Помоги проекту - поделись книгой:
Впрочем, прекрасные страдалицы у него тоже очень выразительно страдают:
Играй, свирепый Рок, ты бедностью моею!»/Писал Сумароков очень быстро: комедию «Тресотиниус» настрочил за сутки – начал «12 генваря 1750 года», окончил «13 генваря». В комедиях старательно сводил счеты со своими врагами в жизни и в литературе – так, в «Тресотиниусе» вывел в образе ученого педанта Тресотиниуса, озабоченного тем, как писать букву «т» – об одной ноге или о трех, – своего вечного противника Тредиаковского.
Он постоянно был глубоко погружен в литературную борьбу. В 1748 году, через тринадцать лет после выхода в свет трактата Тредиаковского, он издал брошюру «Две эпистолы Александра Сумарокова. В первой предлагается о русском языке, а во второй о стихотворстве» – своего рода попытку создать аналог знаменитого трактата Буало на русском языке – а может быть, и стать русским Буало. В трактате он говорит о том, как важно стихотворцу владеть родным языком, преподносит ему правила классицизма и завершает эпистолу прекрасной сентенцией:
Сумароков и сам был «способен ко всему»: он оставил образцы едва ли не всех существовавших в литературе XVIII века жанров – но если рондо и сонеты он писал, скорее, для эксперимента, если писание од составляло непременную обязанность всякого стихотворца – то душа его тянулась, несомненно, к песням и басням. Он стал первым русским баснописцем, заложившим саму традицию русской басни, и первым крупным лириком. Его любовные песни пели все сословия (музыку для них специально не писали – исполняли на мотивы модных менуэтов). На сегодняшний взгляд кажется, что от тяжеловесной любовной лирики Тредиаковского эти живые стихи отстоят не на два десятка лет, а как минимум на полстолетия:
Он искренне стремился писать просто и ясно – и хотя творения его не свободны вполне от нагромождения мифологических образов, он сам резонно замечал в эпистоле о стихотворстве:
И советовал стихотворцам вместо того, чтобы говорить возлюбленной «Прости, моя Венера, / Хоть всех собрать богинь, тебя прекрасней нет» – просто сказать:
Сумароков был убежден, что русскому языку все подвластно, однако стихотворец не всем может пользоваться. В первой эпистоле он предостерегал против избыточного употребления церковнославянизмов:
В своих лингвистических сочинениях (например, «О истреблении чужих слов из Русского языка») он боролся с ненужными варваризмами: зачем говорить «аманта», когда можно сказать «любовница»? вместо «страсть» – «пассия», вместо «насмехаться» – «мокероваться», а вместо «переписка» – «корреспонденция»? И приводил смешные примеры: «Я в дистракции и дезеспере; Аманта моя зделала мне инфиделите; а я а ку сюр против риваля своево буду реванжироваться», – комментируя: «Что скажет потомство!»
При этом удивительно его полное поэтическое бесчувствие там, где он полемизирует с Ломоносовым, вменяя ему в вину и звукопись, и метафоры («Критика на оду»): «Молчите, пламенные звуки. Пламенных звуков нет, а есть звуки, которые с пламенем бывают… Се хощет лира восхищенна. Говорится: разум восхищенный, дух восхищенный, а слово восхищенная лира равно так слышится, как восхищенная скрипица, восхищенная труба и прочее… Сомненный их шатался путь. Они на пути шатались, а не путь шатался. Дорога никогда не шатается, но шатается то, что стоит или ходит, а что лежит, то не шатается никогда…» – так он придирается буквально к каждой строфе, к каждой строке, к каждой метафоре. Он даже написал пародии на Ломоносова – «Три оды вздорных», где все бурлит, извергается и бушует:
Сам Сумароков не любил риторических красот, мифологических фигур, аллегорий – вообще никаких пышностей, и писать старался, если опираться на ломоносовскую теорию трех штилей, средним штилем. Эта заложенная им традиция тоже вскоре получит свое продолжение.
Чтоб каждый из них стал человеком
Пожалуй, следующим выдающимся поколением в XVIII века были рожденные в сороковых годах Денис Фонвизин, Николай Новиков, Гаврила Державин. На деятельности Николая Новикова, замечательного просветителя, издателя, книгораспространителя мы не имеем возможности подробно остановиться. Руководствуясь принятыми близко к сердцу масонскими идеалами, он искренне старался служить Просвещению: открыл два училища, создал систему книгоиздания и книгораспространения, которая обслуживала всю страну, открывал школы, организовывал помощь голодным, строил для крестьян в своем имении кирпичные дома, которые сохранились до сих пор. В конце концов типография Новикова была закрыта, на книги наложен запрет, а он сам арестован как масон и четыре года провел в Шлиссельбургской крепости; освободили его только при императоре Павле I.
