Тысяча лет Русского Афона. Духовный подвиг русского монашества

В конце лета 1917 г. в русских обителях Афона, почти полностью отрезанных от России, в результате засухи появилась угроза голода. По инициативе российского генерального консульства в Салониках, выраженном в циркуляре от 22 июля 1917 г., Свято-Пантелеимоновский монастырь, два скита и Братство русских келлий в начале августа создали общую Продовольственную комиссию, секретарем которой стал консульский корреспондент А. А. Павловский. 3 августа состоялся первое заседание этой комиссии, на котором обсуждался вопрос о продовольствии. Было решено для точного определения количества пайков переписать всех бедных русских пустынников (сиромах), особенно страдавших от голода, и запросить российское консульство в Салониках, может ли оно доставить хлеб на Афон и сколько[280]. Продовольственная комиссия прежде всего активно занялась безвозмездной выдачей хлебных пайков бедным русским пустынникам. 18 октября 488 зарегистрированных сиромах и калливитов были разделены на две части: 250 приписали к Руссику и 238 — к Свято-Андреевскому, Свято-Ильинскому скитам и Братству русских обителей (келий). С этого времени им несколько лет выдавали по 4 ока хлеба на человека в месяц[281]. 3 августа 1917 г. была создана еще одна, Объединительная комиссия русского афонского монашества для обсуждения и решения разнообразных общих вопросов, но в январе 1918 г. она была временно закрыта и в дальнейшем больше не возобновила свою деятельность.

Сиромахи были спасены от голодной смерти. Однако попытки добыть значительное количество продовольствия не принесли существенного успеха. В сентябре 1917 г. утонуло одно из судов русских обителей с месячным провиантом на 1100 человек. Через месяц, 29 октября, значительный груз продовольствия (107 тонн), купленный в складчину монастырем, двумя скитами и Братством русских келлий с большими хлопотами и затратами в египетском городе Александрия, утонул в море прямо у берегов Афона. Некоторые монахи расценили гибель этого продовольствия как Божие наказание за проведенные в Свято-Пантелеимоновском монастыре молебствия о даровании в войне победы Временному правительству[282].

После этого печального события русские скиты, келлии и каливы, не имея больше наличных денег, стали распродавать свои материалы, ризницу и даже мебель. Руссик же в годы Первой мировой войны был вынужден брать займы, в результате чего общая сумма его долга достигла 500 тысяч драхм, только ежегодные проценты составляли 35 тысяч[283].

Накануне Октябрьской революции в России настоятель Свято-Пантелеимоновского монастыря схиархимандрит Мисаил предложил игуменам Свято-Андреевского и Свято-Ильинского скитов вознести 23–26 октября 1917 г. особую молитву о России и сразу получил согласие. В своем обращении к братии от 20 октября игумен Мисаил сообщал, что Собор старцев монастыря постановил совершить «сугубое ко Господу Богу моление о помиловании родины нашей — Руси Православной, чтобы Он, Всемогущий, имиже весть судьбами устранил там всякие междоусобия и раздоры, а утвердил благочестие, взаимную любовь и согласие и Державе Российской ниспослал Свое благословение и даровал победу над врагом». Первые три дня братия монастыря и скитов постилась, а вечером 25 октября отслужила всенощное бдение, за которым последовали особая литургия, молебен и крестный ход. 1 ноября игумен Мисаил сообщил консульскому корреспонденту А. А. Павловскому о состоявшемся в русских обителях молении за Россию, и тот прислал акт об этом событии своему начальству[284].

После возвращения в начале 1918 г. с острова Метелина проэстосов отцов Корнилия и Евсихия Совет старцев Лавры св. Афанасия приказал старцу русской келлии св. Георгия Победоносца выписать из омологии ее наместника иеромонаха Вениамина за то, что тот был переводчиком русско-французского отряда. При этом Лавра еще 5 июля 1917 г. не пригласила на свой праздник русских пустынников, как это делала раньше. Протат принял постановление об изгнании грузин из их келлии св. Иоанна Богослова в Иверском монастыре (к счастью, не реализованное). Некоторые репрессии последовали даже в отношении помогавших союзному отряду греков, так был арестован и выслан с Афона Григорий из греческого Братства келлий, в Лавре арестовали обслуживавших солдат отряда доктора Спиридона и повара[285].

Временное обострение русско-греческих отношений привело к тому, что в 1918 г. председатель Братства русских обителей (келлий) иеромонах Афанасий из-за угроз Протата отказался от своей должности и порвал с братством, что усилило в нем нестроения, борьбу партий, увеличило количество жалоб и доносов[286]. Решительная борьба братства за интернационализацию Афона во многом предопределила его дальнейшую печальную судьбу. Хотя в конце 1918 г. новым председателем этой организации был избран иеросхимонах Иоанникий, а товарищем председателя — иеромонах Симеон, келлиоты стали охладевать к братству, начался его постепенный закат, как и всего русского монашества на Афоне.

В марте 1918 г. братия русских обителей Афона, в частности игумен Иоанн и Духовный Собор старцев Свято-Ильинского скита, приняла решение: «При совершении молитвенной читки в церкви о даровании победы нашему воинству над врагами нашими вместо произносимых слов: „Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помози рабам твоим“ — говорить: „Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси и помилуй Отечество наше“». Это сделали вследствие происшедших перемен в военно-политических обстоятельствах Отечества нашего — прихода к власти большевиков и начала Гражданской войны[287].

Весной и летом 1918 г. по-прежнему серьезной оставалась угроза со стороны немецких подводных лодок. Так, 4 мая и 25 июня морской министр Греции адмирал Павел Кундуриотис отдал приказы о том, что греческие военные суда будут стрелять в окна тех монастырских зданий на Афоне, где ночью загорится свет, и конфисковывать лодки афонитов без номеров. 6 августа чуть было не был потоплен приобретенный Руссиком парусник под командой капитана о. Симеона. Он встретился в Кассандрийском заливе с подводной лодкой, но та сначала стала топить другой парусник, и «последнее достояние обители» удалось спасти, уведя его на мелководье[288].

Однако самой серьезной проблемой оставалась нехватка продовольствия. В конце марта 1918 г. игумен Мисаил послал в Салоники специальное доверенное лицо монастыря — иеромонаха Симеона для закупки в Греции продовольственных запасов[289]. В начале мае он установил связи с Иоанническим банком и получил разрешение от английских властей на закупку продовольствия в Египте и вывоз его на Афон через Александрию. 16 мая о. Симеон получил разрешение на доставку из Александрии 28 тонн риса и 4 тонн сахара. Однако в продовольствии нуждались все русские обители Афона, и иеромонах подал второе прошение английскому консулу в Салониках на вывоз для Руссика, Свято-Андреевского, Свято-Ильинского скитов и русских келлиотов 217 тонн риса и 61 тонну сахара. В результате продовольствие было закуплено и в начале октября доставлено на Афон[290].

