множество туристов, особенно врачей, репортеров, кинооператоров.

Самое любопытное — никаких ожогов, в этом я убеждался не раз. Не бывает даже обычной красноты. Ничего, как будто человек прошел по мягкой траве.

— Вероятно, тут есть какой-то секрет?

— Возможно. Но в течение столетий никто так и не разгадал его, а уж кто только за это не брался. Точно известно лишь одно — испытанию огнем предшествует длительная психологическая подготовка: песни и молитвы в течение месяца. А потом по знаку жреца члены секты один за другим, твердо ступая босыми ногами по пылающим углям, проходят 5–10 метров. Если это фокус, то, конечно, удивительный.

— Может быть, объяснение надо искать в том, что подошвы ног влажны от пота и влага, испаряясь, образует нечто вроде защитной оболочки вокруг ступни. Суют же мокрую руку в огонь.

— Да, на какие-то доли секунды, здесь же это продолжается две-три минуты.

— Не мажут ли они ступни жароустойчивой мазью, состав которой неизвестен?

— По-моему ничего сверхъестественного, — вмешивается в разговор Рао. — За несколько дней до испытания все участники его подолгу вымачивают стопы ног в морской воде, настоенной на специальных травах, кожа дубеет, становится грубой, морщинистой. Разумеется, большую роль играет и психологический фактор.

— Нет, тут что-то другое, — сомневается Четти. — Я сам видел, как охотники повторить эксперимент выходили прямо из толпы и тоже не получали ожогов. А знаете вы что-нибудь об учении йогов?

— К сожалению, очень мало, — признаюсь я. — Читал, что оно существует с глубокой древности, что среди его приверженцев и проповедников было много философов, просветителей и даже врачей. Однако те йоги, которых мне довелось встретить на улицах Дели да и здесь в Майсуре, не похожи ни на философов, ни на ученых. Они скорее напоминают нищих и бродяг по призванию, зарабатывающих. на хлеб насущный либо демонстрацией физических уродств, либо откровенным шарлатанством. У нас в свое время было много таких «йогов» на церковных папертях. Наверно, я слишком резок в своих оценках, но они сложились на основании того, что я видел. В Москве в последние годы многие заинтересовались гимнастикой йогов, особенно дыхательной. Впрочем увлечение это постепенно прошло. Видимо, занятие обычным спортом дает результаты не хуже. К упражнениям йогов надо привыкать смолоду. Стояние на голове без привычки и соответствующей тренировки нередко приводит к кровоизлиянию и даже смерти.

Вероятно, я все-таки плохо знаком с вопросом, ведь широко известно, что йоги могут творить чудеса в буквальном смысле слова.

Йог — человек «без костей»

Мои спутники, как выясняется, настроены тоже довольно скептически, хотя о чудесах говорят весьма охотно. Вот, например, что рассказал один из лаборантов.

— В Мадрасе, на берегу Бенгальского залива, уже немолодой йог и его помощник-мальчик вырыли в песке глубокую яму и обложили ее камнями. Старик лег в нее, а мальчик засыпал яму песком. Вокруг собралась большая толпа туристов. Ровно час — все следили по часам — йог оставался в «могиле», потом мальчик разрыл песок и помог встать живому «покойнику». В чашку со всех сторон посыпались монеты. Зрители не скрывали своего изумления. Однако, немного опомнившись, стали восстанавливать подробности: во всем этом было что-то сомнительное. Прежде всего мужчина сам рыл яму (мальчик только относил песок), сам обкладывал ее крупными камнями. В «могилу» он взял бутылку с водой и полотенце, и, когда ложился на дно, рука с зажатой в ней бутылкой находилась около лица. Голову и руку сам накрыл полотенцем. Может быть, он быстрым движением вытаскивал из бутылки пробку, выливал воду, приставлял к заранее сделанному между камнями отверстию горлышко бутылки, а ртом прижимался ко дну ее, в котором была вторая пробка, тоже вытащенная им. Воздух через щели между камнями проникал в бутылку в количестве, достаточном для дыхания. Возможно, фокус заключался в чем-то ином, чего мы не сумели разгадать.

Рассказывали и о другом чуде — человек ложился на доску, утыканную сотней гвоздей острием кверху. Кто знает, может, это простой закон физики — множество точек приложения. Но, конечно, без привычки проспать ночь на такой постели трудновато.

— Вот чему я сам был свидетелем и могу поклясться, что так оно и происходило, — послышался голос из глубины машины, где сидел второй лаборант. — Факир саблей отрезал себе голову и, хотя из шеи у него хлестала кровь, сам относил ее на стол. Голова открывала и закрывала глаза, улыбалась, говорила. Затем он приставлял ее к шее, и она мгновенно прирастала.