Масонство – мистическое и духовное движение, широко распространившееся в Европе в XVIII веке. Масоны (от фр. franc-maçon – вольный каменщик) пользовались символикой, связанной со строительством (циркуль, мастерок и т. п.), – возможно, потому, что общества возникли из профессиональных артелей строителей. Масонство было изначально направлено на самосовершенствование и благотворительность. Масон должен возрастать в постижении себя, окружающих и Бога. Движение существует в виде сети тайных обществ, которые называются ложами. В обществах принято множество ритуалов, их члены связаны особыми клятвами. Многие видные писатели и просветители XVIII века – и в России, и за рубежом – принадлежали к масонам, входили в те или иные масонские ложи. Масоны верили в общественную пользу, общественное благо. Императрица Екатерина II считала, что масоны распространяют вредные идеи вольномыслия; во время ее правления масонские ложи были закрыты, а многие видные масоны арестованы. Существует множество конспирологических версий о масонах, составляющих тайное мировое правительство.
Пушкин писал о масонах XVIII века в своей статье «Александр Радищев»: «Мы еще застали несколько стариков, принадлежавших этому полуполитическому, полурелигиозному обществу. Странная смесь мистической набожности и философского вольнодумства, бескорыстная любовь к просвещению, практическая филантропия ярко отличали их от поколения, которому они принадлежали».
В 1769 году Новиков стал издателем сатирического журнала «Трутень» – явно намекая на вовсе не сатирическую «Трудолюбивую пчелу», которую десятилетием раньше издавал Сумароков. «Трудолюбивая пчела» вовсе не была благостной – ее и закрыли, весьма вероятно, за ее критическое направление – но если жало «Пчелы» было направлено на литературных врагов Сумарокова (он публиковал в журнале свои лингвистические сочинения, возражения Ломоносову, критику романов) – то «Трутень» был журналом остросоциальным. Он говорил о социальной несправедливости, о крепостном праве, о взяточничестве чиновников, о злоупотреблениях помещиков своей властью над людьми. Тема социального неравенства и бесчеловечного отношения одних людей к другим все громче начинала звучать и в литературе.
Может быть, самым громким здесь был голос драматурга Дениса Фонвизина, который начинал свой путь в театре с попытки противопоставления своих литературных опытов сумароковским. Совсем молодым он даже пародийно передразнивал Сумарокова, говорил его голосом. Он старался дать русскому театру русские, а не переводные пьесы – или хотя бы адаптировать иностранные так, чтобы они походили на русские (так он переиначил пьесу Грессе «Сидней», которую назвал «Корион» – и даже ввел туда слугу по имени Андрей, который говорит, прицокивая, как в северно-русских говорах).
Первой по-настоящему национальной комедией стала его пьеса «Бригадир». В ее основе лежала иностранная комедия, но герои ее получились русскими, очень живыми и узнаваемыми – особенно трогательная и глуповатая бригадирша. По свидетельству Николая Новикова, «Н. И. Панин сказал Фонвизину: “Бригадирша ваша всем родня; никто сказать не может, что такую же Акулину Тимофеевну не имеет или бабушку, или тетушку, или какую-нибудь свойственницу”».
Зрители охотно смеялись над галломанами – Иванушкой и Советницей, которые изъяснялись на забавной смеси русского и французского: «Вы ужесь как бизарны! Messieurs! я хочу оставить их продолжать важные их дискуры и вас прошу сделать то же» – прием, которым затем охотно будут пользоваться другие драматурги, тема смешения французского с нижегородским, которой уделят большое внимание и Крылов, и Грибоедов.
«Бригадир» был совершенно классицистской пьесой: с абстрактно-положительными главными героями – Софьей и Добролюбовым, с наказанием порока и торжеством добродетели – но другие герои – бригадир и бригадирша, их сын, советник и советница, – они уже живые, не одномерные, сложные персонажи, в них есть и трогательное, и отвратительное, и жалкое – и здесь уже Фонвизин выходит за рамки классицистских предписаний. Совсем ведь не смешно, в самом деле, слушать бесхитростный рассказ бригадирши о том, как муж ее бил – да и других офицерских жен их мужья били: «Мое житье-то худо-худо, а все не так, как, бывало, наших офицершей. Я всего нагляделась. У нас был нашего полку первой роты капитан, по прозванью Гвоздилов; жена у него была такая изрядная, изрядная молодка. Так, бывало, он рассерчает за что-нибудь, а больше хмельной: так, веришь ли богу, мать моя, что гвоздит он, гвоздит ее, бывало, в чем душа останется, а ни дай ни вынеси за что. Ну, мы, наше сторона дело, а ино наплачешься, на нее глядя».
Здесь уже почти не осталось условного классицистского времени и пространства – зритель оказывался не везде и всегда, а в дворянской усадьбе второй половины XVIII века; он смотрел не на ходячие пороки, а на живых и узнаваемых людей.
Фонвизин много путешествовал; долго жил во Франции, где виделся даже с Джорджем Вашингтоном; серьезно задумывался о французской жизни – и записывал в своих заметках свои заветные мысли: «Воспитание во Франции ограничивается одним ученьем. Нет генерального плана воспитания, и все юношество учится, а не воспитывается. Главное старание прилагают, чтоб один стал богословом, другой живописцем, третий столяром; но чтоб каждый из них стал человеком, того и на мысль не приходит». Потом часть соображений о воспитании и гражданском долге он отдаст своему Стародуму в «Недоросле». И вот еще заветная его мысль: «Французы, имея право вольности, живут в сущем рабстве. Король, будучи не ограничен законами, имеет в руках всю силу попирать законы… Каждый министр есть деспот в своем департаменте… Налоги, безрезонные, частые, тяжки и служащие к одному обогащению ненасытимых начальников». Постепенно он вынашивает важные просветительские идеи – в том числе о безусловном вреде неограниченной власти, о важности соблюдения законов, о равном достоинстве людей, о необходимости просвещения и воспитания юношества. Он видит, что во Франции уже созревает колоссальный социальный взрыв (кстати, и во Франции в драматургию пробирается социальная проблематика – и свидетельство тому «Женитьба Фигаро» Бомарше с ее противопоставлением деятельного, умного, порядочного человека низкого происхождения Фигаро вероломному графу Альмавиве с его животными страстями; с горестным монологом Марселины об участи женщины – здесь русская литература и французская идут совсем рядом, рука об руку).