Это лишь несколько смягчило ситуацию. В летописи Свято-Пантелеимоновского монастыря отмечалось, что в течение 1918 г. за трапезой почти всегда были лишь щи, каша и хлеб, вино разбавляли водой на 50 %, сыр давали только по большим праздникам, иногда ели рыбу. Сахара два месяца не было вообще, и чай пили с солью, затем чай, сахар и другие необходимые припасы с большими затратами удалось получить из Александрии. Почти вся братия летом рубила лес на дрова для монастыря и на продажу французам, чтобы на вырученные деньги закупать на греческих метохах хлеб. Все имевшиеся у Руссика денежные процентные бумаги уже были отданы греческим монастырям в залог, так как за время войны у них сделали много займов. Ввиду невозможности достать керосин пришлось везде резко сократить освящение, спичек одно время почти не было. Но, несмотря на значительную нехватку продовольствия, Свято-Пантелеимоновский монастырь выдавал с осени 1917 г. хлебный паек 250 бедным пустынникам (по 4 ока на каждого)[291].

29 октября на Афоне было получено сообщение о том, что Германия приняла все условия союзников для перемирия и военные действия прекращены. В Руссике «все иноки при встрече поздравляли друг другу с победой». 30 октября в Покровском соборе игумен Мисаил отслужил благодарственный молебен о даровании победы над врагами и заключении перемирии, на котором присутствовали представители французской армии. В этот день монастырь был украшен флагами союзных держав. Так завершился для обители период Первой мировой войны. В монастырской летописи отмечалось, что монахи пережили войну, хотя и с большими лишениями, но «без тех ужасов и скорбей, которые выпали православным в России»[292].

Сложности первых послевоенных лет

После Октябрьской революции и начавшейся в 1918 г. в России Гражданской войны русское афонское монашество оказалось окончательно отрезано от родины. Хотя некоторые сведения о происходивших там трагических событиях доходили до Афона, монахи русских обителей, порицая большевизм и устроенные антицерковные гонения, первоначально воздерживались от прямых политических выступлений. Так, в ответ на призыв пребывавшего в то время в Константинополе архиепископа Кишиневского и Хотинского Анастасия (Грибановского) «подать свой голос в защиту угнетенного большевизмом народа» настоятели Свято-Пантелеимоновского монастыря, Свято-Андреевского и Свято-Ильинского скитов 9 августа 1919 г. ответили, что «едва ли в данном случае найдемся в состоянии произнести влиятельное слово к вразумлению наших соотечественников»[293].

Однако в следующем году многие русские святогорцы заняли ярко выраженную антибольшевистскую позицию, выпустив несколько соответствующих воззваний и обращений к людям в России: «Без Бога нельзя жить человеку», «Христианство есть единственная божественная истинная вера» и др., а также «Святогорский народный листок». В них говорилось о преследовании Церкви в России и содержался призыв не верить большевикам и устраняться от них[294].

В свою очередь, значительная часть оставшихся после начала Первой мировой войны и революционных событий в России афонских монахов подвергалась репрессиям. Несколько десятков из них оказались заключены в лагеря, тюрьмы или расстреляны. Так, например, насельник Ильинского подворья в Таганроге иеромонах Николай был застрелен 13 сентября 1921 г. во время конфискации церковного имущества, старец келлии Живоносного источника иеромонах Евгений оказался разрублен на части 1 августа 1930 г. на берегу Днестра при попытке бежать на Афон через Румынию, насельник Руссика монах Александр (Носков) умер в страшном Соловецком лагере в июне 1930 г., иеромонах Митрофан скончался 15 октября 1932 г. в ссылке под Вологдой, насельник Московского подворья Свято-Пантелеимоновского монастыря иеромонах Феофан (Сердбинцев) умер 8 ноября 1932 г. в ссылке в Нарымском крае и т. д.[295]

Пять бывших иноков Руссика были расстреляны и похоронены в 1937–1938 гг. на подмосковном полигоне Бутово, а в начале 2000-х гг. прославлены Русской Православной Церковью в лике преподобномучеников: иеромонахи Иона (Санков), Донакт (Калашников), Иларион (Громов), Антипа (Кириллов) и Гавриил (Гур)[296]. Всего же в базе данных пострадавших за веру священнослужителей и мирян Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета имеется 12 святых новомучеников афонских, из них 10 насельников Свято-Пантелеимоновского монастыря (больше чем новомучеников Киево-Печерской лавры или Троице-Сергиевой лавры)[297]. Некоторые из этих новомучеников были прославлены на юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в 2000 г., в частности расстрелянные вместе в 1937 г. вблизи города Чимкента Южно-Казахстанской области бывшие иноки Руссика схииеромонах Иоанн (Лаба) и схимонах Иларион (Цуриков), а также бывший насельник Ставроникитского монастыря схииеромонах Гавриил (Владимиров), расстрелянный в 1937 г. под Чимкентом[298].

К концу 1918 г. советские власти реквизировали все капиталы афонских обителей в российских банках и национализировали их недвижимое имущество — здания, лавки и т. п. Состояние Свято-Ильинского скита в годы Первой мировой войны оказалось очень тяжелым: из-за завершенного к лету 1914 г. строительства соборного храма св. прор. Илии (освященного 20 июня) все финансовые резервы оказались исчерпаны, а новых поступлений из-за разрыва связей с Россией не было. Большая часть капитала Свято-Ильинского скита размещалась в банках Одессы, но напрасно в 1917 г. настоятель трижды отправлял телеграммы в Одессу с просьбой перевести в скит 30 тысяч рублей. Не последовал ответ и на запрос, направленный в марте 1919 г., перевести на Афон 50 тысяч рублей из Романовского кредитного фонда. Лишь в апреле 1920 г. в скит неожиданно прибыла почта из России, с которой пришла небольшая сумма денег от благотворителей[299]. Также нерегулярно и случайно поступала почта и отдельные небольшие пожертвования из России и в Свято-Пантелеимоновский монастырь.

Настоятелем Свято-Ильинского скита с июля 1914 г. до своей кончины 25 июля 1952 г. почти 40 лет служил архимандрит Иоанн (Гетманенко), имевший дар непрестанной Иисусовой молитвы и дар плача. Во время его настоятельства в обычай вошло собирать каждые три года общие собрания монахов скита для выбора членов Собора старцев из 12 человек. Первое такое собрание состоялось 20 августа 1914 г., вскоре после объявления о начале Первой мировой войны, второе — в августе 1917 г., третье — 20 августа 1920 г. На четвертом собрании 4 января 1923 г. присутствовало уже только 84 монаха, а на пятом (последнем, протоколы которого сохранились), состоявшимся 2 января

1924 г., — всего 64 насельника[300].

После 1917 г. Свято-Ильинский скит оказался должен крупные суммы своим афонским кредиторам, в то же время не будучи в состоянии платить ежегодный налог в 150 лир монастырю Пантократор. Еще в июне 1918 г. скиту пришлось из-за нехватки средств отказаться от конаков (комнат) в афонском порту Дафна, а в октябре того же года — от конаков в Карее. С 1919 г. трудоспособные члены братии группами по 10 человек нанимались на работу по сбору урожая, в том числе за пределами Афона. В марте 1920 г. монастырь установил, что скит должен платить свой ежегодный налог из расчета 38 драхм за одну лиру, а не по обычному расчету 23 драхмы за лиру В 1921 г. из-за введения налога на удобрения, собранные скитскими дровосеками в лесу, скиту пришлось отказаться от их сбора. В том же году монастырь объявил, что, поскольку число братии в скиту стало меньше, ежегодное разрешение на две тысячи бревен для отопления сокращается вдвое. В 1918-м — начале 1920-х гг. скит продал, в основном Пантократору, часть церковной утвари — кресты, чаши, а также вышитые коврики и облачения, паровую мельницу для муки, бревна и доски, рельсы, листы железа, несколько мулов и лошадь[301].

Интерьер храма св. прор. Илии Свято-Ильинского скита

Последний дореволюционный настоятель Свято-Андреевского скита архимандрит Иероним (Силин, 1866–1920) скончался от инфаркта 10 января 1920 г.[302] На его место заступил схиархимандрит Митрофан (Щербаков, 1874–1949), утвержденный 22 января 1920 г. Константинопольским Патриархом игуменом Свято-Андреевского скита. Отца Митрофана, наряду с настоятелем Свято-Пантелеимоновского монастыря архимандритом Мисаилом, называли столпом русского монашества на Афоне[303]. Несмотря на свою скромность, игумен Митрофан был отличным организатором и руководителем. Со временем он смог установить контакты со многими известными деятелями русской эмиграции и через них организовать материальную поддержку скита. При этом архимандрит лично подавал братии пример трудолюбия и нестяжательства: трудился на огороде и в саду, при заготовке дров и разгрузке кораблей. Скончался отец Митрофан 9 марта 1949 г.[304]

В начале января 1919 г., под Рождество, на Афон приехал один из самых известных афонских исповедников — настоятель подворья Свято-Андреевского скита в Одессе архимандрит Питирим, будущий схиепископ Петр (в миру Потапий Федорович Ладыгин, 1866–1957). Летом 1918 г. он получил поручение св. Патриарха Московского и всея России Тихона вручить Вселенской Патриархии уведомление об избрании в России Патриарха. Чтобы выехать из Москвы, понадобилось разрешение В. И. Ленина, и отец Питирим, по некоторым сведениям, добился встречи с главой советского государства. Ленин расспросил его о положении на Украине и распорядился выдать необходимые документы. Архимандрит сумел добраться до Константинополя и вручить послание, затем посетил Афон[305].

Отец Питирим также входил в состав Украинской комиссии по делам военнопленных, и в конце 1918 г. ему удалось добиться от турецких властей возвращения русским афонским обителям зданий их подворий в Константинополе, в том числе подворья Свято-Пантелеимоновского монастыря. Во время посещения Руссика архимандрит много рассказал братии о жизни в России и о гонениях на Церковь со стороны большевиков[306]. Дальнейшая судьба отца Питирима была очень сложной. Ответное послание Вселенского Патриарха он доставил лично Святейшему Патриарху Тихону После закрытия летом 1923 г. возглавляемого им подворья архимандрит Питирим оказался выслан из Одессы, в 1925 г. он был тайно хиротонисан в Средней Азии во епископа Уфимского, в 1927 г. принял схиму с именем Петр и стал окормлять большое количество тайных общин. Владыка подвергался неоднократным арестам — в 1926, 1928, 1937, 1945, 1951 гг., нелегально жил в разных местах, в том числе на Тянь-Шане, и скончался 19 февраля 1957 г. в городе Глазове[307].

Иеромонахи Макарий (Реутов) и Питирим (Ладыгин). 1913 г.

В дни посещения о. Питиримом Афона русские святогорцы переживали эпидемию тяжелой формы гриппа («испанки»), занесенной из Македонии. Эпидемия началась в декабре, и за короткое время в Свято-Пантелеимоновском монастыре умерли 17 человек. Особое опустошение «испанка» произвела среди русских бедных пустынников (сиромахов), так как они страдали от хронической голодовки и отсутствия всякой медицинской помощи[308].

13 января 1919 г. покинули Руссик и вообще Афон последние французские солдаты, занимавшиеся обеспечением лесозаготовок. Насельники провожали их с колокольным звоном и подарками, а французы в свою очередь салютовали из пушки. Около двух лет пробыли они на Афоне, постоянно оказывая братии помощь и поддержку в сложной ситуации. Так, например, по их указанию болгарские военнопленные два раза резали монастырскую капусту, когда в обители многие были больны гриппом. От продажи французам леса в 1917–1918 гг. Руссик выручил более 300 тысяч драхм, на которые во многом и существовал в это время. На французских пароходах осуществлялось регулярное сообщение монастыря с его Салоникским подворьем и Каламарийским метохом, которое в дальнейшем сильно осложнилось. При отъезде французы оставили братии безвозмездно 80 мешков ячменя и отрубей[309].

В целом, из-за серьезных материальных трудностей 1919 г. оказался тяжелым для русских святогорцев. Только в Свято-Пантелеимоновском монастыре в течение этого года умер 41 насельник[310]. В письме А. А. Павловскому от 16 марта 1919 г. настоятель монастыря архимандрит Мисаил писал, что братией обители уже сделаны и прожиты большие займы, по которым приходится платить высокие проценты, но обитель все же кормит 250 бедных пустынников (сиромах), а также приютила много престарелых и убогих иноков, в частности 19 русских монахов, изгнанных одним греческим монастырем из благоустроенной ими келлии[311].

Гонения на Русскую Православную Церковь не позволяли ее священноначалию уделять должное внимание зарубежным обителям, однако уже на Всероссийском Поместном Соборе 1917–1918 гг. прозвучала тревога за судьбу русских святогорцев. Вопрос их будущего вновь стал актуальным после начала мирной конференции в Париже, в ходе которой была образована Комиссия по афонским делам.