— Тут, — решил Четти, — массовый гипноз. Ведь проделывает же факир такой фокус: ставит вертикально веревку, поднимается по ней метра на два и спускается вниз. Между прочим, он в этот момент следит за тем, чтобы состав зрителей не менялся, чтобы присутствовали только те, кому он нарисовал в деталях предстоящее зрелище. Толпа стоит, задрав головы, и ахает от изумления, а факир преспокойно сидит на циновке и рассказывает окружающим, что они должны увидеть.

Разговор неожиданно прерывается; мы въезжаем в рощу манговых деревьев.

— А вот это, бесспорно, чудо — чудо, сотворенное природой, — восклицает Нагарамнана. — Посмотрите, какая прелесть.

Огромные густые шапки ланцетовидных чуть синеватых листьев прячут в своих ветвях желтовато-зеленые, золотистые плоды. Сочетание красок совершенно необычно, и вся картина оставляет впечатление чего-то неповторимо прекрасного.

— Плоды манго по форме напоминают не то грушу, не то маленькую уродливую дыньку, а по вкусу — абрикос с хреном и чуть пахнут скипидаром, — шутит Нагарамнана. — Я читала, что когда-то на островах Индонезии, а может быть, в Бирме, между отдельными племенами велись кровопролитные войны за право обладать урожаем манго. Это не только вкусный плод, но, по-видимому, и великолепный стимулятор бодрости и долголетия, чем схож с женьшенем.

Я собрался было купить у мальчишки несколько плодов, чтобы съесть их вечером, но Нагарамнана предупредила меня, что через час они развалятся.

— Лучше возьмите вот это, — говорит она, передавая мне сорванный тут же коричневый огурец, внутри которого скрыты бобовидные семена какао.

Огромные яркие бабочки дополняют неправдоподобие манговой рощи. К сожалению, они почти недосягаемы, так как держатся на высоте пяти-восьми метров. Они летят, как птицы, прямо и быстро, иногда опускаются ниже и с силой ударяются о ветровое стекло. Я высовываюсь из машины, всматриваясь, не упала ли покалеченная красавица на асфальт, но Четти ведет машину на огромной скорости.

Мы забираемся в самую гущу джунглей, и в этот момент на дорогу выбегает несколько крестьян в тюрбанах и белых юбочках. Они машут руками, прося остановить машину.

Через шоссе только что прошло стадо диких слонов. Решаем их догнать и бежим вместе с крестьянами по узкой тропинке. Слонов не видно, но МЫ натыкаемся на оторопевшего от испуга кролика.

Непонятно, как и для чего в моих руках оказалась палка. Вероятно, вся моя воинственность моментально исчезла бы, будь поблизости хоть один слон.

— Тут полно змей, — предупреждает Четти, едва переводя дух. — Особенно страшна черношеяя кобра, она не только кусается, но еще и плюется. Выдыхаемый ею воздух, насыщенный капельками яда, стекающими из каналов зубов, вырывается из ее пасти с большой силой и настигает жертву на расстоянии полутора — трех метров. При этом кобра с поразительной меткостью направляет смертоносную струю в самое уязвимое место — прямо в глаза. Чтобы попасть в глаза человека, она поднимает переднюю треть тела, откидывает голову назад и выпускает, словно из шприца, две тонкие струйки яда. Попадая на слизистую оболочку, яд быстро всасывается и причиняет страшную боль. Если не принять немедленных мер, может наступить слепота. Укус этой змеи тоже опасен — вызывает тяжелый паралич и смерть.

Четти и не представляет себе, как заинтересовал меня его рассказ, и, когда мы снова едем, я не свожу глаз с обочин шоссе: мне чудится черношеяя кобра, и я в любую минуту готов схватить его за плечо.

Но вот остановка: перегрелся мотор. Мы выходим поразмяться.

Джунгли похожи на театральные декорации, тут растут пальмы, бамбук, колючий кустарник. С толстых стволов хлебного дерева свисают гигантские гроздья огромных плодов. У его подножия виднеются лиловые колокольчики. Между деревьями мелькают макаки-лапундры. Обезьяны при моем приближении мгновенно исчезают, проворно карабкаются к самым вершинам. Спрятавшись в зелени, они с любопытством наблюдают, как я ворочаю камни, отыскивая под ними змей. Змей не было, но зато во множестве попадались жуки и термиты! Часто из-под камней и пней выскакивали юркие ящерицы. Я забыл о времени, и только нетерпеливый окрик с шоссе заставил меня вернуться.

— Хорошо, что все в порядке, — говорит Четти, помогая мне взобраться на полотно шоссе. — Ведь именно в этих местах водятся проклятые кобры. Дня три назад, когда я проезжал здесь, змея укусила сборщика плодов хлебного дерева. Бедняга скончался по дороге в больницу.

— Все-таки досадно, я так и не поймал ни одной змеи сегодня.

— Да, да, — кивал головой Четти, совершенно не разделявший моего энтузиазма, — действительно хорошо, что мы не повстречали их!