Но и на родине Фонвизин видит тот же «законов гибельный позор», как сформулировал десятилетия спустя юный Пушкин. У Николая Новикова в журнале «Живописец» он опубликовал горько-сатирические «Письма к Фалалею» – свидетельство диких нравов русской деревни, где помещики бьют до смерти жен, запарывают крестьян, а если кого и любят, то разве что своих собак. Вот, к примеру, мать Фалалея, лишившись любимой собаки, запорола из-за нее двенадцать крепостных, теперь сама занемогла от горя, собралась умирать и пишет сыну: «…последнюю копейку из-за души отдам, лишь бы ты был весел и здоров. Батька ты мой, Фалалей Трифонович, дитя мое умное, дитя разумное, дитя любезное: свет мой, умник, худо мне приходит: как мне с тобою расставаться будет? на кого я тебя покину?»
И здесь уже проступают контуры будущего «Недоросля» – с его страстью к скотам и ненавистью к людям, с неразумной и не рассуждающей материнской любовью.
Премьера «Недоросля» состоялась в 1782 году; публика хохотала, неистовствовала и метала на сцену кошельки, князь Потемкин сказал автору: «Умри, Денис, лучше не напишешь».
И в самом деле, «Недоросль» стал лучшей пьесой века – самой остроумной, остросоциальной и неклассицистской из всех классицистских пьес: самые скучные и одномерные герои в ней – добродетельные, самые живые и незаурядные – отрицательные; порок наказан – но зритель и читатель искренне сострадает обманутой в лучших чувствах, отвергнутой госпоже Простаковой; семейная комедия о невесте и трех женихах оборачивается социальной трагикомедией о людях, опустившихся до уровня скотов, – людях, которые и с рабами своими обращаются как со скотами. Всему этому безобразию Фонвизин счел необходимым противопоставить диалоги положительных героев: Правдин, Стародум, Милон и Софья разговаривают о качествах дворянина и его предназначении, о том, каким должен быть истинный брак и идеальная семья, о том, как надо воспитывать дворянских детей, как они должны служить монарху и отечеству, как управлять своими крестьянами. Эти диалоги содержат заветные мысли Фонвизина о правильном государственном устройстве – недаром затем в своих журнальных статьях он подписывался Стародумом – но сильная сторона «Недоросля» вовсе не в них. Искрометные шутки, языковая игра, замечательно выразительный язык – все это помогло Фонвизину ярко и смешно изобразить глупых и невежественных помещиков. Но для создания положительных образов все эти средства классицизм считал негодными – и они так и остались блеклыми, невыразительными, неживыми. Изображать положительных героев так, чтобы они не казались ожившими чудищами Франкенштейна, сшитыми из обрывков дидактических трактатов, – этому русской литературе еще предстояло научиться.
Плоды среди корзин смеются
Конечно, говоря о русском классицизме, нельзя ничего не сказать о Гаврииле Державине – хотя еще Белинский писал, что его все уважают, но никто не читает. Но Державин, который от нас отстоит куда дальше, чем от Белинского, для сегодняшнего вдумчивого читателя – уже не предмет изучения, не объект уважения, а – может быть, первый из всех поэтов XVIII века – серьезный собеседник.
В поэтическом отношении Державин наследует Ломоносову – он так же громоздок, иногда неуклюж, так же возвышен, так же философски строг, так же иногда груб. Так же пользуется всеми стилистическими регистрами – от возвышенной церковнославянской речи в своих переложениях псалмов до простонародной грубости («Желание зимы: «На кабаке Борея Эол ударил в нюни…»).
Державин говорил, что его первым словом было «Бог» – когда ему, маленькому, показали на небе комету. Напряженные размышления о Боге, о человеческих судьбах – главное в державинской лирике на протяжении всей его долгой жизни – от ранних «Читалагайских од» до последнего, предсмертного «Река времен в своем стремленье…».
Он сравнительно поздно вошел в поэзию – тогда, когда миновала тяжелая молодость, бедность, армейская служба, подавление Пугачевского бунта, судебные тяжбы – когда он женился и зажил своим домом, стал сенатором, когда общество его стали составлять поэты – Капнист и Львов, женатые на сестрах его жены, и их друг Хемницер. Публика узнала Державина, когда он опубликовал первые несколько своих стихотворений, потрясающих своей библейской, грозной чеканностью: стихи на смерть князя Мещерского, откуда Пушкин взял эпиграф к одной из глав своего «Дубровского»: «Где стол был яств, там гроб стоит».