Архимандрит Макарий (Реутов)

4 марта 1919 г. афонский корреспондент российского консульства в Салониках А. А. Павловский написал игумену Мисаилу: «Считая, что нынешний Европейский конгресс, г. Шебунин занимается на нем в Комиссии по афонским делам, специально образовавшаяся в Одессе Комиссия по афоно-палестинским делам, от которой поедет митрополит Платон, и недавно прибывшая в Солунь специальная от объединенной России комиссия могут принести русской колонии на Афоне большую пользу, прилагаю Вам на Ваше благоусмотрение свою мысль касательно Симоно-Кананитского Вашего монастыря и Петроградского подворья»[312].

А. А. Павловский составил проект доклада Свято-Пантелеимоновского монастыря в Комиссию по афонским делам на Парижской конференции, в котором говорилось: «Вследствие того, что в настоящее время неизвестна дальнейшая судьба нашего русского иночества на Афоне, в случае если будут, как предложено греческим правительством, секвестрированы наши метохи, в данный момент служащие нам единственным средством для жизни, равно как и для помощи многочисленным русским пустынникам — монахам и для приема постоянно посещающих обитель нашу иноков и светских лиц, то нам снова придется искать себе нового места, в особенности же если установится ныне проводимый режим монастырского, с помощью Протата, в котором из 20-ти монастырей 17 греческих на 3 русско-славянских, самоуправление»[313].

В докладе указывалось, что на 1 января 1919 г. численность братии обители составляла 646 человек (без подворий и метохов), причем всего на иждивении монастыря, вместе с трудниками и пустынниками, тогда находилось свыше 1000 человек, между тем по количеству земли на Афоне он занимал среди святогорских монастырей последнее место, отделение же Руссика на Кавказе (Ново-Афонский монастырь) имело 1376 десятин земли. Поэтому монастырь просил комиссию решить вопрос «о старом первоначальном единении с нашей отраслью на Кавказе Симоно-Кананитской обителью и нашим подворьем в Петрограде, как в духовном, так и в экономическо-материальном отношении». К докладу был приложен акт об устройстве Ново-Афонского монастыря от 8 декабря 1879 г. с современными добавлениями, в котором в отредактированном варианте воспроизводилась прежняя формула: «В случае смутных обстоятельств на Востоке и невозможности дальнейшего пребывания на Афоне братство Пантелеимоновского монастыря получает убежище в новой обители… и в таком случае настоятель (игумен) Пантелеймонова монастыря вступает с разрешения Св. Синода (с уведомлением о сем во Всероссийскую Патриархию) в управление этой обителью»[314].

В заключение А. А. Павловский отмечал: «Конечно, если монастырь захочет восстановить свои прежние права и пошлет согласно сего свой доклад, то примечания к акту должны быть отдельно. К сему же нужно упомянуть о потерянных монастырем владениях, как на Афоне, так и вне его, вроде монастыря в Румынии [имеется ввиду Ново-Нямецкий монастырь], церкви в Константинополе, на острове Лимносе [Лемносе] и т. д. Мне, конечно, будет интересно знать, как монастырь отнесется к высказанной моей мысли»[315]. Игумен Мисаил в целом ответил согласием, отметив, правда, что вопрос о кавказской обители может разрешиться и помимо мирной конференции. Впрочем, эти предложения уже не имели реального смысла, так как и Ново-Афонский монастырь, и Петроградское подворье были потеряны из-за установления в России советской власти.

В мае 1919 г. на Афон прибыл направленный Собором южно-русских епископов (сформировавшим Комиссию по афоно-палестинским делам) с согласия Верховного главнокомандующего Белым движением на Юге России генерал-лейтенанта А. И. Деникина член Всероссийского Поместного Собора, доктор церковной истории, профессор Киевской духовной академии протоиерей Феодор Иванович Титов. Он входил в состав русской церковной делегации из четырех человек, которую было решено направить на мирную конференцию в Париж. Отец Феодор должен был познакомиться с положением русских святогорцев и их нуждами, а также подготовить соответствующие документы для доклада на Парижской конференции.

19 мая протоиерей посетил Руссик, представив настоятелю рекомендательное письмо от митрополита Херсонского и Одесского Платона (Рождественского). По предложению о. Федора игумен собрал Собор старцев, которому протоиерей рассказал о бедственном положении Русской Церкви, аресте Патриарха Тихона и заявил, что он может выступить на Парижской конференции защитником прав русского монашества Афона, если его уполномочат русские обители и снабдят необходимыми документами и материалами. В тот же день о. Федор в Покровском соборе произнес речь перед всей братией о положении гонимой Православной Церкви в России. 20–24 мая он в сопровождении антипросопа Руссика иеромонаха Панкратия и монаха Виктора совершил поездку по некоторым обителям Афона.

14 июля состоялось общее совещание о. Ф. Титова с представителя русских обителей, в том числе келлий. В престольный праздник св. Пантелеймона 27 июля протоиерей возглавлял богослужение в Покровском соборе Руссика. 29 июля он в присутствии пребывавшего тогда на Афоне будущего Первоиерарха Русской Православной Церкви за границей архиепископа

Кишиневского и Хотинского Анастасия (Грибановского, 1873–1965) и игуменов Свято-Пантелеимоновского монастыря и двух русских скитов прочитал проект своего доклада международной конференции о состоянии афонского монашества, причем Владыка Анастасий тоже высказал свои соображения[316]. Следует отметить, что он в 1919–1923 гг. возглавлял Константинопольский русский церковный округ и нередко занимался делами русских обителей Афона[317]. После июля 1919 г. Владыка Анастасий уже не бывал на Святой Горе, однако постоянно стремился помочь русским святогорцам, в частности по его просьбе весной 1922 г. материальную помощь русским обителям Афона стал оказывать американский благотворитель Чарльз Крейн[318].

20 мая 1919 г. о. Ф. Титов впервые встретился в Свято-Андреевском скиту с представителями Братства русских келлий, 14 июля они подали ему докладную записку о своих нуждах, а 5 августа — еще одну записку с данными о благотворительной деятельности братства начиная с 1896 г. Кроме того, 3 августа старец Иоанно-Златоустовской келлии Иверского монастыря иеромонах Серафим передал протоиерею докладную записку со своим личным мнением по вопросу улучшения келлиотского правового положения на Афоне[319].

В конце июля — начале августа о. Федору предоставил для использования ряд составленных им документов консульский корреспондент А. А. Павловский: его доклад об Афоне Парижской конференции, записку со статистическими сведениями о греческих и русских монашеских учреждениях, несколько брошюр о русских келлиотах, еще один доклад «Святая Гора Афон в прошлом и настоящем» с общими сведениями о святогорском монашестве и «Проект формы желательной для келий омологии». В них Павловский писал, что для поднятия престижа в России Свято-Пантелеимоновского монастыря его следует именовать Лаврой, прекратить прием в него греков и оставить за ним Ново-Афонский монастырь на Кавказе. Консульский корреспондент также считал необходимым защитить Руссик от реквизиции его метохов греческими властями, сократить увеличенные вдвое налоги, передать скит Ксилургу «непосредственно в русские руки» и устроить в нем монастырскую школу для послушников. Свято-Андреевскому и Свято-Ильинскому скитам он полагал необходимым предоставить права самостоятельных монастырей, желательным также было официальное признание Русской Православной Церковью и Вселенской Патриархией Братства русских келлий[320].

А. А. Павловский был горячим сторонником объединения всех выходцев из России на Святой Горе и полагал правильным после окончания войны «признать русское иночество официально и взять его под дальнейшее покровительство Русского правительства как отдельную русскую общину». К докладу он приложил проект устава русской общины Афона (предусматривавший выборы благочиннического комитета), который мог бы быть утвержден правительственной властью для обязательного исполнения[321].

В середине октябре 1919 г. отец Ф. Титов в Руссике написал отчетный доклад А. И. Деникину о «важнейших современных нуждах русского монашества Афона», в котором отмечал, что по поручению священноначалия Русской Православной Церкви с мая по октябрь 1919 г. посетил все 20 монастырей, основные скиты и многие русские келлии, причем во все праздничные и воскресные дни совершал богослужения с братией обителей и проводил беседы и поучения. Отец Феодор сообщил, что в настоящее время на Афоне имеется около 5000 монахов, в том числе 2567 греческих и 2155 русских: в Свято-Пантелеимоновском монастыре — 880 (с подворьями и метохами), Свято-Андреевском скиту — 350, Свято-Ильинском скиту — 250, в 32 келлиях и 68 каливах с храмами (на правах келлий) — 600 и в 68 каливах без храмов — 75[322].

Протоиерей отметил, что со стороны Российского правительства следует принять следующие меры для сохранения и укрепления юридических прав Свято-Пантелеимоновского монастыря: 1) подтверждение на международной конференции прав русского монашества на вечное беспрепятственное владение Руссиком; 2) подтверждение прав владения земельной собственностью на Афоне и вне его, а также пользование почтовым и торгово-промышленным сношением с Россией и другими странами; 3) сохранение всех прав на владение имуществом в России; 4) сохранение в целом всего капитала Руссика в государственном банке России (здания и церковные ценности монастыря оценивались в 35 миллионов рублей). По мнению отца Феодора, обитель вполне заслуживала присвоения ей наименования «русской святогорской Лавры», причем это могло быть сделано властью Всероссийского Церковного Собора[323].

В докладе поддерживалось стремление Свято-Андреевского и Свято-Ильинского скитов получить статус монастырей. Отец Феодор писал, что русские келлиоты переживают тяжелый кризис и лишения вследствие прекращения поддержки из России. При этом он считал их «воинственную политику» по отношению к греческим монастырям «совершенно несвоевременной и вредной», как и не соглашался с важнейшим требованием келлиотов — принудительным и бесплатным отчуждением от монастырей участков земли, на которых находились келлии. Протоиерей считал, что эти участки надо передать во владение келлий, но по соглашению с монастырями и за плату. Он полагал, что келлии остро нуждаются в урегулировании отношений с греческими монастырями в форме омологии, причем некоторые келлии должны быть преобразованы в скиты. По плану о. Ф. Титова русские церковные власти, с согласия Вселенского Патриарха и Протата, должны были послать комиссию из трех лиц (архиерея, опытного старца-пустынника и светского чиновника) для всестороннего изучения вопроса о русских келлиотах на Афоне. Если такой вариант окажется невозможным, то, по мысли отца Феодора, решение вопроса следовало поручить постоянной межцерковной комиссии при Константинопольском Патриархе, которую протоиерей считал необходимым учредить для проведения в жизнь нового устройства Афона. Особенно тяжелым было положение каливатов и кавиотов-пустынников, значительная часть которых умерла от болезней и голода[324].

Протоиерей негативно оценивал подготовку нового устава (канонизма) комиссией из восьми антипросопов греческих монастырей, думая, что он может привести «к совершенному уничтожению русского монашества и к гибели многоценного достояния русского народа». Отец Феодор считал, что для выработки принципов существования и устройства русского монашества на Афоне при мирной конференции должна быть образована особая межцерковная православная комиссия из представителей России, Греции, Сербии, Чехословакии, Болгарии и Румынии, которая составит окончательный проект решения вопроса. Он полагал необходимым, чтобы мирная конференция признала Афон находящимся под международным покровительством и защитой данных государств (в другом варианте — Лиги наций). Копия этого доклада была направлена митрополиту Херсонскому и Одесскому Платону (Рождественскому)[325].

19 октября отец Ф. Титов после сердечных проводов уехал из Руссика на его пароходе в Салоники в сопровождении представителя Свято-Пантелеимоновского монастыря иеромонаха Симеона и представителя Свято-Андреевского скита иеромонаха Антипы. Эта делегация отправилась в Белград — столицу Королевства сербов, хорватов и словенцев, где была принята наследником престола принцем Александром Карагеоргиевичем, которого попросила об оказании помощи и покровительства русским святогорцам. После аудиенции о. Феодора наградили орденом св. Саввы 2-й степени[326]. В дальнейшем он стал профессором богословского факультета Белградского университета и неоднократно оказывал различную помощь русским святогорцам. Правда, обращение к участникам Парижской конференции оказалось безрезультатным. В январе 1920 г. русские обители Святой Горы выделили деньги протоиерею Феодору Титову для поездки на мирную конференцию в Лондоне, чтобы ходатайствовать там о русском монашестве на Афоне, но и это не принесло успеха[327].

Подобная деятельность вызывала раздражение Протота. Как раз во время пребывания о. Феодора на Афоне произошел неприятный инцидент. 10 августа 1919 г. в Свято-Пантелеимоновский монастырь приехал настоятель русской Свято-Троицкой церкви в Афинах архимандрит Сергий (Дибич). В сопровождении А. А. Павловского он около полутора недель объезжал русские скиты и келлии Святой Горы, выясняя их положение и проблемы. Однако 21 августа о. Сергий и Павловский были арестованы и на следующий день принудительно высланы с Афона. Причиной ареста якобы послужило совершенное архимандритом нарушение постановления Протата о непременной явке всех приезжих на Святую Гору в Кинот. Арестованных на мулах под охраной солдат доставили в Дафну, где держали до прибытия парохода под караулом в комнате конака Руссика. Больше А. А. Павловский, несмотря на его официальный статус консульского корреспондента, на Афон допущен не был[328].

В результате высылки Павловского прекратилась деятельность общей Продовольственной комиссии русских святогорцев, хотя помощь продуктами сиромахам продолжилась. Продолжали существовать и близкие связи между русскими обителями Святой Горы, настоятели которых вместе решали важнейшие общие дела, переписывались друг с другом, зачастую совместно отмечали церковные праздники или другие события. Так, например, 12 июня 1919 г. отпевание скончавшегося бывшего игумена Свято-Ильинского скита архимандрита Максима (Ильинского), несколько лет пребывавшего на покое, совместно совершили настоятели Свято-Пантелеимоновского монастыря и двух русских скитов. 26 июля 1919 г. в Руссик на престольный праздник приехали игумены Свято-Андреевского и Свято-Ильинского скитов вместе с некоторыми своими иеромонахами и иеродиаконами[329].

Когда 10 января 1920 г. из Свято-Андреевского скита в Руссик пришло сообщение, что умер игумен Иероним (Силин), игумен Мисаил в сопровождении иеродиакона Неарха и монаха Денасия немедленно отправились в скит и 11 января участвовали в отпевании и похоронах. Затем они поехали в Свято-Ильинского скит на праздник Божией Матери и т. д.[330] Совместная деятельность русских святогорцев в 1920–1930-е гг. проявлялась и в общей организации получения, доставки и раздела продовольственной помощи из Королевства сербов, хорватов и словенцев (с 1929 г. — Югославии) и от отдельных благотворителей[331].

Свидетельством духовной близости русских святогорцев стало состоявшееся в конце июля 1920 г. освящение Свято-Пантелеимоновского храма в Старом (Нагорном) Руссике. 20 июля проживавший в то время на Афоне будущий Первоиерарх Русской Православной Церкви за границей митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Храповицкий, 1863–1936) с игуменом Мисаилом прибыли в Нагорный Руссик, на торжества также приехали игумен Свято-Андреевского скита архимандрит Митрофан, представитель Свято-Ильинского скита иеромонах Августин и много других иноков разных русских обителей. Свято-Пантелеимоновский храм был заложен игуменом Макарием еще 3 июня 1871 г., но в 1874 г. его строительство приостановили и возобновили только в 1911 г. на пожертвования купца Смирнова при посредничестве настоятеля подворья Свято-Пантелеимоновского монастыря в Москве иеросхимонаха Аристоклия (13 марта 1911 г. наместник о. Иоакинф совершил водосвятный молебен перед возобновлением работ). В 1914 г. строительство собора, стоившее более 200 тысяч рублей, было закончено, но освящение отложено до окончания Первой мировой войны, однако после приезда митрополита Антония Собор старцев решил, что храм должен освятить русский архиерей. Собор был возведен большой и высокий и украшен красивым позолоченным иконостасом работы московских мастеров, а также внутренними колоннами из афонского мрамора с резными капителями[332].

Интерьер храма св. вмч. Пантелеймона в Нагорном Руссмке

Утром 21 июля все священнослужители собрались в храме Почаевской иконы Божией Матери и оттуда во главе с митрополитом отправились в новый собор, где Владыка Антоний освятил престол, а затем жертвенник. После этого состоялся крестный ход вокруг храма, затем митрополит сказал слово на тему освящения Свято-Пантелеимоновского собора. В совершении литургии вместе с Владыкой приняли участие 28 иеромонахов и 17 иеродиаконов в присутствии около 450 иноков[333].

27 июля в монастырском престольном празднике св. вмч. Пантелеймона приняли участие митрополит Антоний (Храповицкий), греческий епископ Иоаким, игумен Свято-Ильинского скита архимандрит Иоанн, а также представители Свято-Андреевского скита и других русских обителей. 7 декабря в Свято-Пантелеимоновский монастырь из Африки вернулись пять последних иноков, мобилизованных в российскую армию и служивших на Салоникском фронте, позднее вывезенных англичанами вместе с другими русскими солдатами в Египет[334]. Следует упомянуть, что митрополит Антоний в первой половине 1920-х гг. еще несколько раз приезжал на Афон и даже хотел остаться там навсегда[335].

Почти два года — с августа 1920 г. по 19 мая 1922 г. — на Афоне, в основном в скиту Новая Фиваида, проживал епископ (будущий митрополит) Екатеринославский и Новомосковский Гермоген (Максимов, 1861–1945)[336]. Епископ Гермоген часто служил в храмах разных монастырей Святой Горы и имел теплые личные отношения с настоятелями многих афонских обителей: Свято-Пантелеимоновского монастыря — с архимандритом Мисаилом, Свято-Андреевского скита — с архимандритом Митрофаном, Свято-Ильинского скита — с архимандритом Иоанном, скита Новая Фиваида — с иеросхимонахом Ионой, сербского монастыря Хиландар — с архимандритом Митрофаном и болгарского монастыря Зограф — с архимандритом Владимиром[337].

В целом же весь период между мировыми войнами русские святогорцы имела тесные и разнообразные связи с многочисленной российской послереволюционной эмиграцией, прежде всего церковной. Особенно активные контакты были с русскими зарубежными архиереями. Многие из них в 1920–1930-е гг. подолгу проживали в различных обителях Афона или приезжали на Святую Гору в качестве паломников — не только упоминавшиеся Владыки Антоний (Храповицкий), Анастасий (Грибановский), Гермоген (Максимов), но и архиепископы Александр (Немоловский), Феофан (Гаврилов), Тихон (Троицкий), епископы Иоанн (Булин), Николай (Карпов) и др.

С некоторыми другими архиереями поддерживалась постоянная переписка. Так, например, 15 мая 1920 г. Братство русских обителей (келлий) отправило письмо возглавлявшему русскую Западно-Европейскую епархию митрополиту Евлогию (Георгиевскому). В том же году Владыка Евлогий получил воззвание русских святогорцев «Голос с Афона в Россию», а в апреле 1921 — феврале 1924 г. другие обращения и письма Братства русских обителей и насельника Свято-Пантелеимоновского монастыря монаха Денасия (Юшкова)[338]. В этих письмах зачастую высказывались взгляды на различные церковные и политические события.

В 1920 г. материальные затруднения братии Руссика усилились, а работы прибавилось. Довольно много монастырского леса погибло от пожаров. Единственными средствами существования по-прежнему оставались продажа древесины и урожай на метохах обители[339]. Испытывая значительные материальные затруднения, обитель была вынуждена продавать церковную утварь, облачения, иконы, хозяйственный инвентарь. Одновременно пришли в упадок монастырские мастерские и промыслы, созданные для обслуживания паломников. В 1920 г. из-за отсутствия средств прекратилась типографская деятельность. Были проданы некоторые принадлежавшие Свято-Пантелеимоновской обители суда, а также часть греческого собрания рукописей монастырской библиотеки[340].

