Тысяча лет Русского Афона. Духовный подвиг русского монашества

Однако Кинот не пошел на уступки и в письмах от 25 июля и 9 августа ответил отказом. 27 августа он постановил: исключить антипросопа Руссика иеромонаха Пинуфрия (Ерофеева) из числа своих членов, прекратить все сношения, общую работу и оказание поддержки братии Свято-Пантелеимоновского монастыря и начислять на ее долг проценты, пока она не выполнит решения Двойного собрания. В конце концов, требуемая сумма была уплачена, но о. Пинуфрия в состав Кинота больше не приняли, и антипросопа монастыря пришлось заменить (в феврале 1926 г.)[357].

В июле 1925 г. в Руссик приезжали русские эмигранты — будущие архиереи архимандриты Тихон (Троицкий), Николай (Карпов), сербский диакон, а также бывшие греческие консулы в Петрограде и Москве, сообщившие сведения о бывших монастырских подворьях в этих городах. На престольный праздник св. вмч. Пантелеймона пришли представители Свято-Андреевского, Свято-Ильинского скитов и около ста бедных пустынников — сиромах, получивших пожертвования[358]. 23 ноября братия Руссика сдала в аренду часть, а затем и почти весь Крумичный лес лесоторговому товариществу «Стамбулис и Филиппов», которое развернуло масштабную вырубку деревьев[359].

16 января 1927 г. умер исполнявший послушание наместника обители св. вмч. Пантелеймона с 31 мая 1909 г. иеросхимонах Иоаким (Кузнецов, 1862–1927). 24 мая на Соборе братии были проведены выборы нового наместника, на которых наибольшее количество голосов было подано за иеромонахов Неарха, Даниила и Исхириона. В соответствии с традицией 31 мая, в день Святого Духа, духовник схиархимандрит Кирик вынул из ковчега со святыми мощами (куда были заранее положены записки с именами трех кандидатов) записку с именем о. Исхириона. Таким образом, иеромонах Исхирион (Кутирев, 1875–1937) (с 17 апреля 1929 г. в схиме Иоанникий) стал наместником обители[360].

Побывавший в Руссике в мае 1927 г. известный русский писатель-эмигрант Б. К. Зайцев в своей книге «Афон» так описывал увиденный им образ жизни и материальное положение насельников Руссика: «Монастырь святого врачевателя есть монастырь общежительный. Это значит, что его братия живет как одно целое, ни у кого нет собственности, никаких личных средств, хозяйства, стола. Общая и трапеза. Монастырем управляет избранный пожизненно игумен (ныне — глубоко уважаемый архимандрит о. Мисаил). Власть игумена в общежительных монастырях не ограничена. Основа этой жизни есть отсечение личной воли и беспрекословное иерархическое подчинение. Без „благословения“ игумена ни один монах не может выйти за врата монастыря. Каждому из них он назначает „послушание“, т. е. род работы. Таким образом, существуют монахи-рыбаки, дроворубы, огородники, сельскохозяйственные рабочие, виноделы, пильщики, а из более „интеллигентных“ профессий — библиотекари, „грамматики“, иконописцы, фотографы и т. п. Сейчас в Пантелеймоновом монастыре около пятисот человек братии…

Бедность русских монастырей сейчас очень велика. Нет России, и нет поддержки оттуда. К счастью, есть земля, на ней леса, оливки и виноградники. Монахи ведут лесное хозяйство, покупают на вырученное муку, ловят немного рыбы, имеют свое вино и оливковое масло, овощи с огородов. Беда, однако, в том, что среди братии слишком мало молодых. Это чрезвычайно затрудняет работу. Рабочие силы монастырей напряжены до крайности. Разумеется, старики не могут так работать, как молодые. Значит, на более молодых ложится как бы двойное бремя. (Кроме своей братии, монастырь св. Пантелеймона поддерживает и пустынников, живущих в горах и лесах в полной нищете.) До войны монастырь довольно широко пользовался наемным трудом, теперь этого нет, и всякий молодой человек, стремящийся на Афон, должен знать, что там ждет его очень суровая жизнь, истинно подвижническая»[361].

Общие трудности усугубляли стихийные бедствия. 1 мая капитан монастырского судна двухмачтовой шхуны «Святой Николай» о. Лазарь в штормовую погоду потопил его около полуострова Сики (Ситония). Судно удалось поднять и привезти в Руссик для ремонта, но весь груз (хлеб и т. п.) погиб. Летом 1927 г. лес Свято-Пантелеимоновского монастыря сильно пострадал от пожара, который начался на земле Хиландара и бушевал с 29 июля по 3 августа. Огонь уничтожил большую часть лесов Крумицы и Новой Фиваиды, также сгорели пять русских калив, с большим трудом братии удалось отстоять жилые постройки Крумицы. Ущерб и без того бедствующей обители составил огромную сумму — около трех миллионов драхм (в ценах того времени)[362].

Исповедовавший Б. К. Зайцева во время его пребывания в Руссике схиархимандрит Кирик (Максимов) в своем письме ему от 5 (18) сентября 1927 г. так изложил случившиеся бедствия: «А вот… еще новость: в нашем монастыре случилось великое несчастие: пожар, начавшийся со владений Хиландарского сербского монастыря, перекинулся на лес нашего владения, за трое суток истребил наш лес, сущий в отделении нашего монастыря Крумице в Фиваиде, весь до основания, который служил источником для существования монастыря и сохранения в нем братии… Несчастие поистине великое». Другой афонский корреспондент писателя иеромонах Виссарион в письме от 22 ноября 1927 г. отмечал: «Несмотря на все усилия монахов потушить пожар, огонь перекинулся в Фиваиду. И вот весь тот чудесный сосновый бор, где мы с вами гуляли, погиб. Сгорели дальние каливы. Между прочим, и тех братьев, у которых мы отдыхали. Вскоре после этого один из них — Илья (больной) перешел в монастырскую больницу»[363]. Ущерб был особенно велик, если учесть, что вырубка леса и его продажа была для монахов важнейшим источником получения денежных средств для покупки хлеба.

В своем письме Б. К. Зайцеву от 11 июля 1928 г. сопровождавший ранее его в странствиях по Афону иеромонах Пинуфрий (Ерофеев) описывал последствия поразившей насельников тяжелой эпидемии гриппа («испанки»), унесшей в то время во всем мире миллионы жизней: «Монахи нашей обители… почти все переболели новою в нашем месте болезнию, называемою „гриппом“ или испанкой, и меня не миновала эта болезнь, и до сего дня есть еще головная боль и чиханье, а лечить у нас некому»[364].

Несмотря на внутренние проблемы, русские святогорцы проявляла интерес к общей ситуации в Русской Православной Церкви как в эмиграции, так и на территории Советского Союза. В частности, схимонах Дорофей в 1928 г. написал направленный против социалистического учения очерк «Демократизм». В своей переписке с проживавшим в СССР Стефаном Акимовичем о. Дорофей в письме от 18 ноября 1929 г. отмечал, что духовное предпочтение надо отдавать митрополитам Иосифу (Петровых) и Борису, но не пренебрегать общением и с Заместителем

Патриаршего Местоблюстителя митрополитом Сергием (Страгородским), который не является еретиком, хотя и требует молитвенного возношения за советскую власть. Схимонах также передавал своему корреспонденту отеческое благословение игумена Мисаила[365].

До 1927 г. в афонские обители еще могли относительно свободно поступать русские эмигранты. В Свято-Пантелеимоновском монастыре и в других русских обителях приняли постриг некоторые бывшие офицеры и рядовые Добровольческой армии, а также гражданские лица, оказавшиеся в Галлиполийском лагере беженцев на территории Турции или в других европейских странах. Так, в середине 1920-х гг. на Святую Гору приехали и остались там примерно на 20 лет три молодых русских эмигранта, учившихся в Парижском Свято-Сергиевском богословском институте: будущий архиепископ Василий (Кривошеин), будущий схиархимандрит Софроний (Сахаров) и иеросхидиакон Иувеналий (Егоров, 1892–1943)[366].