Такое же грозное предупреждение о смерти, перед которой все равны, – в его переложении псалма 81 «Властителям и судиям»:
Впрочем, он умел быть и свирельно-нежным, и насмешливым – именно у Державина в руках русский стих расцвел всеми красками и показал, что от русской поэзии еще многого можно ожидать. Даже оду царице он ухитрился написать не помпезную, громозвучную по-ломоносовски, а лукавую, живую и ехидную – впрочем, все же не без лести. Царице, конечно, очень понравился ее человеческий, не парадный портрет: Фелица у Державина даже ходит пешком, а не ездит в золотой карете. Державин искренне верил, что Екатерина II, его Фелица, способна дать стране закон и справедливость. Он даже довольно долго продержался в роли ее секретаря – и, обсуждая ее дела, яростно спорил с ней, а один раз даже накричал на нее и дернул за мантилью.
Впрочем, это было уже позднее – до тех пор он успел поработать над составлением государственного бюджета, побывать олонецким и тамбовским губернатором, но ни на одном месте долго не удержался по своей горячности, любви к справедливости и служебному рвению, которое всякий раз приводило к конфликтам с местными влиятельными особами. В секретарях у Екатерины Великой он пробыл два года; при Павле оказался невостребованным, при Александре I был вновь призван на службу – и вновь отправлен в отставку с формулировкой «слишком ревностно служишь».
В конце концов он вместе со второй женой поселился в ее имении Званка – и там обрел уют, покой и радость творчества; оттуда написал епископу Евгению (Болховитинову) чудесное стихотворное приглашение, полное красок, ощущения жизненной гармонии и красоты: здесь вам и «бархат-пух грибов», и «сребро, трепещуще лещами», и стрельба из пушечки… В другом похожем стихотворении, «Приглашение к обеду», – том самом, которое открывается знаменитыми гастрономическими строчками
Державин тоже зазывает к себе гостей – но и здесь не может не сказать о мимолетности жизни:
Все это соседство плодов, смеющихся среди корзин, и смерти, смотрящей через забор, – все-таки уникальное свойство Державина, который на все смотрит с одинаковым философским спокойствием, ибо
Державин принес в русскую поэзию необыкновенную философскую глубину, которую Ломоносов успел изумленно увидеть и восхититься: «Открылась бездна, звезд полна, / Звездам числа нет, бездне дна». Одним из лучших его творений стала ода «Бог», созданная перед отъездом в Олонецкую губернию. Судьба его должна была перемениться; он размышлял о жизни, разговаривал с Богом – наконец, начал оду (это в ней сказано знаменитое «Я царь – я раб – я червь – я бог») – и заснул уже на рассвете. Затем ему показалось, что в глазах его блещет свет, он рассказывал в автобиографических заметках – «проснулся, и в самом деле, воображение так было разгорячено, что казалось ему, вокруг стен бегает свет, и с сим вместе полились потоки слез из глаз у него; он встал и ту ж минуту, при освещающей лампаде написал последнюю сию строфу, окончив тем, что в самом деле проливал он благодарные слезы за те понятия, которые ему вперены были».
В Олонецкой губернии он увидел водопад Кивач. Описание водопада, сделанное олонецким губернатором Державиным – одна из самых впечатляющих картин во всей русской поэзии:
Одна метафора сменяет другую: млечная река, седая пена, стеклянная пыль; такой свободной живописи русская поэзия еще не знала. Но оказывается, что и сам водопад – метафора:
Оказывается, что это жизнь человеческая, которая возносится к высотам славы и низвергается; оказывается, это рассуждение о судьбе князя Потемкина: вот он победитель во всем блеске своей славы, «на сребро-розовых конях, на златозарном фаэтоне» (у Потемкина в самом деле, были рыжие кони и золотая карета; как волшебно преобразует их поэзия) – и все это уносит водопад небытия: и славу, и мощь, и богатство, и жизнь…
Таким же поразительным сочетанием живой картины и проникновенной метафизики отличаются его знаменитые «птичьи» стихи – «Ласточка», «Лебедь», «Снегирь». «Снегирь» начинается тонкой птичьей песенкой – и превращается в некролог Суворову. «Ласточка», навеянная тоской об умершей первой жене, открывается описанием домовитой сизокрылой птички с красно-белой грудью – «Ты часто по кровлям щебечешь, / Над гнездышком сидя, поешь,/ Крылышками движешь, трепещешь, /Колокольчиком в горлышке бьешь…» – и заканчивается торжественным гимном о бессмертии души:
В «Лебеде» он говорит о собственном поэтическом бессмертии, изображая посмертный полет души, облаченной в лебединое оперение, над страной, которая говорит:
и эти строчки перекликаются с его вариацией на тему Горациева «Памятника»:
В последние годы жизни он занялся драматургией; эти опыты не оставили большого следа в истории русского театра. В петербургском доме Державина с 1811 года собиралось литературное общество «Беседа» – с торжественными обедами и чтениями стихов, больше всего известное как мишень веселого зубоскальства другого литературного общества, «Арзамас», куда входил юный Пушкин.