В селе, мимо которого мы проезжаем, нам попадается человек с явными признаками проказы. Лицо его покрыто узлами, мелкими волдырями и язвочками, брови и ресницы выпали, нос сильно утолщен, щеки одутловаты. В медицине такое лицо имеет название фациес леонина — «морда льва», или «львиная маска».

Больной работал в огороде, принадлежащем лепрозорию, и теперь возвращался домой. На наш вопрос о здоровье ответил, что чувствует себя неважно: в сезон дождей обычно наступает ухудшение. Он показал нам рецепты[4].

Проказа, или лепра, распространена не только в Индии, но и в соседних с ней странах — Бирме, Индонезии, на Филиппинах. Возбудитель микобактериум лепре — не образующая спор бацилла. Заражение происходит при контакте с другим лепрозным больным через слизистую оболочку носа, являющуюся главными «входными воротами». Однако вызвать заболевание у лабораторных животных пока не удалось.

Инкубационный период может быть очень длительным и тянется иногда до 30 лет. Чаще всего проказой заболевают дети и юноши от 16 до 20 лет, причем больных мужчин в два раза больше, чем женщин.

Здесь распространена либо узловая форма лепры, либо неврозная, или сыпно-анестетическая. Нередко у одного и того же больного бывают сразу обе формы — так называемая смешанная нодулярно-неврозная лепра. Начинается проказа с потери чувствительности кожи, сыпи и узелков, потом выступают пятна, волдыри-папулы, язвы, отекают руки. При неврозной форме отваливаются пальцы, появляются незаживающие трофические язвы на стопе, по ходу локтевого нерва предплечья. Ушные раковины заметно увеличиваются, становятся вялыми. В Сибири мне показывали больного, у которого из сильно увеличенной мочки можно было, как из властелина, лепить различные фигурки. У другого были невероятно искривлены, «перевиты» пальцы и кости предплечья.

В Индии я увидел больных с провалившимися носами и ослепших на оба глаза.

Трагичное зрелище! Но трагично и положение врача, беспомощного перед таким издевательством природы над самым совершенным своим творением.

Четти говорит с прокаженным на языке каннада, но по тону и жестам я догадываюсь, что он старается успокоить человека и вселить надежду на успех лечения. На прощание доктор похлопывает лепрозного по плечу.

— А вы не боитесь контактного заражения, — спрашиваю я, когда мы садимся в машину.

— Нет. Лепрой, как и волчанкой, заболевает далеко не каждый. Для этого необходимо длительное и тесное общение с больным; нужно, чтобы выделения из язв больного попали на слизистую оболочку носа, рта или в открытую ранку на теле. Помимо этого требуются какие-то дополнительные условия, а главное — отсутствие врожденной невосприимчивости что ли. На протяжении двух десятков лет я перетрогал множество лепрозных с открытыми язвами и узлами и, как видите, ничего — здоров. Я настолько уверен в невосприимчивости к лепре моих близких и своей собственной, что дома держал прислугу из прокаженных. Няньки, растившие моих детей, числились лепрозными больными.

— Вы смелый человек, доктор. Я в первый раз слышу о естественной невосприимчивости к проказе. Хотя это весьма вероятно. Быть может, у человечества выработалась внутренняя защита от этой древнейшей болезни. Иначе она унесла бы миллионы жизней, подобно оспе, чуме или холере.

— А вот к малярии такой врожденной невосприимчивости нет, пожалуй, ни у одного человека. Даже Александр Великий погиб от тропической лихорадки. Он, перед кем склонилось полмира, пал жертвой крошечного комара.

— Правда, что Александр подхватил малярию где-то здесь, в окрестностях Майсура?

— Вряд ли. Он не был на юге. Да и так ли важно знать, где именно он заболел, гораздо существеннее тот факт, что уже тогда малярия косила людей без разбора и продолжает косить их до сих пор.

Для Четти борьба с малярией — цель жизни.

Только что на моих глазах он хлопал по плечу прокаженного, знает о проказе, быть может, больше, чем кто-либо в Индии, но она не страшит его. Ему известно, что в любой момент, в любом месте страны может вспыхнуть-эпидемия чумы, холеры, оспы, но и это его не пугает. Малярия, по его мнению, самый страшный бич. Она изматывает, ослабляет человека и, следовательно, подготавливает почву для других недугов. Главное же — это ее массовость, способность быстро распространяться.

Одержимость, «личная ненависть» врачей к болезни — верный залог того, что она будет уничтожена.

Бесчисленные остановки в пути, которые Четти делал по моей просьбе, задержали нас весьма основательно. И теперь мы мчимся с недозволенной скоростью.

Узкая извилистая дорога ведет на крутую гору. Слева — широкий каменный карниз, справа — пропасть, туда лучше не заглядывать.