Вот что отмечал по этому поводу писатель Б. К. Зайцев: «Однако приток все-таки есть. Он идет теперь не из России, а из эмиграции. Русский Париж, русская Сербия дают пополнение Афону. Многое меняется на наших глазах. Если прежде на Афон шли преимущественно из купечества, мещан, крестьянства, то теперь я вижу молодого иеромонаха — офицера Добровольческой Армии, вижу бывшего художника, сына министра, знаю инженера и т. д. В прошлом году на Афоне был пострижен молодой поэт и редактор (он теперь уже иеромонах, в Сербии), и робко, конфузливо мне сказал на днях другой молодой стихотворец, что деньги, собранные на издание книжки, он намерен затратить на пароходный билет… Так новыми соками обновляется вековечный Афон»[367]. При этом существовало подозрительное отношение ко всем прибывавшим на Афон русским эмигрантам из-за опасения проникновения коммунистической идеологии на Святую Гору

После высылки финляндским правительством с Валаама в 1927 г. большой группы монахов-старостильников некоторые из них поселились на Афоне. Так, например, на Святую Гору приехал бывший смотритель Предтеченского скита Спасо-Преображенского Валаамского монастыря иеромонах Хрисанф (Малыхин). В 1926–1927 гг. монашеский постриг в Руссике приняли будущие архиепископы Серафим (Иванов) и Иоанн (Шаховской).

В 1931 г. послушником в Свято-Пантелеимоновский монастырь поступил бывший Пермский губернатор, духовный писатель Александр Болотов, принявший монашеский постриг в мантию и схиму с именем Амвросий и скончавшийся на Афоне в 1938 г. В 1936 г. на Святую Гору прибыл и остался там до своей кончины в 1972 г. настоятелем келлии св. Архангела Михаила высланный из Советского Союза архимандрит Евгений (Жуков). В 1938–1946 гг. насельником Руссика был архимандрит (будущий епископ) Кассиан (Безобразов), а насельником Свято-Андреевского скита примерно в этот же период — будущий архимандрит Силуан (в миру Роман Борисович Стрижков).

Часть русских эмигрантов поселилась на Каруле, в южной части Афонского полуострова, в том числе бывший полковник царской армии, старший брат российского посланника в Сербии Василия Николаевича Штрандтмана иеросхимонах Никон (Штрандтман), бывший телохранитель Николая II схимонах Никодим, русский князь иеросхимонах Парфений и др.[368] Пополнение святогорской братии за счет представителей российской эмиграции, несомненно, было бы значительно больше, если бы не жесткие ограничительные меры со стороны греческих властей, введенные в конце 1920-х гг. Однако оно и так стало значительным явлением в истории русского Афона.

После утверждения правительством Нового канонизма в 1926 г. и принятия Конституции 1927 г. греческие власти предприняли все меры, для того чтобы прекратить, за редчайшими исключениями, приток на Афон русских иноков. Новое положение юридически создало препятствия для пополнения святогорцев за счет негреков. Таким образом, русское монашество на Афоне не могло существенно обновляться даже теми эмигрантами, что были готовы принять постриг. Вводились серьезные ограничения и для иностранных богомольцев: они теперь получали визу лишь на краткий срок.

Последним значительным по численности пополнением русских обителей Святой Горы были монахи из входивших тогда в состав Чехословакии Закарпатья и Пряшевской Руси (карпаторуссы). В 1922–1928 гг. оттуда только в Свято-Пантелеимоновский монастырь приехали 22 инока. Однако их приезд вызвал сильное неудовольствие Константинопольского Патриарха Василия. По его настоянию трехчленной комиссией Кинота было проведено расследование — не являются ли они униатами, но это подозрение оказалось опровергнуто. На запрос игумена Мисаила управляющий Карпаторусской епархией епископ Мукачевско-Пряшевский Серафим (Йованович) 5 сентября 1928 г. сообщил, что все находящиеся в составе братии Руссика 16 карпаторуссов перешли в Православие в 1920–1921 гг. и должны считаться православными на законном основании[369].

Это не удовлетворило Вселенского Патриарха, и 25 июля 1929 г. он отправил послание эпистатам и антипросопам Святой Горы, в котором писал, что во время пребывания Патриаршей экзархии на Афоне было обращено внимание на принятых в качестве монахов униатов или лиц, происходивших из униатов (прибывших из Чехословакии). Проведенное в этой связи трехчленной комиссией Кинота расследование не было признано удовлетворительным, и Константинопольский Синод постановил рекомендовать провести полное и точное выявление всех подобных лиц, и если найдутся принявшие монашеский постриг без достаточных канонических оснований в Руссике или другом месте, то их следует передать в монастыри, «строго соблюдающие монашеский чин». В заключение Патриарх писал: «Причем следует принять подобающие меры, чтобы никогда более не проникали лица из чужих стран, и, чтобы не принимались в монастырях лица, или же неизвестные и сомнительные относительно их вступления в Церковь, или же в смысле возраста не удовлетворяющие условиям нового устава»[370].

Большая заслуга в разрешении их пребывания на Афоне принадлежит представлявшему в то время (с 25 ноября 1928 г. по 1 января 1937 г.) Свято-Пантелеимоновский монастырь в Киноте в качестве антипросопа иеросхимонаху Сергию (в миру Сергею Николаевичу Тютину, 1869–1942). Он смог доказать, что карпаторуссы — истинно православные верующие. В своем выступлении на заседании Константинопольского Священного Синода отец Сергий говорил: «Вся Европа знает, что угро-руссы полтора столетия боролись за свое православие и только насилием были вынуждены поминать имя папы при богослужении, и как только они освободились от Австрийской власти, сейчас же возвратились в Православие… Они сто лет боролись за Православие, и такие люди не могут не знать догматов. Патриархия должна радоваться, что 1,5–2 миллиона униатов обратились в Православие»[371]. Настойчивость иеросхимонаха Сергия имела успех, и Синод отказался от выдворения карпаторуссов с Афона.

В числе карпаторуссов, пополнивших ряды русских святогорцев, прежде всего братию Свято-Пантелеимоновского монастыря, были: иеродиакон Давид (Цубер, с 2 января 1983 г. в схиме Димитрий, 1905–1987), который после Второй мировой войны в течение многих лет был представителем Свято-Пантелеимоновского монастыря в Священном Киноте и Священной Эпистасии, а также экономом; схиархимандрит Гавриил (Легач, 1901–1977), служивший с 1965 г. наместником, а в 1971–1975 гг. настоятелем обители; иеросхимонах Серафим (Текза, 1901–1982), исполнявший послушание письмоносца, заведовавший монастырской аптекой, больницей и гостиницей[372]; схимонах Иоанн (Попович, 1904–1951), около 20 лет заведовавший пасекой в метохе Крумица; схииеродиакон Андрей (Нулей, 1903–1989), с 1943 г. несколько десятилетий заведовавший ризничной мастерской[373], и др. Однако в 1928 г. греческое правительство перестало выдавать визы и карпаторуссам, в связи с чем приезд на Афон новых послушников и монахов из Закарпатья оказался невозможен.

В своем письме матери Елене Геннадиевне Кривошеиной от 17 (30) января 1932 г. монах Василий (Кривошеин) отметил: «О православном движении на Карпатах я хорошо осведомлен, ибо в нашем монастыре живет 21 монах из Карпатской Руси. Они бывшие униаты, много пострадавшие за Православие и непризнание унии. Все они сравнительно молодые люди (26–40 лет), из крестьян, очень ревностные православные и хорошие монахи. К нам они поступили в 1922–28 гг. и продолжали бы поступать и сейчас, если бы греческое правительство не запретило бы им этого. Им просто отказывают в визе! А помимо их поступления в Монастырь почти никого нет. За истекший 1932 год опять умерло 20 человек, остается братии всего около 380 человек. Беженцев [т. е. русских эмигрантов] к нам поступило за все время сравнительно мало, сейчас у нас в монастыре их около 10 человек. Несколько больше в других обителях и келлиях (вместе взятых)… Читаю вообще много и в ущерб молитве. Хорошо только, что в монастыре имеются некоторые старцы большой духовной жизни (большей частью простые монахи — как, например, о. Силуан[374]) — от них можно многому научиться»[375].