Тем не менее сам Державин, хотя формально и считался сторонником литературных консерваторов, симпатизировал противникам «Беседы»: любил Карамзина, задумывался передать лиру Жуковскому – и, наконец, услышал Пушкина на экзамене в Царскосельском лицее. Их встречу Пушкин описал: Державин запомнился ему старым, одряхлевшим, с отвисшими губами и мутным взором, похожим на свой портрет в ночном колпаке. Он почти засыпал – но стихи, прочитанные подростком Пушкиным, совершенно пробудили его и разволновали не меньше, чем самого автора; он искал его – но смущенный Пушкин куда-то убежал.
В стихах он не одряхлел и не ослаб: последние его строки, набросанные на аспидной доске грифелем за два дня до смерти, сохраняют прежнюю железную мускулатуру и прежнее спокойное мужество:
Жизнь души
«Вреда много, а пользы мало»: о романе
Проза в классицизме всегда играла подчиненную роль: прозой писали проповеди, произносили торжественные речи по разным поводам, писали письма, публицистические сочинения; первые исторические изыскания Татищева тоже были написаны прозой. При этом самой горячей читательской любовью пользовались романы.
Что же это были за романы? Излюбленные в Петровское время «гиштории» и рыцарские романы стали достоянием низших слоев общества, предпочитающего лубок: в лубочных листах распространялись давно любимые публикой истории о Еруслане Лазаревиче, Бове-королевиче и Петре ЗлатыхКлючей. Елизаветинские времена тоже были богаты авантюрными повестями, схожими с «гишториями» Петровских времен: «Повесть об Александре», «История о российском купце Иоанне», «История о царевиче Ярополе» и проч. К середине века образованная публика предпочитала переводной роман – того же Фенелонова «Телемака» (вышел в 1747 году в переводе Хрущева), «Аргениду» Барклая (перевод Тредиаковского был издан в 1751 году), «Приключения маркиза Г*» аббата Прево (перевод Елагина и Лукина, 1759). Оригинальные русские романы стали появляться во второй половине века.
Первым русским романистом был Федор Эмин – человек неизвестного происхождения, с чрезвычайно запутанной биографией, который был католиком, затем магометанином, некоторое время жил в Турции, где служил янычаром, потом в Лондоне у русского посланника крестился в православие и прибыл в Россию, где стал преподавать итальянский язык в Сухопутном шляхетском корпусе. В 1764 году вышел его отчасти автобиографический авантюрный роман «Непостоянная фортуна, или Похождения Мирамонда». Роман тоже напоминает «гиштории»: его герой, турецкий юноша Мирамонд, отправляется учиться за границу, терпит кораблекрушение, попадает к пиратам, на войну, влюбляется в египетскую принцессу Зюмбулу – и, в конце концов, все преодолевает. За «Непостоянной фортуной» последовал политико-авантюрный роман «Приключения Фемистокла», а в 1766 году – «Письма Эрнеста и Доравры», подражание «Новой Элоизе» Руссо – иногда даже с прямыми заимствованиями, разве что герои Эмина равны по положению, они оба дворяне, но Эрнест беден и к тому же женат.
Эмин знал четыре языка и много переводил. Переводами занимались и его коллеги по Сухопутному шляхетскому корпусу; романы печатались в типографии корпуса и пользовались большим читательским успехом.
Федор Эмин отличался демократическими убеждениями – и даже сумел некоторые из них высказать в «Непостоянной фортуне». Социальные и философские вопросы, над которыми задумывается эпоха, постепенно просачиваются в романы, которые до сих пор не избавились от клейма низкого жанра. Например, Михаил Херасков сделал героем романа «Нума Помпилий, или Процветающий Рим» (1768) идеального мудрого монарха и с гневом писал о неправедных судьях, развращенных вельможах, о безобразии войн и рабства.
А вот Михаил Чулков отдал дань, скорее, низкому жанру: его авантюрно-бытовой роман «Пригожая повариха, или Приключения развратной женщины» (1770) – откровенный рассказ от первого лица о жизни «сержантской вдовы», хорошенькой Мартоны, которая, оставшись без средств к существованию после смерти мужа, стала содержанкой. Он заставляет вспомнить скорее о «Фроле Скобееве». Однако и здесь автор заставляет сочувствовать Мартоне, которая не столько развратна, сколько несчастна, бесприютна и не видит никаких других способов выжить, кроме как кочевать от любовника к любовнику: «Не знала я обхождения людского и не могла приискать себе места, и так сделалася вольною по причине той, что нас ни в какие должности не определяют».
Сумароков был горячим противником романов; он считал, что романы пишут люди низкого происхождения для развлечения невзыскательного читателя. Он даже посвятил этому жанру небольшую критическую статью («О чтении романов»), где говорил о вреде романов в целом. Исключение он делал только в отношении «Дон Кихота» и «Телемака» Фенелона: «Романов столько умножилось, что из них можно составить половину библиотеки целого света. Пользы от них мало, а вреда много. Говорят о них, что они умеряют скуку и сокращают время, то есть: век наш, который и без того краток. Чтение Романов не может назваться препровождением времени; оно погубление времени. Романы писанныя невежами читателей научают притворному и безобразному складу, и отводят от естественного, который един только важен и приятен». А ведь в Европе к тому времени, как он написал эти строки, уже увидели свет и «Робинзон Крузо» Даниеля Дефо, и «Приключения Гулливера» Джонатана Свифта, и «Манон Леско» аббата Прево… На русском языке уже вышли и «Манон», и «Задиг» Вольтера, и «Молль Флендерс» Дефо, и «Похождения Жиль Бласа» Лесажа, – но Сумароков по-прежнему считал, что художественная проза не просвещает человека и не исправляет нравы, а только занимает время.