25 января 1921 г. Комиссия по оценке и определению убытков от войны на море при Министерстве иностранных дел Греции определила убыток Руссика за потопленное (15 августа 1917 г.) немецкой подводной лодкой судно «Святой Николай» и его груз в размере 75 530 драхм, в том числе за само судно — 29,5 тысяч и за груз пшеницы — 39 тысяч. В ответ на запрос братии от 12 июля о выплате компенсации комиссия 6 августа ответила, что пока была произведена лишь оценка. Но во второй половине года компенсация все же была получена[341].

Митрополит Антоний (Храповицкий). 1935 г.

В начале 1920-х гг. Свято-Пантелеимоновский монастырь, Свято-Андреевский и Свято-Ильинский скиты лишились всех своих подворий и другой недвижимости в России, в частности московское, одесские, ростовские, таганрогские и петроградские подворья были фактически потеряны в 1922–1923 гг. из-за их закрытия или захвата раскольниками-обновленцами. Ново-Афонский Симоно-Кананитский монастырь оказался закрыт в 1924 г., братия подворий и Нового Афона была разогнана и, как правило, не получила разрешения вернуться на Святую Гору. В частности, новоафонская братия в основном поселилась в долине реки Псху, где подверглась массовым арестам в 1930 г.[342]

Несмотря на собственные трудности и лишения, русские святогорцы переживали за своих страдающих соотечественников. Так, в октябре — начале ноября 1921 г. братия Руссика провела сбор пожертвований в пользу голодающих России. Сразу после появления воззвания Патриарха Московского и всея Руси свт. Тихона ко всем народам об оказании помощи голодающим игумен Мисаил обратился в Кинот с ходатайством о разрешении провести по всему Афону сбор «в пользу страждущей родины». Кинот ответил согласием и выдал специальную книжечку для регистрации взносов, с которой отправились по святогорским монастырям, скитам и келлиям иноки Руссика иеромонахи Пинуфрий и Гавриил. Всего было собрано более 10 тысяч драхм, которые доставили в Кинот для последующей передачи Патриарху Тихону[343].

Боль за свою многострадальную Отчизну отразилась в письме, отправленному от имени трех главных русских обителей Афона 13 марта 1924 г. американскому епископу Джеймсу Генри Дарлингтону: «Наша благодетельница, великая Россия, разбита на части, Русская Православная Церковь распята, и от этого очень страдаем мы, русские монахи на Афоне»[344].

В греческой истории одним из самых трагических стал 1922 г. Неудачная война с Турцией закончилась так называемой «малоазиатской катастрофой», сопровождавшейся убийством сотен тысяч греков и массовой вынужденной эмиграцией избежавших репрессий. Послевоенное положение Греции было тяжелым, ситуация осложнялась и заботой о полутора миллионах греческих беженцев из Турции. В эти годы свой посильный вклад в решении проблем внесли и русские святогорцы.

Проблема беженцев напрямую затронула Афон в конце 1922 г. В ноябре братия Руссика по указанию греческого правительства и Кинота освободила несколько корпусов обители для размещения детей-сирот, вывезенных из Малой Азии, но их поселение на Афоне не состоялось. В конце декабря для нужд греческой армии были реквизированы мулы и лошади афонских монастырей, причем Руссик пострадал больше других[345].

В апреле 1923 г. в реквизированном Преображенском корпусе Свято-Пантелеимоновского монастыря был размещен военный санаторий, где до сентября проходили лечение около 1200 греческих солдат. В дальнейшем Преображенский корпус около полутора лет пустовал под охраной военного караула, но в 1925 г. после дипломатического вмешательства Королевства сербов, хорватов и словенцев его вернули монастырю[346]. Весной 1923 г. братия Руссика также просила греческое правительство о разрешении приехать нескольким сотням русских насельников, которые накануне Первой мировой войны находились вне Афона, в России, и теперь хотели бы вернуться на Святую Гору[347]. Однако из этого плана ничего не вышло, так как советское правительство воспрепятствовало выезду святогорцев из РСФСР.

В годы Первой мировой войны, революционной смуты и Гражданской войны на Афоне не могло быть паломников из России. После расселения нескольких десятков тысяч российских эмигрантов в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (Югославии) и в Болгарии основная часть русских паломников стала приезжать на Афон из этих стран. Так, например, 24 марта 1923 г. в составе паломнической группы студентов и профессоров Белградского университета в монастырь приплыли на пароходе около десяти русских эмигрантов, среди которых были студенты богословского факультета — будущие архиепископы Серафим (Иванов) и Савва (Советов). Русская часть группы присутствовала на Пасхальном богослужении в монастыре 26 марта, посетила Нагорный Руссик и некоторые другие русские обители Афона. 29 марта братия тепло проводила белградских паломников, причем многие русские студенты со слезами оставляли родную обитель[348].

Нагорный Руссик. Общий вид

Эти паломники побывали и в Свято-Андреевском скиту, где их особенно радушно принял иеродиакон Харалампий (Евдокимов). Вот как вспоминал о нем в своих записках Владыка Серафим (Иванов): «Появился мой старый друг и приятель отец Харалампий. Весьма характерно для афонского любвеобилия, как мы познакомились с ним. Было это в 1923 году. На Пасху этого года выбрался я на последние деньги со студенческой экскурсией на Афон. Студенческая жизнь моя протекала в великой нужде, и на Афон я прибыл в рваненьком пальтишке и стареньком костюмчике. Денег едва-едва хватило на дорогу. И вот, как сейчас помню, попали мы в книжную лавку Андреевского скита. Глаза разбежались перед множеством духовных сокровищ. Чего бы только не накупить, да вся беда — денег нет. Попалось мне жизнеописание особенно чтимого мной старца Амвросия Оптинского, и невольно потекли слезы от невозможности приобрести даже эту совсем недорогую книжку. Долго я перелистывал ее и со вздохом положил обратно на полку. Так и уехал с Афона без этой книги. Прошло несколько недель по возвращении моем в Белград. Моему другу и однокашнику по богословскому факультету, ныне архимандриту Савве (Советову), духовнику митрополита Дионисия Варшавского, пришла посылка с Афона, и в ней „Жизнеописание старца Амвросия“ со следующей надписью: „По просьбе своего друга иеродиакона Харалампия выпросил у лавочника сию книгу и прошу передать студенту с бородкой, который так хотел и не мог ее приобрести. Иеродиакон Агафангел“. Оказывается, иеродиакон Харалампий был в это время в лавке и имел возможность наблюдать мою скорбь от невозможности приобрести книжку Так завелось мое знакомство с этим милым и добрым монахом»[349].

Белградские русские студенты-богословы любили Святую Гору, и некоторые из них именно под влиянием поездок в Руссик или переписки с афонскими старцами в дальнейшем приняли монашеский постриг (восемь человек позднее стали архиереями). Уже упоминались Владыки Серафим (Иванов) и Савва (Советов), но также следовало бы особо отметить и написавшего путевой дневник своего афонского паломничества студента богословского факультета Белградского университета, большого любителя церковного пения Ивана Гарднера, совершившего продолжительное паломничество на Святую Гору в 1926 г. В 1942 г. он был хиротонисан в Берлине во епископа Русской Православной Церкви за границей, правда через несколько дет оказался лишен епископского сана, но научными изысканиями в области богословия и церковного пения занимался до конца дней.

С 3 по 15 июня 1923 г. на Афоне пребывал российский консул в Салониках В. С. ГЦарбина, который посетил Свято-Пантелеимоновский монастырь, Свято-Андреевский, Свято-Ильинский скиты и некоторые русские келлии, 14 июня в Руссике побывал сербский консул в Салониках Ф. А. Стоянович, 4 июля — главнокомандующий греческой армией П. Мавромихалисис, 30 июля — Салоникский митрополит Геннадий, 3 августа — английский полковник, а 19 августа приплыл на своей яхте русский генерал Турбин[350].

В середине ноября 1923 г. в Руссик приехала комиссия Протата для переговоров об оплате долгов Кинота, которые достигли огромной суммы — 344 тысячи драхм. В октябре большинство членов Протата приняли решение распределить сумму долга между 20 монастырями пропорционально численности братии. Так как Руссик имел больше всего насельников, на его долю пришлась пятая с лишним часть всего долга — 73 тысячи драхм. Когда игумен Мисаил выразил свое несогласие, предлагая разделить долг Кинота поровну между монастырями, в крайнем случае между крупнейшими из них, ему указали, что в случае отказа выплатить положенную сумму будут приняты меры вплоть до отобрания печати монастыря. После этого братия Руссика обратилось с письмом протеста ко всем афонским монастырям, причем получила некоторую поддержку. В результате в обитель и приехала комиссия Протата, с членами которой была достигнута договоренность о снижении суммы выплаты почти вдвое — до 40 тысяч драхм[351]. И без того тяжелое финансовое положение монастыря еще больше ухудшилось.

Весной 1924 г. на Пасху на Афон приехал Первоиерарх Русской Православной Церкви за границей митрополит Антоний (Храповицкий). Празднование в этом году Пасхи в Свято-Пантелеимоновском монастыре очень выразительно описал в своих воспоминаниях сопровождавший Владыку Антония во время его пребывания на Афоне келейник митрополита архимандрит Феодосий (Мельник): «Наступает Пасхальная ночь… Ровно в 12 часов ночи раздался колокольный звон, и после него послышалось пение в нижнем соборе на славянском языке: „Воскресение Твое Христе Спасе“, а затем тоже самое на греческом. Все монахи с возженными свечами в руках выходили чинно из собора, а за ними вышло больше сотни священнослужителей в чудных, богатой парчи ризах, во главе с игуменом о. Мисаилом… Затем о. игумен с назначенным для служения священством вошел в собор, а остальные с пением „Христос Воскресе“ пошли по своим церквам. В Покровской церкви служил наместник о. Иоаким и с ним 18 иеромонахов и 8 иеродиаконов и архидиакон Киприан, краса Афона, ныне преставившийся ко Господу 83-летним старцем. С Воскресением Христовым все как бы воскресло: братия воспрянула духом, на лицах радость сияет, голоса свежие, молодые, хотя это поют пожилые старцы… Весь храм пылает в освещении свечей и драгоценных лампад. Одним словом, ликует земля, вместе с небом радуясь о Воскресшем Спасителе»[352].

Свято-Андреевский скит

27 июля 1924 г., в престольный праздник св. вмч. Пантелеймона, литургию в Руссике служил греческий епископ Фотий. В этот день в обители было много гостей, в том числе консул Великобритании в Салониках Ф. Кроов и итальянский художник Ф. Перилло. 1 августа в Свято-Пантелеимоновский монастырь приплыл на миноносце американский адмирал М. Бристоль, он также посетил и Свято-Андреевский скит, откуда вывез много церковных ценностей[353].

Своеобразным рубежом в истории русских обителей Афона стала выработка 10 мая 1924 г. пятичленной комиссией чрезвычайного Двойного собрания Святой Горы «Уставной хартии Святой Горы Афонской» (известной как «Новый канонизм»). После того как братия Руссика отказалась подписать этот документ, ее положение ухудшилось. 4 декабря в Киноте даже обсуждался вопрос о вселении в Свято-Пантелеимоновский монастырь новых греческих насельников (в дополнение к уже существующим), выделив для этой цели по два монаха из каждого греческого монастыря Афона, однако до осуществления этой акции дело не дошло. В конце 1924 — начале 1925 г. Свято-Андреевский скит остался без своего кавалского метоха Нузлы, а Свято-Пантелеимоновский монастырь — без метохов Каламария, Кассандра и Сики, реквизированных греческим правительством для размещения беженцев из Малой Азии. Некоторое время угроза реквизиции существовала и для метоха Крумица, но, к счастью, она не осуществилась[354]. Так завершился один из самых сложных периодов в истории русских обителей Святой Горы.

Духовная и хозяйственная жизнь русских обителей Афона в 1925-м — 1930-х гг

Вторая половина 1920-х и 1930-е гг. стали периодом, когда русские обители Афона, несмотря на сложные внешние условия, сумели выйти из тяжелого материального кризиса, определенный подъем в это время переживала и их духовная жизнь. Однако начало этого периода было сложным. Проведенная в конце 1924 — начале 1925 г. реквизиция греческим правительством метохов Каламария, Кассандра и Сики существенно ухудшила и без того нелегкое материальное положении братии Свято-Пантелеимоновского монастыря.

В мае 1925 г. игумен Руссика архимандрит Мисаил писал в Белград бывшему российскому посланнику в Сербии В. Н. Штрандтману о том, что братия обители (540 человек) обеспечивала себя пропитанием с монастырской земли (учитывая отобранные ныне метохи, общей площадью 608 десятин) на пять месяцев; средства для покупки дополнительного необходимого продовольствия приходилось получать от продажи церковных, хозяйственных предметов и лесных материалов. Общие доходы монастыря составляли около 540 тысяч драхм в год. Большая часть братии уже составляли престарелые или тяжело больные насельники, однако, несмотря на все финансовые проблемы, обитель содержала приют на 40 человек и больницу[355].

Между тем 18 июня 1925 г. Священный Кинот и Двойное собрание приняли решение распределить сумму своего долга в 99 тысяч драхм между 20 монастырями пропорционально численности братии. Так как Руссик имел больше всего насельников, на его долю пришлась почти пятая часть всего долга — 18 750 драхм. Игумен Мисаил выразил свое несогласие, предлагая разделить долг Кинота поровну между монастырями, и братия Руссика обратилась с письмом протеста ко всем афонским обителям[356].