Особо следует отметить, что братия Свято-Пантелеимоновского монастыря и других русских обителей Афона активно помогала новым приходам и монастырям, создаваемым эмигрантами из России во Франции, в Чехословакии, Бельгии и других странах, но прежде всего в Югославии. Во Франции насельник Свято-Пантелеимоновского монастыря схиархимандрит Алексий (Киреевский) основал скит Всех святых в земле Российской просиявших вблизи г. Мурмелон Ле Гран, в провинции Шампань. Весной 1931 г. настоятель Руссика архимандрит Мисаил с охотой благословил русское типографское и миссионерское монашеское иноческое братство преподобного Иова Почаевского в селе Ладомирова (Владимирова) на востоке Чехословакии (в так называемой Пряшевской Руси). Это братство представляло собой самый успешный образец возрождения русского монашества в условиях эмиграции. 10 апреля 1931 г. игумены трех главных русских обителей Афона подписали специальную грамоту в поддержку миссионерской деятельности руководителя братства преп. Иова Почаевского архимандрита Виталия, за которой «давно с вниманием и радостью» следили. Миссионерской обители преп. Иова Почаевского также были пожертвованы: от Свято-Пантелеимоновского монастыря — икона св. великомученика Пантелеймона; от Свято-Андреевского скита — список чудотворной Иверской иконы Божией Матери, от Свято-Ильинского скита — икона св. пророка Илии[376].

В 1932 г. братия Свято-Пантелеимоновского монастыря помогла в строительстве храма святого и праведного Иова Многострадального в память царя-мученика Николая II «и всех русских людей, богоборческой властью в смуте убиенных»[377]. В 1934 г. в благословение общины главного храма русской эмиграции в Югославии Свято-Троицкой церкви в Белграде игумен Мисаил передал ей часть мощей святых угодников Божиих[378]. Подобную помощь русские святогорцы оказывали и другим эмигрантским общинам и монастырям, созданным эмигрантами из России.

13 (26) сентября 1932 г. на Афоне произошло страшное землетрясение, которое стало новым несчастьем для русских обителей, сильно пострадавших в материальном плане. Эпицентр землетрясения силой семь баллов находился около фракийского г. Иериссоса, который был почти полностью разрушен, как и несколько соседних деревень, погибло около 500 человек. Отдельные удары продолжались несколько дней, монахам приходилось спать под открытым небом. Из русских обителей особенно пострадали Свято-Андреевский и Свято-Ильинский скиты, понесли урон и различные келлии. В Свято-Пантелеимоновском монастыре оба собора дали глубокие трещины, во многих местах были повреждены крыши и трубы, обваливалась штукатурка. В монастырском метохе Крумица и в ските Фиваида разрушения оказались особенно велики, так как эти места в северной части Афона были ближе к эпицентру землетрясения[379].

Свое свидетельство об этом событии в Свято-Пантелеимоновском монастыре оставил преп. Силуан Афонский: «14-го сентября 1932 г. на Афоне было сильное землетрясение. Произошло оно ночью, в четвертом часу [по европейскому времени — в 21 час 26 сентября], во время бдения на Воздвижение. Я стоял на хорах, близ исповедальни отца Наместника, а сам Наместник стоял рядом со мной, вне исповедальни. В исповедальне из потолка упал кирпич, и посыпалась штукатурка. Сначала я немного испугался, но скоро успокоился и говорю Наместнику: „Вот Милостивый Господь хочет, чтобы мы каялись“. И смотрели мы на монахов, и внизу в храме и на хорах, и мало кто испугался, человек шесть приблизительно вышло из Церкви, а остальные оставались на месте, и бдение продолжалось своим порядком, и так тихо, как будто ничего не случилось. И думал я: как много благодати Святого Духа в монахах, что при столь сильном землетрясении, когда трепетал весь огромный корпус монастырский, сыпалась известка, качались паникадила, лампады и подсвечники, на колокольне звонили колокола, ударил даже большой колокол от сильных сотрясений, а они остались покойны»[380]. После землетрясения братии всех русских обителей пришлось заниматься неотложным восстановлением пострадавших строений.

На годовщину землетрясения 26 сентября 1933 г. писатель Б. К. Зайцев откликнулся очерком «Афонские тучи» (опубликованном в парижской газете «Возрождение»), в котором писал: «…Много поэзии и красоты на Афоне. Но не из одной поэзии состоит жизнь. Монастырь не рай, и монахи не ангелы. Жизнь этих немолодых, в большинстве даже старых людей устремлена к вечности, но имеет и внешние условия. Эти условия из года в год хуже. Россия отрезана. Притока свежих сил почти нет. Афонцы чувствуют себя очень заброшенными. Старики вымирают — смены нет. Добывать пропитание, одеваться, поддерживать храмы и богослужения все труднее. А тут еще беды: огромные лесные пожары 1927 г., землетрясение 32-го. Пахотной земли нет — хлеб надо покупать в Греции. Для этого сводят леса — много ли может нарубить, напилить человек под семьдесят лет? И, тем не менее, трудится, — но и лесные площади гибнут. Чинить храмы надо — да не на что… Я видел скудную и трудную афонскую жизнь. Она становится еще труднее. Все вести, доходящие с Афона, сходятся на том. Особенно тяжело, видимо, мелким скитам и келлиям. Что можно было продать — продано, и вот, как и в России, просто голодают слабеющие старики. Из мешков шьют одежды, за гроши идут к грекам работать… в семьдесят пять лет! Нынче за всенощной вновь они соберутся, вновь престарелый игумен будет воздвигать Крест, который все они долгие годы уже несут»[381].

После землетрясения 1932 г. все русские монастыри и скиты нуждались в неотложном восстановлении пострадавших строений, и в последующие годы в эмигрантских периодических изданиях регулярно печатались объявления с просьбой о помощи в восстановлении монашеских обителей. 2 октября 1932 г. «Воззвание о помощи русским келлиям и пустынникам Афона» написало Братство русских обителей (келлий) во имя Царицы Небесной. В 1932 г. был создан Комитет помощи русским афонским инокам, в создании и деятельности которого активное участие принимал управлявший русскими приходами в Болгарии епископ Богучарский Серафим (Соболев). В своих проповедях Владыка неустанно призывал прихожан делать пожертвования на святое дело спасения голодавших монахов, поддержать православных братьев на Святой Горе и не дать погибнуть афонской святыне. Подобная, пусть и скромная, поддержка русских эмигрантов также помогала спасти афонские обители от запустения[382].

Прп. Силуан Афонским. 1920-е гг.

Только в «Православном русском календаре за 1934 г.», изданном русским монашеским братством преп. Иова Почаевского во Владимировой (Ладомировой), было опубликовано семь обращений Братства русских обителей во имя Царицы Небесной о помощи келейникам на Афоне, в том числе воззвание, в котором говорилось: «Иноки… с самого начала великой мировой войны испытывают крайнюю нужду в насущном хлебе…»[383]

Важную роль в проведении восстановительных работ после землетрясения и в экономической жизни Свято-Пантелеимоновского монастыря в целом играл его наместник иеросхимонах Иоанникий (Кутырев). Он скончался 11 сентября 1937 г., и 10 декабря на общем Соборе братии были избраны три кандидата в наместники: иеросхимонах Иустин, иеромонахи Сергий и Андрей. 12 декабря по жребию новым наместником стал иеросхимонах Иустин (Соломатин)[384].