И Сумароков, и Херасков, и Эмин, и Чулков издавали журналы. XVIII век – время появления в России толстых журналов и, разумеется, журнальной полемики.
Немного о свободоязычии: журналы XVIII века
Первые журналы появились при императрице Елизавете Петровне – «Примечания» и «Ежемесячные сочинения», которые прилагались к «Санкт-Петербургским ведомостям» (издатель Миллер, он же Мюллер), затем сумароковская «Трудолюбивая пчела» (с 1759 года) и «Полезное увеселение» Хераскова (выходил в 1760–1762 годах). Журналы публиковали в основном поэзию, переводы, публицистику. «Трудолюбивая пчела» была довольно кусачей: в ней публиковалось много сатиры и критики.
«Полезное увеселение» Хераскова не разделяло критического и сатирического пыла Сумарокова, отчего он с этим журналом в конце концов сотрудничать не стал. Увеселительным журнал тоже не был: он в основном публиковал лирику – и лирику в основном философскую, – как правило, о бренности бытия. В журнале много говорилось об исправлении пороков и самосовершенствовании. В круг авторов «Полезного увеселения» входили литераторы, впоследствии ставшие крупными величинами: Денис Фонвизин, Ипполит Богданович – будущий автор знаменитой «Душеньки», Василий Майков – будущий автор ироикомической поэмы «Елисей, или Раздраженный Вакх».
В 1769 году стали выходить «Трутень», издаваемый просветителем Новиковым, и «Всякая всячина», чьей издательницей была сама императрица Екатерина II. Между этими двумя журналами сразу завязалась полемика: Екатерина полагала, что сатира должна быть «улыбательной», что ее цель – мягко посмеиваться над устаревшими нравами и предрассудками, «Трутень» был склонен жалить и негодовать по поводу крепостного права, произвола помещиков, взяточничества и прочих безобразий российской жизни. «Трутню» в этой полемике пришлось тяжелее, поскольку на стороне «Всякой всячины» была не только уютная усмешка императрицы, но и весь репрессивный аппарат Российского государства. Новикову пришлось сначала умерить резкость критики, а потом и вовсе отказаться от издания журнала.
На смену «Трутню» пришел новиковский же «Пустомеля», который закончился на втором номере (однако Денис Фонвизин успел напечатать в нем свое знаменитое «Послание к слугам моим Шумилову, Ваньке и Петрушке»). А затем – лучший, вероятно, журнал XVIII века «Живописец» (он издавался с 1772 года), с которым сотрудничали Новиков, Радищев, Сумароков, Фонвизин – а иногда печаталась и сама императрица.
Екатерина II активно публиковалась и в журнале «Собеседник любителей российского слова», который издавала с 1783 года Российская Академия, созданный по образцу Французской академии центр по изучению русского языка и литературы. Ее возглавляла княгиня Екатерина Дашкова, президент тогдашней Академии наук; Дашкова редактировала журнал, а императрица, с которой она с юности состояла в дружеских отношениях, обсуждала с ней редакционную политику и часто давала в журнальные номера свои тексты (большинство их печаталось анонимно, но все знали, кто стоит за журналом).
Первый номер журнала открылся одой Державина «Фелица». В «Собеседнике» печатались если не все, то многие крупные поэты, писатели, драматурги – в том числе Гавриил Державин, Михаил Херасков, Денис Фонвизин, Яков Княжнин, Василий Капнист, Ипполит Богданович, Иван Дмитриев, Юрий Нелединский-Мелецкий, Ермил Костров и др.
Императрица публиковала в каждом номере свои «Записки касательно русской истории» и сатирические заметки «Были и небылицы», в которых намеками и обиняками, с юмором говорила о том, что ее не устраивает при дворе и в государстве. В ее невинных шутках нередко была ощутима скрытая угроза.
Так, например, она вступила в полемику с Денисом Фонвизиным, который анонимно опубликовал в журнале публицистическую статью «Несколько вопросов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание». Он предложил двадцать вопросов – от «Отчего у нас спорят сильно в таких истинах, кои нигде уже не встречают ни малейшего сумнения?» до «В чем состоит наш национальный характер?». Среди них были и такие, как «Отчего у нас все в долгах», «Если дворянством награждаются заслуги, а к заслугам отверсто поле для всякого гражданина, отчего же никогда не достигают дворянства купцы, а всегда или заводчики, или откупщики?» или даже «Как истребить два сопротивные и оба вреднейшие предрассудки: первый, будто у нас все дурно, а в чужих краях все хорошо; вторый, будто в чужих краях все дурно, а у нас все хорошо?». Императрица, которая вынуждена была отвечать на все вопросы, на этот последний философски ответила: «Временем и знанием». Но один из фонвизинских вопросов явно вывел императрицу из себя: «Отчего в прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне имеют, и весьма большие?». – «Предки наши не все грамоте умели», – ответила императрица и грозно добавила: «Сей вопрос родился от свободоязычия, которого предки наши не имели; буде же бы имели, то начли бы на нынешнего одного десять прежде бывших». Как ни пытался потом Фонвизин объяснить свою позицию, на публикацию его сочинений был наложен неофициальный запрет.
Стоит обратить внимание на то, что императрица неплохо писала по-русски (хотя лучше по-французски), сочиняла пьесы, писала серьезные философские письма Вольтеру и Дидро, оставила замечательные «Собственноручные записки», – впрочем, опять-таки написанные по-французски, так что вряд ли можно счесть их вкладом именно в русскую литературу (тем более что и изданы они были только Герценом в 1859 году). По-русски ею составлен «Наказ», написанный для Уложенной комиссии, работавшей над сводом законов. В работе над ним она опиралась на труды французских просветителей. «Наказ» не только утверждал идеалы просвещенной абсолютной монархии, но и содержал очень важные гуманистические принципы: «Человек, кто бы они был, владелец или земледелатель, рукодельник или торговец, праздный хлебоядца или прилежанием и рачением своим подающий к тому способы, управляющий или управляемый, – все есть человек». Императрица протестовала против жестоких наказаний, запретов на исповедание разным народам их веры, говорила о важности воспитания юношества – словом, задала обществу четкий курс на гуманизацию и укрепление закона.
Журнал «Адская почта» Федора Эмина (1769) имел выраженную антикрепостническую направленность. Прием, который нашел Эмин, – это переписка двух бесов, Хромого и Кривоногого, о политике, литературе, людских нравах. Он тоже пытался полемизировать со «Всякой всячиной» Екатерины II, но закончилась эта полемика, разумеется, закрытием журнала. Более осторожен был Михаил Чулков, издававший журнал «И то, и се» (буквы «е» еще не было, так что слово писали то как «сио», то как «сьо»). Этнограф и собиратель сказок, он старался дать читателю занимательное чтение, а если и спорил со «Всякой всячиной», то потихоньку, чтобы сатира была «назидательной», а не «обличительной»: на монархию и крепостное право он не покушался, а критиковал взяточничество, неправедное судейство, невежество дворянства, галломанию и прочие недостатки. Впрочем, этот журнал тоже продержался всего лишь год.
Тем не менее именно при Екатерине II русская общественная мысль начала бурно развиваться – и это не могло не повлиять на литературу.
Естественность чувств: сентиментализм
Литература, как и человек, развивается, растет, меняется. Конечно, это аналогия неполная, несомненно, она хромает, – но что-то верное в ней все-таки есть. Литература взрослеет, как взрослеет человек. От мифологического детского сознания она дорастает до сложного, взрослого мировосприятия, принимает множественность способов рассказать о мире. На определенном этапе развития взрослеющий человек начинает понимать, что люди не делятся на плохих и хороших, добрых и злых. Он открывает понятия «характер» и «внутренний мир», он догадывается о том, что и сам он сложен, не одинаков в разных ситуациях и с разными людьми – а потом понимает, что сложны и другие люди. Он называет свои чувства словами: не только «мне плохо» и «мне хорошо» – но «я злюсь», «я возмущен», «я тревожусь», «я очарован»… Умение понять себя и назвать чувство словами – действительно признак внутреннего взросления человека; до поры до времени ребенок этого не понимает, и родителям приходится объяснять ему его чувства: ты злишься, ты испугался… То же самое происходит с европейской литературой на протяжении всей эпохи Возрождения. А с русской – из-за особенностей отечественной истории – мелкими-мелкими шажочками, может быть, где-то с XV века, с ее Предвозрождения.
Что же нового принес здесь XVIII век? Мы уже видели, что он принес высокие просветительские идеалы: культ разума, которому должны подчиняться дикие, почти животные чувства, идею благородного служения отечеству и просвещенному монарху, стремление к выполнению долга. Мыслители XVIII века много говорили о том, что достоинство человека не определяется его социальным положением, что оно зависит не от него, а от добродетелей человека, его стремления служить добру, его способностей. Множество примеров такого рода дала Петровская эпоха, когда древность происхождения была не так важна, как способность к учению и готовность к служению стране. Эта же идея лежит в основе «Женитьбы Фигаро» Бомарше – пьесы, которую французский король Людовик XVI прочитал в 1782 году и запретил ставить на сцене: «Если быть последовательным, то, чтобы допустить постановку этой пьесы, нужно разрушить Бастилию. Этот человек глумится над всем, что должно уважать в государстве». Пьесу разрешили и сыграли в «Комеди Франсез» уже через два года, в 1784 году, Бастилию – тюрьму, где находились государственные преступники, – разрушили в 1789 году, а сам Людовик XVI окончил свои дни на гильотине, казненный восставшим народом в 1793 году.
Просветители – Монтескье, Вольтер, Дидро – гневно обличали общественные институты, угнетающие человека: монархию, колониализм, работорговлю, жесткое налогообложение, нечестный суд, жестокие законы, систему привилегий, которыми пользуются правящие классы, Церковь, систему образования, основанную на насилии, и т. д.