К концу 1930-х гг. материальное положение русских иноков Афона несколько улучшилось. Об этом, в частности, свидетельствуют письма монаха Василия (Кривошеина) одному из благотворителей — американскому профессору Томасу Уитмору. 23 декабря 1939 г. о. Василий писал: «Здесь мы живем в полном спокойствии. Господь послал нам в этом году как никогда хороший урожай оливок, и мы смогли заготовить много масла. Это очень важно для таких трудных времен, когда все так подорожало, особенно сахар и чай. Моторная лодка мистера Крейна очень помогла нам в перевозке оливок от Крумицы до нашего монастыря». В другом письме от 20 июля 1940 г. монах сообщал: «Молоко и яйца для жителей восточной части были распределены между русскими монахами, как обычно, с молитвами за Вас и благодарностью за Вашу щедрость. Мы потратили на них (вместе со скитами) сто шестьдесят (160) долларов… Мы продолжаем молиться о скором наступлении мира и окончании этой ужасной войны». Наконец, 22 сентября 1940 г. о. Василий писал: «Мы передали часть денег Андреевскому и Ильинскому скитам, и теперь все, и пустынники, которые приходят в обители на праздники и кушают в трапезной, все глубоко и искренне благодарны Вам за Вашу доброту и щедрость в эти трудные дни…. Пока мы живем здесь в мире и спокойствии, но будущее очень неопределенно. В любом случае жизнь становится с каждым днем все труднее и сложнее. Но мы не теряем упования на Бога и молим Его послать человечеству мир и лучшие дни»[385].

В целом материальное положение иноков все-таки оставалось сложным, о чем свидетельствует воззвание братии Свято-Пантелеимоновского монастыря с просьбой о помощи к русским эмигрантам, написанное накануне начала Второй мировой войны. В нем говорилось, что в монастыре осталось 334 насельника, в основном пожилого возраста: 38 человек — в возрасте от 31 года до 49 лет, 80 — от 50 до 59 лет, 138 — от 60 до 69 лет и 79 — от 70 до 95 лет. При этом они обрабатывают виноградники, огороды, работают в лесу и в мастерских. На содержание каждого монаха выделяется лишь около 20 драхм (5 франков). Средства поступают от продажи леса, книг, церковной утвари и арендной платы за реквизированные метохи. При этом братия содержит богадельню для престарелых иноков и две больницы — для своих насельников и пустынников всего Афона. Между тем греческое правительство с большим трудом выдает визы для русских паломников, и без специального разрешения Министерства иностранных дел никто не может остаться в обители постоянно, поэтому монастырь посещают единицы[386]. Духовник обители иеросхимонах Пинуфрий (Ерофеев) осенью 1940 г. также отправил нескольким русским эмигрантам в США письма с просьбой об оказании помощи[387].

Духовная и научно-богословская жизнь обители во второй половине 1920–1930-х гг. связана прежде всего с именами преподобного Силуана Афонского, его ученика схииеродиакона Софрония (Сахарова), игумена Мисаила (Сапегина), архимандрита Кирика (Максимова), схимонаха Амвросия (Болотова), монаха Василия (Кривошеина) и целого ряда других подвижников благочестия. Тяжелой утратой для всего святогорского монащества стала кончина 11 (24) сентября 1938 г. преподобного Силуана Афонского.

Престарелые русские насельники Афона постепенно уходили из жизни. Так, например, только в марте 1934 г. умерли три старца: схимонахи Антоний, Герасим и Лукий. 13 февраля 1938 г. скончался духовный писатель схимонах Амвросий (Болотов), 2 декабря того же года — временно проживавший в Югославии архимандрит Кирик (Максимов), 15 декабря 1939 г. — эконом Старого Руссика схимонах Досифей (Свиридов). 22 января (4 февраля) 1940 г. почил игумен Руссика о. Мисаил (Сапегин). За два с небольшим года до смерти, 28 декабря 1937 г. он составил свое завещательное обращение к братии, в котором написал, что всех прощает и просит его простить и не забывать своими молитвами, а также хранить мир и братскую любовь[388].

Согласно существовавшей в Руссике традиции после смерти игумена новый игумен не избирался, а в этой должности утверждался избранный прежде наместник обители. Им был иеросхимонах Иустин (Соломатин), и общий Собор братии 31 января (13 февраля) 1940 г. подтвердил его избрание игуменом. В письмах от 31 января братия Руссика сообщила Священному Киноту и Константинопольскому Патриарху Вениамину об этих событиях. Однако греческие власти категорически потребовали от насельников Свято-Пантелеимоновского монастыря признания Нового канонизма, мешая утверждению нового настоятеля. 7 февраля губернатор Афона вызвал к себе о. Иустина для переговоров о канонизме. Выслушав результаты беседы, Собор старцев решил не давать ответ губернатору до прихода письма из Кинота[389].

В своем ответе от 18 февраля Кинот также указал, что братия должна сначала безоговорочно признать устав Святой Горы, утвердивший его закон, и согласно их предписаниям избрать монастырский Собор, а затем из его членов — управляющую монастырем комиссию, известив об этом Кинот и через него Патриарха. Только после этого Кинот соглашался назначить свою комиссию, чтобы она прибыла в Руссик и утвердила новоизбранного игумена[390].

10 (23) марта братия Руссика отправила в Кинот новое письмо, в котором сообщила, что хотя она и голосовала против Нового канонизма, но не оспоривает необходимости «сообразования» с ним. В письме также отмечалось, что несогласие с уставом на практике проявляет само греческое государство, так как оно реквизировало метохи, избегает именовать Келия прп. Силуана Афонского в Старом Руссмке Свято-Пантелеимоновский монастырь Руссиком и препятствует всякому принятию в братство новых русских насельников, даже проживающих в Греции без гражданства этой страны. В заключение братия просила все-таки прислать в монастырь комиссию Кинота для официального поставления игумена, которое, согласно уставу, не может быть после выборов отложено больше, чем на месяц[391].

Келия прп. Силуана Афонского в Старом Руссике

Однако 12 (25) марта братия получила через Кинот телеграмму Патриарха Вениамина от 6 (19) марта: «Сообщите монастырь Пантелеимоновский. Ожидаем подписи им Устава». В ответ местоблюститель игумена о. Иустин переслал Патриарху письмо Кинота от 10 (23) марта, из которого Первосвятитель должен был убедиться в законопослушании братии Руссика «действующему строю» Афона, чтобы решить вопрос «о беспрепятственном принятии в монахи наших единоплеменников»[392]. 15 (28) марта

Собор братии одобрил ответы о. Иустина Киноту и Патриарху Вениамину, в которых сообщались имена эпитропов и соборных старцев (этим было выполнено одно из условий утверждения). По совету Первоиерарха Русской Православной Церкви за границей митрополита Анастасия (Грибановского) братия монастыря согласилась исполнять предписания Нового канонизма в качестве существующего государственного законоположения, но представители обители под уставом все же не подписались[393].

29 марта (11 апреля) Кинот постановил утвердить игумена Руссика. Через три дня, 1 (14) апреля, греческий митрополит Иерофей возвел иеросхимонаха Иустина в сан схиархимандрита и утвердил его в звании игумена[394]. 7 декабря того же года схиархимандрит Иустин с братией написали Патриарху Вениамину о том, что «будут сообразовывать свою жизнь» с Новым канонизмом[395].

Серьезные проблемы в 1930-е гг. были не только у Свято-Пантелеимоновского монастыря, но и у других русских обителей. Так, в Свято-Ильинском скиту в декабре 1921 г. еще пребывало 150 насельников, в декабре 1932 г. — 83, а в декабре 1940 г. — только 54[396]. Стремясь прокормить братию, игумен Иоанн начал очищать от леса территорию скита и устраивать на ней огороды и сады. В результате в дальнейшем братия, несмотря на собственные трудности, даже снабжала овощами и фруктами Свято-Андреевский скит и многие небольшие русские келлии.

Свято-Ильинский скит произвел сильное впечатление на посетившего Афон в середине 1930-х гг. английского археолога Р. М. Доукинса, отметившего в своей изданной в 1936 г. в Лондоне книге «Монахи Афона»: «Теперь русские, которых раньше боялись, нищенски бедны; Ильинский скит, в котором в 1933 году мы останавливались отдохнуть на несколько часов, выглядел жалко. Однако все здания и большая церковь были безупречно чисты. Мы вошли, и нас вежливо приветствовали, предложив для отдыха одну из комнат. Спустившись вниз, я отметил аккуратность во всем, а также цветочные клумбы во дворе. „Да, — сказал монах, обратившись ко мне, — Россия когда-то была Россией“. Они справлялись с очередной напастью. Накануне прошли проливные дожди, смыв ограду огородов и наполнив двор грязью и мусором. Монахи много потрудились, чтобы убрать последствия стихии: двор был очищен и выглядел аккуратным, побеленным и пестрел цветами. На Афоне всегда бросается в глаза отличие между ухоженными и аккуратными русским обителями и слегка обветшалыми местами, где себя чувствуют как дома греки. Тем не менее монахи Ильинского скита стареют; теперь их только 83 человека, и половина из них не может физически трудиться. Будущее чрезвычайно мрачно»[397].

Не только в главных русских обителях Афона, но и во многих русских келлиях и каливах продолжалась активная духовная жизнь. Так, посетивший в середине 1930-х гг. келлию Воздвижения Креста Господня Каракальского монастыря писатель В. А. Маевский тепло вспоминал гостеприимного наместника отца Филарета, заботливых схимонаха Досифея, отца Исайю и сурового хранителя костницы обители отца Мелитона. Писатель осмотрел хозяйство келлии, где были парники, мастерские и прекрасные виноградники с цистернами для сбора дождевой воды и отметил: «Хорошо мне всегда во всех русских келлиях. Но все же должен признать, что особенная радость и покой наполняют мою душу, когда я нахожусь в келлии Воздвижения Креста Господня, где живописная природа и чарующие виды сливаются с исключительно симпатичным характером и укладом жизни милейших ее насельников»[398].

В воспоминаниях, написанных примерно в то же время афонским монахом Макарием, говорилось: «Однажды я гостил несколько дней в Крестовой келлии на Провате, у отца Лота, старца келлии… Келлия отличалась уютностью своих построек и имела маленькую церковку во имя Воздвижения Честнаго и Животворящаго Креста Господня. В отдельном маленьком домике была небольшая, хорошо подобранная библиотека, в которой я и проводил время в книжных занятиях. Моими друзьями были иеросхимонахи: отец Константин, отец Мелитон и отец Филарет»[399].

Свято-Ильинский скит

Между тем насельники малых обителей — калив и келлий — оказались наименее защищенными от материальных трудностей, поскольку они зависели от монастырей, на землях которых проживали, как юридически, так и экономически. Писатель-эмигрант Б. К. Зайцев в 1929 г. в своем очерке «Вновь об Афоне» писал: «Мне недавно сообщили о большой нужде келлии св. Иоанна Златоуста, недалеко от Карей. Я не был в ней. Но, проходя из Андреевского скита пешком в Пантелеймонов монастырь, смутно помню врата небольшой обители, которую назвал мне спутник келлией св. Иоанна Златоуста. Эта келлия едва жива. Благодаря некоторым обстоятельствам утварь из ее храма была вывезена в соседнюю страну и положила основание новому монастырю. Теперь у келлии ничего нет. Кусочек земли с огородом — все ее достояние. Монахи буквально голодают (исключительно старики). На пятнадцать дней выдается кусок хлеба и большая ложка масла, но сейчас и на масле экономят. Облачения в лохмотьях. Служить не в чем, одеваться не во что. Издохла даже старая „мулашка“, единственное животное келлии — на ней ездили получать с пристани редкие дары извне. И даже на престольный праздник не может келлия отворить своих врат для приема гостей, как обычно делается на Афоне: принять, угостить нечем»[400]. Писатель призвал посылать пожертвования для келлии св. Иоанна Златоуста в редакцию парижской эмигрантской газеты «Возрождение», где был опубликован очерк «Вновь об Афоне».

Наступивший в 1920-х гг. общеафонский кризис в первую очередь сказался на русских келлиотах и каливитах, входивших в Братство русских обителей (келлий) во имя Царицы Небесной. Оно особенно активно боролось за интернационализацию Святой Горы и сохранение прав негреческих монахов на Афоне и поэтому к концу 1930-х гг. под давлением властей было вынуждено временно прекратить свое существование[401].

В 1940–1941 гг. в келлиотском поселении Каруля на отвесной скале (так называемом Карульском скиту), в южной части Афонского полуострова, еще проживало 28 русских насельников, многие из которых являлись известными старцами. В их числе были исихаст иеросхимонах Феодосий Карульский (Харитонов), его ученик схимонах Никодим, иеросхимонах Никон (Штрандтман, 1873–1963). Следует упомянуть также схимонаха Никодима — бывшего телохранителя Николая II, пешком пришедшего на Афон из России и подвизавшегося на Каруле до своей кончины 13 февраля 1984 г. Добрую память о себе оставил и иеросхимонах Парфений, умерший на Каруле в глубокой старости[402].

Весь межвоенный период численность русских иноков на Афоне неуклонно сокращалась. С 1920 г. по 1938 г. их количество уменьшилось с 2110 до 700 (на 16 июня 1936 г. было 898): в Пантелеимоновском монастыре — с 800 до 295 (в 1925 г. в нем было 550 насельников, в 1932 г. — 380, а в 1936-м — 330), в Свято-Андреевском скиту — со 150 до 85 (в 1929 г. в нем было около 100 насельников, в 1936-м — 88), в Свято-Ильинском скиту — со 160 до 73 (в 1936 г. — 100 насельников), а в келлиях и каливах — с 1000 до 247 (в 1936 г. — 340 насельников)[403]. Помимо запрета на приезд новых насельников, одной из причин быстрого сокращения числа русских святогорцев были значительные материальные затруднения, о которых уже говорилось.

В целом, к началу Второй мировой войны число негреческих насельников Афона, и прежде всего русских, из-за ряда неблагоприятных факторов сильно уменьшилось. В 1935 г. на Афоне пребывало 3816 иноков: 2359 греков, 920 русских, 350 румын, 140 болгар, 40 сербов и 7 грузин[404]. Наиболее тяжелые последствия имел разрыв многовековых связей Святой Горы с Россией. Однако, несмотря на это, интенсивная духовная жизнь в русских обителях Афона не только не прекратилась, но и получила дальнейшее развитие.

Святая Гора в годы Второй мировой войны

На начало Второй мировой войны афонские монахи всех национальностей ответили тем, что 22 марта 1940 г., впервые за несколько столетий, провели ночное моление о восстановлении мира, а после него крестный ход. К нападению фашистской Италии на Грецию 28 октября 1940 г. многие насельники Святой Горы отнеслись с возмущением. Так, известный афонский старец иеромонах Герасим (Менагиас) в письме старцу Феодосию из Свято-Павловского монастыря от 26 ноября 1940 г. называл итальянцев трусами и тряпками, а в другом письме выражал свою боль из-за жертв несчастной Кефалонии. Первоначальные победы греческих войск вызвали радостную реакцию большинства афонитов[405].

Один из русских монахов Святой Горы, в своем письме горячо приветствовавший успехи греческой армии в боях с итальянцами, в январе 1941 г. писал: «За чудом Финляндии[406] последовало еще большее чудо Греции. У нас в монастыре война мало ощущается, только новости, которые мы получаем, заставляют нас еще больше удивляться. Единство греческого народа — прежде всего религиозное единство, единство с Христом. Без желания чего-либо для себя, без стремления к захвату чужих земель народ Греции знает, что с начала военных действий Бог защищал и в дальнейшем будет защищать его. Я хотел бы сказать и большее: Православие получило большой урок. Я читал письма с фронта, которые все пронизаны одной мыслью: защита, даваемая нам свыше, — защита Матери Божией, празднование которой произошло после торпедной атаки у острова Тинос. Чудо Греции — это чудо божественного присутствия, и это божественное присутствие, которое узнал народ, теперь стало реальным событием его жизни»[407].

После начала войны к обычным трудностям афонской жизни прибавились дороговизна и острый недостаток продовольствия. Правда, в 1940 г. положение еще оставалось терпимым благодаря хорошему урожаю оливок и помощи благотворителей, в числе которых был тесно связанный со Свято-Пантелеимоновским монастырем известный византолог профессор Томас Уитмор (Виттемор)[408].

В начале апреля 1941 г. германские войска напали на Грецию и вскоре оккупировали Афонский полуостров. 22 апреля в Карее появился немецкий капитан в сопровождении пяти офицеров и объявил о факте занятия Афона. Все греческие государственные учреждения были распущены, и их служащие уехали с полуострова, при этом вместо греческого был назначен немецкий комендант Святой Горы[409].

После оккупации Греции над Афоном нависла реальная угроза потери независимости, древнего монашеского уклада и церковных святынь. Кроме того, союзники Германии — болгарские власти в апреле выразили желание взять всю территорию Святой Горы под свой военный контроль. По мнению греческих монахов, болгары не просто намеревались оккупировать Афон, но и изгнать греков (что в действительности никем не планировалось), включив в дальнейшем Святую Гору в состав Болгарии. Поскольку болгарская армия заняла Эгейскую Фракию и приближалась к Афону, Священный Кинот посчитал, что разорение Святой Горы неминуемо и решил воспрепятствовать этому. 13 (26) апреля 1941 г. Кинот направил «рейхсканцлеру германского государства Адольфу Гитлеру» послание с просьбой сохранить монастыри от разрушения и взять их под личное покровительство. В этом составленном в довольно дипломатическом тоне письме члены Кинота просили рейхсканцлера не причинять вреда Святой Горе, подчеркивая уникальность монашеской жизни на древнем Афоне и «мирную жизнь в молитвах и постах» обитающих там отшельников. После обширного исторического обзора в заключительной части послания говорилось: «Сохранение этого строя автономного монашеского государства, совершенно удовлетворяющего всех подвизающихся во Святой Горе православных монахов, независимо от их национальности, и соответствующего их цели и назначению, просим и молим горячо, Ваше Превосходительство, взять под свое высокое покровительство и попечение. Царя царствующих и Господа господствующих от всей души и сердца умоляем даровать Вашему Превосходительству здравие и долгоденствие на благо славного Германского народа»[410].

Под документом стояли подписи представителей всех 20 монастырей, в том числе от Руссика отцов Протогена и Василия.

Послание составил старец Гавриил, духовник греческого монастыря Дионисиат, а перевел его текст на немецкий язык монах Герасим (Менагиас). При этом отношение отца Герасима к немцам было негативным и, по свидетельству других афонитов, характеризовалось словами: «Низпосла стрелы, и разгна [их], и молнии оумножи, и смяте [их]»[411].

После отправки письменного обращения Священного Кинота германскому руководству на Афон прибыла группа немецких офицеров. Как вспоминал монах Герасим (Менагиас), многие из них были очень образованными людьми и хорошо знали не только европейские языки, но и древнегреческий. Прибывшая группа поселилась в Карее. Для того чтобы вести с немцами переговоры, требовался монах, знающий немецкий язык, а на Афоне в то время среди греков грамотных иноков было очень мало. Поскольку русский иеромонах Софроний (Сахаров) владел несколькими европейскими языками, в том числе хорошо знал немецкий язык, его попросили сопровождать приехавших офицеров в поездке по монастырям и убедить их в необходимости сохранить Святую Гору. Один из афонитов позднее писал: «Своей образованностью, воспитанием и скромностью отец Софроний так поразил немцев, что рапорт, который они подали в ставку Гитлера после посещения Афона, был самым благожелательным. Ответ ставки также был положительным. В результате ни один из монастырей Афона во время оккупации не пострадал и не лишился своего самоуправления. Более того, немецкий гарнизон перекрыл доступ на Афон всем мирянам»[412]. Позднее этот случай был использован для ложного обвинения отца Софрония в сотрудничестве с оккупантами, хотя он лишь выполнил поручение Кинота.

Вскоре после инспекционной поездки последовал приказ германской военной администрации Салоник, запрещавший не только гражданским лицам, но и немецким и болгарским военным свободный проход на Святую Гору. В греческой газете «Новая Европа» от 29 апреля 1941 г. было опубликовано распоряжение, подписанное генерал-майором Арензеном (начальнику полевой комендатуре № 808): «Область Святой Горы находится под покровительством (протекторатом) германских военных сил. Воспрещается въезд в эту область всякому без письменного разрешения Военного управления»[413].

Контроль за исполнением этого решения был поручен отделению гестапо, размещенному в городе Уранополисе, у границы Афона. Кроме того, на Афонском полуострове были размещены караульные посты германской армии — в Великой Лавре св. Афанасия, на Вигле и на берегу, рядом с румынским скитом св. Иоанна Предтечи. Военнослужащие этих постов подчинялись старшей полевой комендатуре № 395. С лета 1943 г. немецкие оккупационные части состояли из одного унтер-офицера и пяти чинов военной полиции в Карее и из небольшого гарнизона морского наблюдательного пункта на мысу Нимфеон. Некоторые старые монахи позднее вспоминали, что немецкие солдаты не входили с оружием в монастыри, складывая винтовки в козлы перед вратами обителей. Просьба властей Болгарии о расквартировании на Афоне солдат болгарского батальона была отклонена[414].

Вместе с офицерами прибыли немецкие ученые, в частности профессор Ф. Дёльгер и доктор Е. Вайганд, которые при содействии Священного Кинота были допущены во все библиотеки святогорских монастырей, в том числе Руссика. Помимо старинных рукописей, эти специалисты изучали православные медитативно-духовные практики и традиции исихазма. Результаты проведенной в августе — сентябре 1941 г. немецкой научной экспедиции на Святую Гору были частично опубликованы в книге «Монашеская страна Афон» (объемом 303 страницы), изданной в сентябре 1943 г. штабом управления при рейхсминистре занятых восточных территорий Альфреде Розенберге в Мюнхене при участии рейхсгауптштелленлейтера А. Дейндля[415].

Хотя германское руководство гарантировало афонским монастырям сохранение прежней автономии и правил управления жизнью обителей, но оставило немецкого губернатора Святой Горы. Эту должность весь период оккупации занимал упомянутый ученый-византолог Ф. Дёльгер, по отзывам современников много сделавший для защиты уникального афонского материального и духовного наследия. После окончания войны он преподавал в Мюнхенском университете и в 1945 г. выпустил в Мюнхене второе, дополненное им, издание книги «Монашеская страна Афон»[416].

Братии афонских монастырей регулярно приходилось выполнять различные требования германских оккупационных властей. Так, например, 9 августа 1941 г. Собор старцев Свято-Пантелеимоновского монастыря заслушал требование немецкой администрации выделить ей масло — со всех монастырей требовали 500 ок, и Руссику пришлось выдать свою долю — 25 ок. 7 декабря Собор старцев обители принял к сведению требование немецкой полиции об ограничении приема посетителей монастыря и сдаче всего оружия, а 13 декабря заслушал приказ губернатора предоставить сведения о количестве имевшегося в каждом монастыре продовольствия[417].

Летом 1943 г. афонским обителям, в том числе Руссику, пришлось продавать лесоматериалы для нужд немецкой армии. 9 октября того же года вышло срочное распоряжение германской администрации в Салониках — ликвидировать освещение на всем Афоне в ночное время и в десятидневный срок представить сведения обо всех бывших монастырских метохах на полуострове Кассандра. 23 ноября немецкий офицер потребовал, чтобы монастыри в течение пяти дней доставили в Дафну и Руссик 1600 елок (для дальнейшей перевозки в Салоники). 5 февраля 1944 г. немецкая полиция в Карее приказала, чтобы святогорцы за неделю доставили ей 750 столбов по два метра в длину (на долю Руссика пришлось 40 столбов) и т. д.[418]

В июне 1942 г. по случаю посещения Афона представителем германского новостного агентства ДНБ Священный Кинот на своем заседании вынес резолюцию, в которой выразил благодарность «немецким оккупационным властям в Греции за защиту и признание прежних прав св. Общин, которым немецкие власти всячески помогали…»[419]. Однако затем позиция Кинота изменилась. Осенью 1943 г. германское Рейхсминистерство иностранных дел безуспешно попыталось организовать осуждение афонскими монастырями избрания Патриархом Московским и всея Руси митрополита Сергия (Страгородского). С этой целью на Святую Гору прислали резолюцию Венской конференции архиереев Русской Православной Церкви за границей от 21–27 октября 1943 г. с непризнанием избрания, но желаемого результата нацисты так и не добились. Референт Рейхсминистерства иностранных дел Колреп в своей записке от 31 марта 1944 г. отмечал, что позиция монашеской республики на горе Афон в этом вопросе остается неопределенной; хотя монахи давно имеют Венскую резолюцию, но до сих пор не отозвались на нее[420].

Вскоре Священный Кинот в специальном послании все же высказал свое позицию по вопросу избрания Московским Патриархом Владыки Сергия, но она оказалась весьма уклончивой. В послании говорилось, что о канонической силе избрания, за недостатком данных, Кинот не может высказать свое мнение, а по вопросу изменения поведения русских государственных властей по отношению к Православной Церкви надежды «на искренность являются весьма слабыми»[421]. 20 июня 1944 г. находившийся на оккупированной территории СССР Первоиерарх Белорусской Православной Церкви митрополит Минский Пантелеймон (Рожновский) отправил Киноту Святой Горы письмо, в котором призывал «выступить единым фронтом народов Европы против безбожного большевизма», однако ответа не получил[422].

Почти весь период оккупации афониты страдали из-за острого недостатка питания, вызванного в том числе страшным голодом в оккупированной Греции, от которого погибло 436 тысяч человек. При этом окружной комиссар капитан X. Гризе 18 сентября 1941 г. издал распоряжение всем афонским монастырям о запрещении закупать продовольствие на занятой немецкими войсками территории Северной Греции без санкции окружной комендатуры (полевой комендатуре № 808) или командующего в Салониках[423]. Многие старцы Святой Горы — никогда не запасавшие муки и всегда жившие в добровольных ограничениях отшельники — теперь лишились даже своего обычного скудного хлеба. Об этом свидетельствует сохранившаяся переписка иеромонаха Герасима (Менагиаса) с администратором отдела продовольствия в Карее старцем Феодосием[424].

Положение несколько изменилось к лучшему в 1943 г. в результате усилий Болгарской, Румынской и Зарубежной Русской Церквей, оказавших давление на немецкую военную администрацию. Германский консул в Салониках в своем сообщении в Рейхсминистерство иностранных дел от 8 декабря 1943 г. отмечал, что «военное управление в этом году особенно старалось об удовлетворительном обеспечении горы Афон». Производимые монашеской республикой древесина, лесные орехи и оливковое масло обменивались на пшеницу и другие продукты из остальной Македонии. В результате монастыри получили 150 тысяч ок пшеницы и 60 тысяч ок бобов и овощей, что было достаточно для пропитания населения Афона; правда, существует разница в питании насельников богатых и бедных монастырей. Болгарские же обители получали продовольственную помощь от правительства своей страны. Салоникский консул отмечал, что монастыри в целом обеспечены на зиму продуктами, и военная администрация через афонского губернатора быстро откликается на нужды общины и помогает в случае необходимости. По словам консула, германское посольство в Греции также постоянно наблюдало за делами Афона и обеспечивало соответствующую поддержку при проведении корабельных конвоев на Святую Гору[425].

Сообщение консула существенно дополняет докладная записка немецкой краевой комендатуры Лангандас от 10 декабря 1943 г. о положении в губернии Афон. В ней говорилось, что крупные монастыри в целом имеют достаточно продовольствия на зиму, при этом хуже других обеспечены греческие обители Ставроникита, Пантократор, Эсфигмен и самый большой русский Свято-Пантелеимоновский монастырь, имевший 255 насельников. В существенной помощи нуждались лишь келлиотские поселения: Каруля, Катунакия, святой Анны и святого Василия в юго-западной части Афона. Там проживали 160 монахов, для пропитания которых требовалось 8–10 тонн пшеницы. Продовольствие им планировалось отправить в качестве рождественского подарка, вероятно, на интендантском судне группы армий «Е» в порт святой Анны, где продукты должны были передать известному своей надежностью доверенному лицу — иеромонаху Герасиму (Менагиасу)[426]. При этом общая численность монахов Святой Горы в 1943 г. составляла 2878 человек: 1800 греков, 700 русских, 220 румын, 120 болгар, 35 сербов и 3 грузина[427].

Продовольственная помощь афонским монастырям продолжалась и в дальнейшем. Так, согласно сообщению германского Рейхсминистерства иностранных дел от 8 февраля 1944 г., Болгарский Красный Крест при поддержке немецкого посольства в Софии отправил нуждавшимся монахам на Афон 7,5 тонн пшеницы, одну тонну бобов, 600 кг муки, 230 кг сахара, 230 кг риса, 200 кг сыра, 30 кг соды, 20 одеял, 10 комплектов носков и рубах, 10 пар обуви. Этот груз был отправлен на корабле в сопровождении священнослужителей, а немецкое посольство позаботилось, чтобы транспорт не встретил препятствий со стороны греческих ведомств[428].

Накопленные на Афоне за много веков церковные ценности в годы войны в основном сохранились. В числе немногих исключений был случай передачи монахами старинных книг из Зографа болгарским солдатам для дальнейшего вывоза в Болгарию. По этому поводу в 1980-е гг. проходили переговоры между правительствами Греции и Болгарии о возвращении вывезенных книг на Святую Гору. Осенью 1944 г. немецкие оккупанты планировали вывезти церковные ценности с Афона в Германию, но не успели в связи с быстрым отступлением из Греции[429].

Как уже говорилось, весной 1941 г. Болгария претендовала на то, чтобы вся территория Афона отошла к ней. Однако уже в июне этого года Священный Синод Болгарской Православной Церкви обдумывал гарантирование экономических интересов монастыря св. Георгия Зограф «в том случае, если Афон останется вне границ Болгарии»[430]. После того как это произошло, Болгарский Синод постоянно интересовался ситуацией на Святой Горе. Так, 16 декабря 1941 г. он решил просить свое Министерство иностранных и религиозных дел по дипломатическим каналам воспрепятствовать планируемой отмене автономии Афона и добиться допуска послушников-болгар в Зограф[431]. Вплоть до осени 1944 г. Болгарская Православная Церковь постоянно оказывала Зографу материальная помощь, и его представители неоднократно ездили в Болгарию для получения и доставки продовольствия.

Единственный сербский монастырь на Святой Горе — Хиландар вызывал повышенное, в основном резко негативное, внимание германских органов власти. В 1942 г. они предполагали существование связи Московской Патриархии через Румынию,

Венгрию и Хорватию с Белградом, а через него и с Хиландаром. По утверждению СД в этом монастыре имелся засекреченный резидентский пункт английской разведки, предоставлявший информацию в Лондон и Москву Подразделениям СД было запрещено открыто действовать на Афоне, но в германской службе безопасности считали, что курьерами разведки являлись монахи, а их донесения шли через Заместителя Патриарха митрополита Иосифа (Цвийовича), возглавлявшего Синод Сербской Православной Церкви в Белграде[432].

Следует отметить, что митрополит Скопленский Иосиф активно помогал Хиландару еще в 1930-е гг., предоставил ему в качестве метоха монастырь Святого Архангела (в Македонии), когда Хиландар лишился своих метохов из-за их конфискации греческим государством в середине 1920-х гг. Старался Владыка Иосиф помочь Хиландару и в годы Второй мировой войны.

В числе насельников русских обителей на Афоне были люди, настроенные резко антинацистски, в частности монах, написавший в январе 1941 г. письмо с приветствием первоначальных побед греческой армии. По мнению другого инока — монаха Антипы, в годы Второй мировой войны исполнились многие важные предсказания Апокалипсиса. Число Антихриста он увидел в имени Гитлера на латинском алфавите (Hitler = 666)[433].

Некоторые русские отшельники Карули избегали общения с иеромонахом Софронием (Сахаровым) из-за его отношений с немецкими офицерами, которые, впрочем, были вынужденными. «Позиция русских отшельников была весьма твердой: нацисты — безбожники, компромисс невозможен». При этом непонимание отца Софрония и старцев Карули скорее всего было недоразумением — впоследствии Господь явил святость и той и другой стороны. Отдельные английские солдаты и офицеры, оказавшиеся на территории Греции после разгрома британского экспедиционного корпуса и преследуемые немецкими частями, находили на Святой Горе убежище и с помощью монахов переправлялись сначала в Турцию, а затем в контролируемую Великобританией Палестину. Узнав об этом, немцы арестовали нескольких монахов и, по некоторым сведениям, подвергли их пыткам[434].

Согласно утверждениям некоторых греческих историков, весь период оккупации леса и побережье Афонского полуострова служили тайным убежищем и местом отправки в Малую Азию бойцов сопротивления — греков и их союзников (т. е. прежде всего англичан). Кроме того, к побережью Афона приходили английские подводные лодки, которые получали разведывательную информацию. Большая часть монахов поддерживала эти действия и помогала союзникам[435].

К русским обителям на Святой Горе оккупационные власти в целом относились достаточно настороженно. Неоднократные попытки германского командования добиться со стороны русского Афона документально выраженного одобрения войны против Советского Союза закончились неудачей[436].

Во второй половине 1941-го — 1942 г. афонские монастыри пополнились несколькими монахами Русской Православной Церкви за границей, уехавшими на Святую Гору из оккупированной Югославии[437]. Однако число насельников русских обителей в результате естественной убыли, голода и других бедствий военного времени продолжало сокращаться[438].

Одной из главных проблем, вставших перед русскими святогорцами, была продовольственная. Из-за начинавшихся трудностей с продуктами питания Собор старцев Руссика 1 июля 1941 г. постановил послать в Салоники к немецкому командованию с просьбой о разрешении на покупку пшеницы архимандрита Кассиана (Безобразова) и монаха Давида (Цубера), выдав им 100 тысяч драхм. 12 июля Собор старцев решил в праздник св. вмч. Пантелеймона сделать лишь одну праздничную трапезу для гостей, не приглашать певчих-греков и сиромахам выдать обычные праздничные 25 драхм, без сухарей и муки. 16 июля Собор постановил в отношении закупки зерна присоединиться к пяти греческим монастырям и сообщить в Афины посланным туда эпитропам, что Руссику нужно 30 тысяч ок пшеницы, 10 тысяч ок ячменя, 5 тысяч ок риса, 2 тысячи ок фасоли, 2 тысячи ок сахара, 1 тысячу ок ревита и 1 тысячу ок чечевицы. Однако в условиях массового вывоза продовольствия в Германию и начинавшегося в Греции голода из этой покупки ничего не вышло. 29 июля Собору старцев Руссика установил паек хлеба для братии стоимостью 150 драхм в день, но 12 ноября его пришлось уменьшить на треть — до 100 драхм в день[439].

В связи с бедственным продовольственным положением представители трех главных русских обителей Афона — монах Василий (Кривошеин) из Руссика и иеромонах Николай из Свято-Андреевского скита — осенью 1941 г. приехали за помощью в Софию, и в январе 1942 г. Синод Болгарской Православной Церкви выделил им 35 тысяч левов из фонда «Общецерковные нужды»[440]. Болгарская Дирекция внешней торговли разрешила монахам закупить и вывезти из страны на Афон 40 тонн пшеницы (в основном приобретенной на собственные средства обителей). Правда, когда пшеница была доставлена в г. Кавала (Западная, Эгейская (Беломорская) Фракия), беломорский областной управитель Герджиков разрешил из привезенных 36 тонн вывезти на Святую Гору только 20. Кроме того, 3 декабря 1941 г. в Свято-Андреевский скит было позволено доставить из Кавалы 2 тонны фасоли, 1,1 тонны сахара, 1 тонну пшеницы, 1 тонну риса и 300 килограмм белой муки для просфор[441].

Пытаясь решить возникшую проблему, настоятели Свято-Пантелеимоновского монастыря (схиархимандрит Иустин), Свято-Андреевского скита (схиархимандрит Митрофан) и Свято-Ильинского скита (архимандрит Иоанн) 22 февраля 1942 г. вновь обратились за помощью к наместнику-председа-телю Болгарского Синода митрополиту Видинскому Неофиту: «Вывезенного нами количества пшеницы совершенно недостаточно, чтобы наша многочисленная братия смогла бы прожить, не голодая, до нового урожая. Поэтому горячо просим Ваше Высокопреосвященство и в Вашем лице Св. Синод походатайствовать о скорейшей отмене запрещения Беломорского Областного Управителя о вывозе из Кавалы 16 тонн пшеницы, временно оставленной там… Будем Вам бесконечно благодарны за содействие, которое Вы окажете нам в этом жизненно важном для нас вопросе». Помощь была оказана — Синод обратился с соответствующим письмом в Министерство иностранных и религиозных дел[442].

В связи с острой нехваткой продуктов, Собор старцев Руссика 8 января 1942 г. решил прекратить «выдачу пайка на сторону» до возвращения о. Василия из Болгарии. 29 января он постановил уменьшить размер просфор и прекратить прием новых лиц в братию до окончания войны, а также засеять все подходящие земли келлий и Крумицы, наняв для этого необходимых рабочих. Однако, как только ситуация немного улучшилась, Собор старцев 5 февраля постановил выдавать бедным русским пустынникам (сиромахам) прежний паек по 2 ока муки на человека в месяц. 29 марта Собор из-за отсутствия лекарств ограничил прием чужих больных в монастырскую больницу, при этом 2 апреля постановив выдать прокаженным пособие в 500 драхм и возобновить рыбальню. 17 мая Собор решил выдавать братии паек по 2,5 ока муки на человека в неделю, но уже 27 мая его пришлось снизить до 2 ок на человека в неделю. 27 июня 1942 г. из-за нехватки средств на оплату рабочих Собор старцев постановил рубить монастырский лес собственными силами, 12 июня 1943 г. решил выделывать кожи в своей кожевне, а 22 января 1944 г. — копать виноградник силами своих иноков[443].

Архиепископ Василий (Кривошеин)

Особенно тяжелая ситуация сложилась для монахов, проживавших в келлиях и каливах. Так, 17 февраля 1942 г. братии Свято-Пантелеимоновского монастыря поступило письмо о срочной помощи с Карули: «Пишу Вам по просьбе карульских стариков их слезную мольбу о помощи. Исчезает всякая возможность существования. Нет у нас положительно ничего на Каруле, и все монастыри закрыли свои двери, дабы не расходовать своих продуктов на живущих вне монастырей. Нас осталась половина против прежних отцов, получавших Кубань: отец Феодосий (иеромонах), иеродиакон Софроний, отец Дорофей и отец Даниил умерли. Отец Савва ушел на келлию, покинул Карулю вследствие невозможности прокормиться. Отец Пантелеймон работает у вас в монастыре по той же причине. Все, кто может работать физически, за кусок хлеба, ушли работать, как отец Иоиль, отец Евграф. Отец Никодим от плохого питания заболел, распух, у него началась какая-то болезнь вроде водянки. Из получающих от монастыря Кубань 8 человек: отцу Епифанию — 92 года, он почти совершенно ослеп; отцу Нифонту — 86 лет, совершенно расслабленный от старости; отцу Нилу — 79 лет, тоже крайне ослаб и немощен; отцу Николаю — 76 лет; отцу Вафусию — 70 лет»[444].