Мыслители эпохи Просвещения со временем пришли к мысли, что сам человек от природы хорош и добр, а все зло проистекает от общественного устройства: это развращенное общество портит людей вместо того, чтобы воспитывать их в согласии с природным устремлением человеческой души к добру. Французский просветитель Дени Дидро писал, что «человеческая природа хороша, что мир Божий прекрасен и что зло лежит вне человеческой природы и Божьего мира, что зло есть последствие дурного образования и дурных учреждений».
Следующий шаг в развитии просветительской мысли сделал Жан Жак Руссо: для него идеалом оказался «естественный человек», дитя природы, – человек, живущий на лоне природы и не испорченный лживой и порочной цивилизацией. Они часто обращались к «золотому веку» Античности – к гомеровской Греции, культуру которой считали воплощением гармонии, естественности, красоты и простоты. Возможно, именно поэтому в литературе XVIII века так популярен жанр идиллии: поэты изображают жизнь условных жителей золотого века, аркадских пастушков и пастушек. Кстати, и в XIX веке Антон Дельвиг, соученик и близкий друг Пушкина, писал замечательные идиллии гекзаметром.
«Естественный человек» нравственно и эмоционально здоров, он не врет себе и другим, не лицемерит. Все плохое, наносное – это влияние цивилизации, «надо вернуть человеку доброту, свободу и счастье современного человека», – писал Руссо. Воспитанию «естественного человека» он посвятил свой роман «Эмиль», о естественных чувствах неравных по рождению людей писал в романе «Юлия, или Новая Элоиза». Герои «Новой Элоизы» во всех своих поступках руководствуются чувством, а не разумом, как им велела предшествующая эпоха. Они уходят из пышных аристократических салонов на лоно природы, они не стесняются проливать обильные слезы – их поступки вообще подчинены не жесткому аристократическому этикету, а велению мягкого и чувствительного человеческого сердца. Именно мягкость, сострадательность, естественную живость реакций на события старается воспитать или сохранить в своем подопечном Эмиле его гувернер в романе «Эмиль». «Научите воспитанника любить всех людей, даже тех, кто относится к ним с пренебрежением; ведите его так, чтобы он не причислял себя ни к какому классу, но умел бы себя узнать во всех; говорите с ним о человеческом роде с умилением, даже с состраданием, но отнюдь не с презрением. Человек не должен бесславить человека», – эта заповедь Руссо стала одной из ключевых заповедей педагогики в наступающем XIX веке.
Идея естественности человеческих чувств не могла не повлиять на развитие европейской литературы. Впрочем, Жан Жак Руссо не был первым, кто обратил внимание на чувства в век господства разума. Задолго до него в английской литературе появились первые предвестники нового направления в европейской культуре – сентиментализма.
Основные жанры сентиментализма – письма (в том числе романы в письмах), путевые заметки, дневники, воспоминания, романы; в поэзии ведущим жанром становится элегия – меланхолическое философское размышление.
Одним из предшественников сентиментализма стал поэт Джеймс Томсон, который еще в 20-х годах XVIII века создал цикл «Времена года», где изобразил картины природы и мирный труд земледельца. Впоследствии изображение мирных картин природы и противопоставление трудовой, здоровой сельской жизни, с одной стороны, и бессмысленной, нравственно вредной городской суеты – с другой, стало общим местом сентиментализма.
Английский поэт Томас Грей в 1750 году написал знаменитую элегию «Сельское кладбище», которую дважды перевел на русский язык Василий Жуковский. Элегия замечательна своим меланхолическим спокойствием, задумчивой грустью, с которой автор всматривается в краски природы, вслушивается в ее звуки – и размышляет о жизни и смерти, делится своими чувствами, которые в нем пробуждает мирный пейзаж.
Но далеко не всегда сентиментальные размышления о чувствах связаны с пейзажем, вообще с природой. В 40–50-х годах английский писатель Сэмюэл Ричардсон написал несколько романов – «Памела, или Награжденная добродетель», «Кларисса, или История молодой леди», «История сэра Чарльза Грандисона» – тех самых, которые сначала читала матушка Татьяны Лариной в «Евгении Онегине», а потом и сама Татьяна; тех, откуда пушкинская героиня почерпнула свои представления о том, что такое любовь и как должна вести себя влюбленная женщина. В этих романах вовсе нет никаких картин природы – есть лишь несложный сюжет и бесконечно долгий авторский анализ чувств, которые испытывают герои, и мотивов их поступков. Памела – служанка, которая противостоит хозяину-соблазнителю, а потом выходит за него замуж; Клариссу соблазняет коварный Ловелас, и она гибнет; сэр Чарльз Грандисон – сама безупречность, истинный джентльмен, спасает юную провинциалку от коварного соблазнителя.
Конечно же, нельзя не назвать среди основоположников нового литературного направления Лоренса Стерна, автора романов «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» и «Сентиментальное путешествие», опубликованных в 1750–60-х годах. Это ни на что не похожие романы, в которых автор то и дело отвлекается от основного повествования для лирических отступлений, остроумных замечаний, беседы с читателями, рассуждает о своих чувствах. Способ Лоренса Стерна разговаривать с читателями оказал большое влияние и на публицистическую манеру Екатерины II, и на «Письма русского путешественника» Карамзина.
Поделиться книгой: