Константинопольский Патриархат и Русская Православная Церковь в первой половине XX века

Служил в храме помощник настоятеля посольской церкви — перед Первой мировой войной — протоиерей Николай Остроумов, в церковном хоре пели монахи Константинопольского подворья Свято-Пантелеимоновского монастыря. Афонские монахи также содержали при Никольском храме школу для мальчиков на 16 человек, в основном русских. Богослужения совершались каждое воскресение и по церковным праздникам, храм окружал красивый ухоженный сад. В 1897–1899 гг. Никольская больничная церковь была отремонтирована и заново украшена[452].

Еще один православный храм в конце XIX века появился в местечке Сан-Стефано, в 17 верстах от Константинополя. Именно сюда дошли покрытые славой побед российские войска во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., и здесь был подписан судьбоносный для православной Европы Сан-Стефановский мирный договор, по которому Черногория, Сербия, Румыния и Болгария обрели независимость. В 1893 г. в результате переговоров представители Османской империи согласились, чтобы русские воздвигли памятник в Сан-Стефано. Уже вскоре, в 1894–1898 гг. на месте бывшего русского военного лазарета был построен большой каменный храм-памятник св. вмч. Георгия Победоносца в московском стиле XVII века (по проекту архитектора академика В. В. Суслова). Наблюдал за строительством инициатор возведения церкви военный агент при российском посольстве в Османской империи полковник Н. Н. Пешков. Храм-памятник был выстроен в три яруса, облицован зеленовато-серым гранитом, и имел около 46 метров в высоту; венчал здание русский восьмиконечный крест, сделанный из хрустальных стекол в золоченом обрамлении. На первом ярусе размещалась крипта, на втором — небольшая церковь, на третьем — часовня и колокольня с серебряной главкой (на ней было 8 колоколов, причем самый большой из них весил 40 пудов). Небольшой беломраморный иконостас и алтарь изготовил итальянский скульптор Паоло Трискорни. Росписи в храме исполнили молодые петербургские живописцы: Г. В. Белощенко, Е. И. Стягов, В. А. Плотников, Д. И. Глущенко, А. Р. Эберлинг. Запрестольным образом был витраж, изображавший Воскресение Христово[453].

В крипте погребли пять тысяч русских воинов, отдавших свои жизни за свободу христианских народов на Балканах, еще свыше пяти тысяч солдат и офицеров были позднее похоронены вокруг храма. В стены крипты были вмурованы надгробия с перенесенных могил, в основном братских, и укреплены доски с именами павших офицеров и датами главных сражений. Все пространство крипты занимали склепы, лишь посредине было оставлено место для канонника с Распятием. Здесь после литургии служили панихиду или литию, которую заказывали русские паломники, приезжавшие в Сан-Стефано по пути на Афон или в Иерусалим[454].

6/18 декабря 1898 г. Георгиевский храм-памятник освятил настоятель российской посольской церкви в Константинополе архимандрит Борис (Плотников) в присутствии бывшего Иерусалимского Патриарха Никодима, экзарха Болгарской Православной Церкви митрополита Иосифа, двоюродного брата императора Николая II великого князя Николая Николаевича младшего, приехавшей из России депутации от участвовавших в войне полков, делегации Народного собрания Болгарии, членов Российского посольства, послов других православных стран в Османской империи и высших турецких сановников. В состоявшемся в день освящения крестном ходе иконы и хоругви несли унтер-офицеры и солдаты — участники Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Хотя при храме имелся церковный дом, постоянного причта при нем не было, в церкви служили приезжавшие из Константинополя русские монахи: с 1900 г. — иеромонах Павел, стажер при Русском археологическом институте, а с 1913 г. — архимандрит Иона (Вуколов)[455].

В 1904 г. усилиями настоятеля русской афонской келлии свт. Иоанна Златоуста иеросхимонаха Кирилла (в миру Капитона Илларионовича Абрамова, 1845–1915) была открыта трехгодичная церковно-приходская школа в ближайшей к Сан-Стефано греческой деревне Галатария. Первоначально создание этой школы поддержали четыре большие русские келлии Афона (свт. Иоанна Златоуста, Пресвятой Троицы, Воздвижения Креста Господня, свт. Николая Чудотворца), но затем из-за финансовых трудностей три из них отказались. Лишь отец Кирилл, ставший также игуменом Высоко-Дечанской Лавры в Сербии, продолжал содержать школу ввиду острой необходимости в молодых пастырях, которые могли бы быть миссионерами на сербской земле. Недостающие средства стал выделять Священный Синод Российской Церкви. Преподавание в школе велось на русском языке, изучались также церковно-славянский язык и русский распев[456].

Хор, состоящий из учеников церковно-приходской школы, пел за богослужениями в Георгиевском храме. Накануне Первой мировой войны, в 1913–1914 гг., в этой школе преподавал член причта Никольской церкви при Российском посольстве в Константинополе протоиерей Николай Васильевич Остроумов (устроитель русской церкви в итальянском городе Сан-Ремо). Около храма имелось небольшое кладбище, где хоронили российских дипломатов и умерших в Стамбуле русских паломников. В 1910 г. вокруг здания был разбит большой сад. При храме жили смотритель, сторож и садовник.

До лета 1914 г. о подчиненном Санкт-Петербургскому митрополиту Георгиевском храме-памятнике заботилась особая комиссия из служащих Российского посольства. Вскоре после вступления Османской империи в Первую мировую войну против России турки, считавшие русский мемориал напоминанием о своем военном позоре, закрыли храм-памятник и уничтожили его. 14 ноября 1914 г. он был демонстративно взорван на глазах у многочисленной толпы, разрушение церкви запечатлели в кинохронике. По некоторым данным, утварь и иконы из храма предварительно были убраны и переданы русским монахам. Тогда же закрыли и церковно-приходскую школу при храме. На месте уничтоженной Георгиевской церкви была размещена турецкая воинскую часть[457].

Также следует отметить, что в Константинополе с 1894 г. существовал активно занимавшийся церковной археологией Русский археологический институт — единственное российское научное гуманитарное учреждение за границей до Октябрьской революции 1917 г. Он был закрыт турецкими властями 16 октября 1914 г., а богатейшие коллекции института и его обширный архив удалось частично вывезти в Россию, в том числе в середине 1920-х гг.

Кроме того, в Константинополе в портовом квартале Галата (ныне Каракёй), как уже отмечалось, имелись три церкви при подворьях главных русских афонских обителей: Свято-Пантелеимоновского монастыря, Свято-Андреевского и Свято-Ильинского скитов. Эти обители приобрели в 1870-х гг. земельные участки на соседних улицах в квартале Галата, так как эта часть города была более европеизирована, и к тому же рядом находилась пристань. Подворья создавались с целью помощи русским паломникам, следующим через Константинополь к святым местам — в Иерусалим и на Афон. Место расположения подворий делало удобным прием и размещение паломников, прибывавших пароходами из российских черноморских портов. Кроме того, подворья использовались русскими афонитами как перевалочный пункт для доставки различных грузов, прежде всего продовольствия, из России.

Через несколько лет после приобретения участков один за другим были построены представительные многоэтажные здания больших подворий (по-афонски — метохов) с домовыми храмами, составлявшие единый городской ансамбль. Похожие между собой планы зданий, как правило, создавались самими насельниками обителей, имевшими большой строительный опыт, а их возведение осуществлялось под надзором местных греческих инженеров. Большую часть зданий составляли странноприимницы с комнатами для размещения паломников и общими кухнями на каждом этаже. На верхнем этаже устраивались относительно небольшие церкви, отмеченные снаружи типовыми барабанами с низкими куполами византийской формы, увенчанные русскими восьмиконечными крестами и покрашенные в стиле Свято-Пантелеимоновского монастыря зеленой краской.

Первым в 1873 г., недалеко от пароходной пристани, было построено капитальное шестиэтажное здание подворья Свято-Пантелеимоновского монастыря, на верхнем этаже которого устроили домовый храм святого великомученика Пантелеимона, окруженный террасой-галереей. Завершение его устройства и освящение было задержано из-за Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Храм освятили 2 февраля 1879 г. по благословению Константинопольского Патриарха Иоакима III. Зеленый купол церкви с золотым крестом был хорошо виден в городе. Следует отметить, что только в XIX веке в Константинополе было разрешено ставить кресты на христианских храмах и лишь благодаря влиянию православной Российской империи[458].

Двухъярусный деревянный резной иконостас церкви и образа в нем были исполнены в монастырских мастерских на Афоне. Напротив иконостаса устроили киот с чудотворной Владимирской иконой Божией Матери, с которой было связано произошедшее в Москве чудо с насельницей Вознесенского женского монастыря монахиней Митрофанией. Впервые монахиня передала икону в храм подворья в 1879 г., но через девять лет ее забрала и окончательно вернула в начале 1890-х гг.

24 октября 1891 г. в московской Афонской часовне святого великомученика Пантелеимона мать Митрофания сообщила следующее повествование об этой святой иконе: «Мне в настоящее время 70 лет от роду; я Тверской губернии. Когда я была еще 10 лет от роду, отец мой однажды велел мне у продавца икон взять икону из возу, которая и будет мне в благословение; по приказанию родителя я и вынула сию икону, Владимирской Божией Матери, и неотлучно держала оную при себе. Ризу на нее я сделала, бывши уже в монастыре. В 1879 г. я возымела желание поклониться Гробу Господню и другой Святыне в Иерусалиме, и взяла и икону с собою; на подворье в Константинополе иеромонах упросил меня оставить сию св. икону во вновь устроенном их храме, в виду того, что икон еще не было; я и оставила. Возвращаясь из Иерусалима в Россию, я не взяла с собою сию св. икону, и 9 лет о ней тосковала. После, когда я вновь поехала на Синай и в другие св. места, то возвращаясь в Россию, взяла и икону с собой; но только что выехали в море, как поднялась буря; меня в Одессе в таможне вывели без чувств. А когда явилась я в свой монастырь, то у меня нос заболел: на самом кончике образовались какие-то сухие коросты, которые отпадавши, снова вырастали. Сестры стали гнушаться мною; в трапезу запретили ходить, в церкви отходили от меня. Видя сие пренебрежение, у меня явилась тоска; я плакала. Обратилась я к доктору Василию Ивановичу Кузьмину; лечилась в его лечебнице и заплатила ему 75 рублей в месяц; но он ничего мне не помог. Я обратилась к доктору Екатерининской больницы Веретинину, который и лечил меня около месяца; денег не брал, но не помог ничего. Доктор же Зирченинов, осмотрев, положительно сказал мне и игумении, что все лицо сгниет и с тем придется помереть и что никакие лечения не помогут. От сих слов сделалось мне дурно, я упала без памяти. Хотя помощи от лекарств не было, но я все-таки мазала нос мазями и выходила на улицу, завязавшись. Вечером на праздник Успения Божией Матери я пошла в Успенский Собор помолиться и горько там плакала; вдруг подходит ко мне женщина, в скромном одеянии, и спрашивает строго: „Вы мать Митрофания“ Я отвечала: „Я“. — „Вы это из Константинополя икону взяли“. Я, испугавшись, сказала: „Я“. В это время по телу пошли мурашки, и прошиб пот. А женщина та сказала: „Я тебе строго говорю: отправь икону обратно в Константинополь“. Женщина была среднего роста, лет 50. У меня мелькнула мысль: не прозорливая ли эта женщина; и так как я молилась Царице Небесной об избавлении от болезни, то со слезами и обратилась к ней с вопросом: „Не знаете ли, Матушка, чем мне нос излечить?“ Но она вновь сказала: „Я тебе строго говорю, — отправь икону на старое место и выздоровеешь“. Потом она куда — то скрылась; я не могла найти ее. Во время разговора я говорила ей: „Матушка, зайдите ко мне!“ А она мне сказала: „Вас знаю, — зайду“. Но и до сих пор не приходит. После сего я порешила отослать св. икону; пришедши домой, сняла икону и горько заплакала: жалко было св. иконы, что она не удостаивает быть у меня. Старица моя, м. Леонида, призвала диакона и велела сделать новую серебреную ризу и киот и так отнесли в Афонскую часовню Св. Вмч. Пантелеимона, откуда и отправили в Константинополь. Когда была заказана риза на Божию Матерь, то на другой же день нос у меня выздоровел, и по сие время я здорова. В Соборе с женщиной была девочка, по-видимому лет 5, которая говорила также мне: „Смотри, не забудь, что тебе наказывают“!»[459]

Прожив длинную жизнь, монахиня Митрофания больше никогда не болела, а чтимая верующими Владимирская икона Божией Матери до настоящего времени хранится в Пантелеимоновской церкви. Другой святыней храма был и остается специально написанный для него в 1898 г. в Свято-Пантелеимоновском монастыре на Афоне чудотворный образ святого великомученика Пантелеимона. В 1890–1892 гг. была проведена реконструкция церковного зала.

На подворье постоянно проживало несколько иноков, посланных на константинопольское послушание монастырем: они совершали богослужения, помогали паломникам, вели подворское хозяйство, поддерживали связи с Константинопольской Патриархией и османскими властями.

Богомольцы из России находили на подворье все необходимое для них: ежедневные богослужения на церковнославянском языке, организацию посещений святых мест Константинополя, жилье и пропитание, оформление различного рода документов и помощь в устройстве дальнейшей поездке на Афон или в Иерусалим. За проживание на подворье никакой обязательной платы не взималось, принимались лишь добровольные пожертвования.

С 1876 г. первым настоятелем Пантелеимоновского подворья около 12 лет служил схииеромонах Паисий (в миру Василий Филиппович Балабанов), проживший сложную и бурную жизнь. Он родился в 1832 г. в Каменно-Озерской станице Елецкого уезда Оренбургской губернии, в казачьей семье, с 1850 по 1862 гг. участвовал в военных походах в Средней Азии. С юности Василий был воспитан в духе христианского благочестия и совершал паломничества по русским монастырям, доходя до Киева. Но, как и многие люди простого сословия, пытавшиеся подвизаться в духовной жизни, он попал в руки сектантов — так называемую шалопутскую секту «духовного сожительства», одну из разновидностей хлыстовства, где выдвинулся и даже стал «пророком». Его жене удалось вырвать своего мужа из секты, но, не выдержав горя и душевных переживаний, молодая женщина тяжело заболела и позднее умерла, а Василий, искупая свои грехи пред Господом, решил принять постриг и поехал на Святую Гору (по другим сведениям, жена поправилась после горячей молитвы Василия к Пресвятой Богородице и сама отпустила его на Афон). В 1866 г. он поступил в афонский Свято-Пантелеимоновский монастырь, где вначале проходил послушание на кухне и через три года принял постриг в мантию с именем Васой. В 1876 г. после пострига в схиму с именем Паисий он был назначен настоятелем Константинопольского подворья[460].

Полуграмотный, но обладавший незаурядным умом, большой силой воли и настойчивым характером, отец Паисий был энергичным и неустанным работником своей обители. Руководимое им подворье стало образцом для других русских подворий Константинополя и всегда привлекало самое большое число паломников из России. Именно отец Паисий занимался устройством Свято-Пантелеимоновского храма и окончанием строительства здания подворья, которые стало своеобразным русским центром в османской столице. Кто бы из русских людей ни оказывался в городе: монахи, купцы, паломники, туристы, — обязательно заглядывали к настоятелю. Для них отец Паисий всегда был хорошим рассказчиком, проповедником, и даже прозорливцем, оказывая огромное влияние не только этими своими талантами, но и постоянным обличением людей в грехах и мирских увлечениях. Его имя было очень популярно среди паломников, которые под влиянием его рассказов о Святой Горе нередко изменяли направление свей поездки и вместо Иерусалима ехали на Афон вопреки своим первоначальным намерениям, лишь бы проверить подлинность рассказов настоятеля подворья. Отцу Паисию также удалось привлечь в свою обитель многих благотворителей[461].

«Тысячи русского люда прошли этот чудесный чисто русский уголок по пути в Палестину или в Афон, и едва ли найдется такой, кто не упомянул бы добром смиренного о. Паисия. Не говоря о ласковом приеме и совете, о даровом помещении и пище для многих сотен наших паломников, о. Паисий раздавал ежедневно до тысячи рублей на пособия неимущим паломникам, не всегда получая свои долги. Еженедельно десятки русских из несчастной нашей константинопольской колонии обедали в гостеприимном подворье…. Еще ранее, чем возникло Палестинское общество, о. Паисий был величайшим трудником в деле пособия нашим поклонникам. До 4–6 тысяч их проходило ежедневно через его отеческие руки», — писала газета «Оренбургский листок» о своем известном земляке. По воспоминаниям современников, отец Паисий не ограничивался чисто церковной деятельностью, но всей душой отзывался на всякое русское дело, будь то предприятие молодого ученого, изучающего древности Константинополя, мытарства какого-то беспаспортного русского паломника или экспедиция исследователя из России на Афон. Много сил положил отец Паисий и на создание русской школы в Константинополе. Таким образом, он стал своеобразным «церковным консулом» в столице бывшей Византийской империи.

В период Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. обстановка в корне изменилась. Начались репрессии православных со стороны османских властей, в частности, турки угрожали убить отца Паисия, но он не покинул своего поста. Когда российские войска терпели неудачи, настоятель демонстративно, не таясь, молился о победе русского оружия, не боясь доносов и возможных репрессий турок. В это время некоторые греческие священники служили молебны о победе османского султана (подобное предписание получили и афонские монахи, при этом один монастырь попытался последовать указанию властей, после чего и игумен, и братия горько раскаивались). Посещал отец Паисий и пленных русских солдат и офицеров, стараясь, насколько возможно, облегчить их участь. При каждой победе российских войск настоятель устраивал в храме торжественное празднование. Четырнадцать месяцев он ежедневно ожидал смерти, но Бог хранил русского патриота, и никто его не тронул. В 1878 г. отец Паисий ожидал взятия Константинополя российскими войсками и водружения креста над храмом Святой Софии, но не дождался (из-за противодействия англичан). Если бы это произошло, то ему пришлось бы погибнуть: османские власти обещали казнить настоятеля, если русские войдут в Константинополь. После успешного окончания войны отец Паисий с братией торжественно отпраздновал его, чем вызвал ярость побежденных турок, обещавших разорить ненавистное русское подворье, но это уже было не в их власти[462].

Благодаря опыту, связям и общительному характеру отца Паисия его радушно принимали в Российском посольстве в Константинополе и там нередко спрашивали совета по важным делам. Потому не удивительно, что он всегда находил для себя поддержку у знаменитых старцев Свято-Пантелеимоновского монастыря, отца Иеронима и игумена Макария, с которыми вел постоянную переписку, и без совета с ними ничего значительного не делал. Отец Паисий также сыграл большую роль в процессе греко-русских переговоров и споров, привлекая внимание к этой проблеме многих занимавших важные посты чиновников и архиереев. Отец Иоасаф (Донсков) в своем письме к схиархимандриту Макарию (Сушкову) писал: «Скажу Вам, батюшка Макарий, несколько слов об отце Паисий. Здесь, в Константинополе, он уважаем всеми, как высокопоставленными лицами, так и нищими. Приезжающие и приходящие сюда первым долгом спрашивают отца Паисия, при свидании с ним просят его благословения. Конечно, он не благословляет, а они руки ему все равно целуют… Вначале кидаются в ноги, а потом целуют руки и грехи свои ему исповедуют. А ко мне на исповедь приходят после. Я так полагаю, батюшка, что для пользы святой обители отца Паисия следует рукоположить в иеромонаха. Пусть он занимался бы одной исповедью. Этим он не уступил бы отцу Ионе Киевскому. Поэтому осмеливаюсь Вас, батюшка, просить рукоположить отца Паисия. В этом вы не будете раскаиваться»[463].

Отец Паисий стремился к проповеди и миссионерству, и это привело к новым переменам в его судьбе. В 1888 г. Санкт-Петербургский митрополит Исидор (Никольский) благословил планы казачьего атамана Николая Ивановича Ашинова по созданию Православной Духовной Миссии в Абиссинии (Эфиопии) и велел искать священнослужителя, который мог бы возглавить ее. Увлеченный рассказами прибывшего в Константинополь Н. И. Ашинова отец Паисий забыл о прежних намерениях до конца жизни оплакивать свои грехи в монастыре и оставил подворье и Свято-Пантелеимоновскую обитель.

Вскоре в Александро-Невской Лавре Санкт-Петербурга он был рукоположен в сан архимандрита и, несмотря на преклонные годы, решил отправиться в Абиссинию. Схиархимандрит Паисий с Н. И. Ашиновым побывали в Москве и на ярмарке в Нижнем Новгороде, где выступали с лекциями и занимались сбором средств. Во многих русских газетах были открыты подписные листы, особенно поддержали идею экспедиции редакции газет «Новое время», «Свет», «Московские ведомости» и журнала «Русский вестник». Вскоре был создан специальный фонд, почетным председателем которого стал генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович. Нижегородский генерал-губернатор Баранов 29 сентября 1888 г. направил императору Александру III большую докладную записку с идеей создания африканского форпоста, предлагая также «при некотором содействии правительства образовать Российско-Африканскую компанию». Государь переслал этот документ министру иностранных дел Н. К. Гирсу с пометкой: «Я переговорю с Вами об этом»[464].

В это время писатель А. П. Чехов так писал известному публицисту и издателю «Нового времени» А. С. Суворину 14 февраля 1889 г. о личности схиархимандрита: «То, что я знаю про отца Паисия, слишком интимно и может быть опубликовано только с разрешения моего дяди и самого Паисия… В истории Паисия играют видную роль его жена, гулящие бабы, изуверство, милостыня, которую Паисий получил от дяди. Нельзя всего этого трогать самовольно. Боюсь, чтобы Паисий опять не сбился с панталыку и не стал говорить, что его новый сан (архимандрит), Абиссиния и все затеи — все от беса. Как бы он опять не бежал без паспорта куда-нибудь. Это такой человек, что и к раскольникам в Австрию бежать может. У него болезненная совесть, а ум прост и ясен. Если бы я был Победоносцевым, то послал бы Паисия в наш Новый Афон на подмогу к сухумскому архиерею, крестящему абхазцев»[465].

А. П. Чехов, видимо, был хорошо осведомлен о прошлом схиархимандрита, его неровном, горячем характере и относился к нему с некоторой иронией, предполагая возможность и в дальнейшем непредсказуемых поворотов на жизненном пути. Однако несколько ранее писатель собирался совершить паломничество на Афон, и при этом посетить своего старого знакомого отца Паисия: «Мы побывали бы у о. Паисия, который докажет нам, что учение Толстого идет от беса», — писал он тогда Суворину. Планируемому паломничеству не суждено было состояться, а племянник Антона Павловича Михаил Чехов вполне уважительно написал об о. Паисии в своих воспоминаниях «Вокруг Чехова. Встречи и впечатления»: «Еще во дни молодости моего дяди Митрофана Егоровича к нему пришел какой-то человек и попросил работы. Это было в Таганроге. Дядя предложил ему рыть у него погреб. Человек этот исполнял дело с таким старанием и говорил так умно, что заинтересовал дядю, и они разговорились. Чем дальше, тем этот землекоп увлекал дядю все больше и больше, и, наконец, дядя окончательно подпал под его влияние, и теории этого землекопа наложили свой отпечаток на всю его дальнейшую жизнь. Впоследствии этот землекоп оказался известным иеромонахом Паисием»[466].

Абиссинская экспедиция схиархимандрита закончилась неудачей. 10 декабря 1888 г. Русская Миссия в составе 200 человек, под общим руководством Н. И. Ашинова, отправилась из Одессы. Несмотря на то, что Миссия носила общественный характер, итальянское и французское правительства увидело в ней попытку России завоевать часть Африки. Противодействие итальянских военных судов не помешало Миссии высадиться на берегу Красного моря недалеко от французского порта Обок. У местного султана был куплен участок земли вблизи местечка Сагалло. 14 января казаки разместились в Сагалло, где была построена крепость, которую Н. И. Ашинов назвал Московской станицей или Новой Москвой. Сразу же устроили походную парусиновую церковь во имя свт. Николая Чудотворца, подняли флаги Духовной Миссии и Российской империи. Для строительства участники экспедиции привезли с собой лес, были высажены сады и виноградники, устроены огороды; в окрестностях Сагалло обнаружили месторождения соли, железной руды, каменного угля, а также горячий серный источник.

Однако их деятельность продолжалась недолго, 5 февраля, после воскресной церковной службы, казаки заметили французскую эскадру в составе крейсера и трех канонерок. Командовавший ею адмирал приказал сложить оружие и покинуть Эфиопию, или, на крайний случай, поднять над Сагалло французский флаг, но Н. И. Ашинов посчитал бесчестием для Русской Миссии находиться под чужим флагом. Тогда французы начали расстреливать сооружения, воздвигнутые миссионерами. Почти всех охватила паника, и по воспоминаниям участников Миссии, лишь один отец Паисий оказался на высоте положения. Он стоял на берегу и не спускал печального взора с кораблей, рядом разорвалась бомба, но схиархимандрит продолжал спокойно стоять, только его лицо побледнело. Пришлось вывесить белый флаг, после чего на берег высадился отряд из 600 человек, который разгромил все, что еще не было уничтожено обстрелом. Французы взорвали не только крепость, но и снесли церковь. Были убиты несколько человек, в том числе четверо детей и две женщины, которых завалило обломками казармы, шесть человек оказались ранены. Все уцелевшие русские участники Миссии были арестованы, позднее их высадили в Суэце[467].

Вернувшись в Санкт-Петербург, схиархимандрит Паисий поступил в Александро-Невскую Лавру. Последние годы жизни он провел сначала в Саровской пустыни, а затем в нижегородском Печерском монастыре. Здесь в течение десяти лет ему представилась возможность в уединении и смирении продолжить начатое на Афоне покаяние и оплакивать свои грехи и ошибки. Скончался отец Паисий в 1907 г. Хотя он и возглавлял Православную Духовную Миссию в Абиссинии, но считал, что самое главное дело его жизни — создание русской Пантелеимоновской церкви в Константинополе[468].

С середины 1890-х по 1900 гг. настоятелем подворья на берегах Босфора служил иеромонах Мисаил (в миру Михаил Григорьевич Сапегин, 1852–1940), будущий игумен Свято-Пантелеимоновского монастыря, в сентябре 1900 г. награжденный Константинопольским Патриархом Константином крестом и палицей, а также удостоенный звания протопресвитера и сингилла. В 1898 г. после проведенного ремонта Пантелеимоновский храм освятили вновь. Осенью 1900 г. отца Мисаила (Сапегина) сменил иеромонах Адриан (в миру Андрей Васильевич Сафонов, 1863–1933), прослуживший в Константинополе три года, в 1910 — начале 1914 гг. настоятелем был племянник известных славянофилов братьев Киреевских иеросхимонах Алексий (в миру Владимир Леонидович Киреевский, 1870–1945), а последним настоятелем подворья перед его закрытием в начале Первой мировой войны, с 1 марта по июль 1914 г. служил преподобномученик иеромонах Иона (в миру Иван Андреевич Санков, 1879–1938)[469]. На подворье обычно жили два иеромонаха, несколько монахов и послушников, а также множество паломников проездом из России на Афон или в Святую Землю, богослужения в церкви совершались ежедневно[470].

Рядом с Пантелеимоновским подворьем на верхнем этаже построенного в 1870-х гг. шестиэтажного здания странноприимницы Свято-Ильинского скита в 1879 г. была освящена церковь святого пророка Илии. Казначеем, а затем настоятелем Ильинского подворья в 1878–1885 гг. служил иеромонах Гавриил, избранный в 1887 г. настоятелем самого Свято-Ильинского скита и возведенный в 1891 г. Константинопольским Патриархом Неофитом VIII в сан архимандрита. В 1994 г. схиархимандрит Гавриил был канонизирован решением Священного Синода автономной Украинской Православной Церкви Московского Патриархата[471].

В 1871 г., выполняя желание первого игумена Свято-Андреевского скита иеросхимонаха Виссариона (Толмачева), его приемник — новый игумен иеросхимонах Феодорит (Крестовников) приобрел в Константинополе большой дом вблизи пароходной пристани для размещения паломников из России, отправляющихся на Афон, в Иерусалим и в другие святые места Востока. Там же, в квартале Галата на улице Мухмана было устроено подворье скита, сгоревшее 21 декабря 1887 г. В 1888–1890 гг. на месте сгоревшего здания под руководством иеросхимонаха Феодорита построили новое многоэтажное здание подворья Свято-Андреевского скита, на верхнем этаже которого освятили церковь во имя св. апостола Андрея Первозванного (по некоторым сведениям, первоначально, во имя Казанской иконы Божией Матери). Венчал здание, как и другие подворские дома, низкий византийский купол и русский восьмиконечный крест. В 1900–1904 гг. экономом этого подворья, а затем и настоятелем был выпускник известной богословской школы Константинопольского Патриархата на о. Халки иеромонах Иероним (в миру Иван Васильевич Силин, 1866–1920), избранный в 1908 г. игуменом Свято-Андреевского скита[472].

Русские святогорцы не сразу смогли вступить во владение зданиями подворий: эти строения первоначально приобретались на имя частных лиц, так как обители опасались противодействия мусульман. Интересно отметить, что когда братия Свято-Андреевского скита решила с помощью стамбульских адвокатов вступить во владение своим подворьем, оказалось, что в турецком языке, на котором оформлялся соответствующий султанский фирман (указ), нет слова «скит». «Султан увидит неизвестное ему слово, задумается и бумагу в сторону отложит», — заявили монахам адвокаты. Не желая промедления, игумен скита благословил переводчиков на слово «монастырь», и фирман был подписан[473].

Учрежденное в 1896 г. «Братство русских обителей (келлий) афонских в память священного коронования Государя Императора Николая II» в 1902 г. на свои средства приобрело дом, где при содействии российского консульства устроило школу для детей русских и славянских жителей Константинополя, с интернатом для 14 детей. Освящение школьного здания состоялось 19 декабря 1902 г. в присутствии российского посланника и многих высокопоставленных лиц[474].

В 1913 г. (накануне ее закрытия турками) в школе обучалось около 100 детей. Ее попечителем и управителем стал директор Русского археологического института Ф. И. Успенский, а расходы на содержание взяли на себя четыре входившие в Братство русских обителей большие келлии: свт. Иоанна Златоуста, Пресвятой Троицы, Воздвижения Креста Господня, свт. Николая Чудотворца (Белозерка).

Кроме того, в 1900 г. настоятель Крестовоздвиженской келлии Кара-кальского монастыря иеросхимонах Пантелеимон (в миру Петр Иванович Важенко, 1849–1914), много времени проводивший в Константинополе, основал там небольшое подворье своей келлии, которое, правда, просуществовало недолго. Русские келлиоты Святой Горы также участвовали в постройке и содержании монашеской больницы, выстроенной в начале XX века по инициативе российского консула в Константинополе А. А. Гирса[475].

На рубеже XIX–XX веков в Константинополе возникли малые подворья (по-афонски конаки) еще четырех русских келлий: свт. Иоанна Златоуста, Пресвятой Троицы, свт. Николая Чудотворца (Белозерка) и Положения Пояса Богородицы. Они представляли собой небольшие странноприимницы для проживания паломников и монахов без церквей. Впоследствии, в период упадка русского Афона, все эти подворья перешли в собственность турок.

В конце XIX — начале XX веков через Константинополь ежегодно проезжали 8–10 тыс. паломников, отправлявшиеся на Афон или в Святую Землю из черноморских российских портов (в основном из Одессы, где были подворья трех главных русских афонских обителей). В это время богомольцев перевозили десятки судов: «Владимир», «Лазарев», «Олег», «Одесса», «Константин», «Паллада», «Таврида», «Царь», «Цесаревич», «Чихачев» и др. В ожидании парохода на Афон или в Святую Землю русские паломники около недели проводили в городе, проживая и питаясь в зданиях подворий. Кроме паломников, берега Босфора посещало большое количество моряков с российских торговых и военных судов, а также приезжих из других славянских стран. Каждый такой путешественник считал своим долгом поклониться константинопольским православным святыням. На рубеже XIX–XX веков на подворьях останавливалось много русских богомольцев, ставших в дальнейшем известными церковными деятелями, например будущий архиепископ священномученик Иларион (Троицкий) — в начале 1920-х гг. ближайший помощник Патриарха Тихона, написавший интересные путевые заметки о пребывании в Константинополе.

Совершивший паломничество на Афон летом 1894 г. вятский священник Александр Трапицын (впоследствии архиепископ Самарский, расстрелянный в 1937 г. и прославленный в 2000 г. в лике новомучеников и исповедников Российских) в своих, опубликованных в «Вятских епархиальных ведомостях», путевых записках так описывал быт паломников в Константинополе: «Пройдя по двум-трем узким и переполненным собаками переулкам, мы дошли до Ильинского подворья. Все русские афонские подворья — Ильинское, Пантелеимоновское и Андреевское — расположены в Галате, в близком соседстве одно с другим. Подворья построены специально для русских поклонников, отправляющихся в Святую Землю и на Афон, и составляют великое благо для них: под кровлей подворий русский паломник находит мирный уголок России и после шума и гама и всего, что он видит и слышит на улицах турецкой столицы, ему приятно здесь отдохнуть. Дома подворий довольно обширные, в несколько этажей и выстроены скорее в европейском, чем азиатском вкусе. При каждом подворье имеется церковь, где богомольцы ежедневно могут слушать богослужение на родном языке. Комнаты для паломников светлы и опрятны; нет в них излишних затей, но есть все необходимое; комнаты имеются и общие, и отдельные. Пища в подворьях предлагается одинаковая с братской; определенной платы за нее не назначается, а каждый платит по своим средствам»[476].

В начале Первой мировой войны, в июле 1914 г. все подворские храмы были закрыты, имущество частично расхищено, здания заняты под казармы (подворье Свято-Андреевского скита под склад), а некоторые монахи интернированы или высланы из Константинополя вместе со служащими российского консульства. В их числе был вернувшийся на Афон представитель Свято-Ильинского скита монах Никон, потери только этого скита в результате захвата турками его собственности составили 20 995, 5 рублей[477]. Таким образом, достаточно активное развитие русской церковной жизни в Константинополе было насильственно прекращено, но через несколько лет оно пережило чрезвычайно бурный, хотя и кратковременный взлет в связи с послереволюционной волной русской эмиграции.

3. Русские церковные общины на территории Турции в XX веке

Уже вскоре после капитуляции Османской империи, осенью 1918 г. реквизированные турецкими властями храмы открылись вновь. Важная заслуга в этом принадлежит настоятелю Одесского подворья Свято-Андреевского скита иеромонаху Питириму (Ладыгину), которого Святейший Патриарх Московский и всея России Тихон направил с письмом к Константинопольскому Патриарху. Вопрос с письмом был решен быстро, но другие проблемы надолго задержали иеромонаха в Константинополе. К кораблю, на котором прибыл из Одессы о. Питирим, собралось около тысячи российских военнопленных, стремившихся вернуться на родину, которым негде было ночевать и нечего есть. Благодаря активной деятельности иеромонаха, все подворья решением правительства 16 ноября 1918 г. официально были возвращены русским монахам, при этом составлены акты, по которым турецкие власти обещали вернуть разграбленное имущество. Стараниями о. Питирима в подворских зданиях временно разместилась часть из оказавшихся в турецком плену нескольких тысяч российских военнопленных[478].

Проживавший в 1919 г. на одном из подворий митрополит Евлогий (Георгиевский) позднее вспоминал о плохом состоянии здания после его возвращения турецкими властями: «Мы остановились на Галате, на Подворье Афонского Андреевского монастыря. Заведовал им о. Софроний, чудный старец, который заботливо за нами ухаживал и старался залечить и наши духовные раны. Помещение Подворья во время войны отобрали под казармы турецких солдат, они привели его в крайне антисанитарное состояние: вонь, скользкие грязные стены, в щелях клопы, тучи москитов от сырости, которая развелась вследствие отсутствия за эти годы отопления»[479].

Когда проживание российских солдат на подворьях стало затруднительным из-за отсутствия средств и полной недисциплинированности бывших военнопленных, о. Питирим (Ладыгин) попросил разрешения взять с Афона несколько монахов для опеки солдат и с этой целью посетил Святую Гору. Он посетил Свято-Пантелеимоновский монастырь и свой Свято-Андреевский скит, где братия уговаривала его остаться и больше не возвращаться в Россию. Но, как позднее писал в своей автобиографии будущий схиепископ Петр (Ладыгин), «…на мне были ответственные дела — подворья в Константинополе и главное поручение от Святейшего Патриарха». К началу 1920 г. все военнопленные выехали в Россию, в январе того же года уехал и о. Питирим. Это был последний раз, когда он побывал на Афоне: «7 января пароход подошел к Пантелеимоновскому монастырю. Я со слезами сел и пока он шел, в течение 2 часов не мог удержаться от слез»[480].

Свято-Ильинский скит в декабре 1918 г. направил в Константинополь для налаживания работы подворья экономом иеромонаха Пахомия, для этого ему дали тысячу рублей и три тысячи драхм, а в помощь выделили монаха Рафаила. Через подворье осуществлялись закупки продовольствия в Египте, однако из-за нехватки средств восстановление церкви св. пророка Илии затянулось. Так в книге записей вопросов и решений Духовного Собора старцев скита 6 июня 1919 г. отмечалось: «На письменную просьбу иеромон. Пахомия возобновить церковь на Константинопольском нашем подворье и написать для иконостаса икону св. Пророка Илии мы в письме нашем от 7-го сего июня решили отказать ему на обе эти просьбы, ввиду скудости средств наших в данное время. Если же найдется такой благодетель, который сам на свои средства все это сделает, то тогда произведите это дело; а если не окажется, то непременно надо потерпеть до времени, когда это возможно будет сделать. Все же остающиеся арендные деньги от его необходимых расходов за наем подворья написали ему, чтобы он таковые присылал бы нам, так как крайне нуждаемся в деньгах». Правда, через два месяца, в августе 1919 г. нашелся благотворитель — болгарин Серафим, который пожертвовал определенные средства, облачения и пять икон, в том числе образ св. пророка Илии[481].

Благодаря своему географическому положению, Турция стала главной страной первоначального прибежища русских эмигрантов. В результате пяти массовых эвакуаций: из Одессы — в апреле 1919 г. и январе-феврале 1920 г., из Новороссийска — в марте 1920 г., с Крымского полуострова — в ноябре 1920 г. и из Батуми — весной 1921 г. (после падения меньшевистского режима в Грузии) в зоне черноморских проливов сложился крупнейший за рубежом район концентрации русских эмигрантов. В начале 1920-х гг. только в Константинополе и окрестностях было сосредоточено около 200 тыс. беженцев из России, а на всей оккупированной войсками Антанты турецкой территории, включая полуостров Галлиполи (Гелиболу), побережье и острова Мраморного моря, по подсчетам некоторых историков, — до 250 тыс[482].

На основании решений Севрского мирного договора 1920 г. Турция потеряла контроль над свой бывшей столицей, и она несколько лет находился под международным протекторатом в качестве «вольного города». Поэтому пребывавшие в Анкаре официальные турецкие власти первоначально не занимались делами русских беженцев.

В середине ноября 1920 г. в Константинополь приплыли из Крыма на 132 кораблях, по данным командующего армией генерала П. Н. Врангеля, 145 693 человека (без экипажей судов), из них около 40 тыс. составляли гражданские лица; по британским данным, прибыли 148 678 человек, а по сведениям советской разведки — 86 тыс. военных и 60 тыс. гражданских лиц. В конце 1920 г. Главное регистрационное бюро в Константинополе зарегистрировало в своей картотеке 190 тыс. имен беженцев[483].

Обстановка среди беженцев была сложная, и в этих условиях особую роль в смягчении накала горестных страстей сыграла Православная Церковь. Один из очевидцев этих событий писал: «На баке, недалеко от гальюна, сбоку, в невзрачном месте — церковь. Маленькая, как будто недоделанная. Служит епископ Вениамин со стареньким священником, красиво и просто. Поет хор нестройно и невнятно — большинство певчих не знают слов… Церковь полна разношерстной толпой… Все идет нехитро, по-походному, наспех, как тележка по кочкам скачет, но. так хочется молиться, так жадно вслушиваешься в обрывки слов, и как эти слова. волнуют, перехватывают горло, слезы текут ручьями, и не стыдно их»[484].

По требованию англичан, видевших в русских войсках потенциальную угрозу своему господству над проливами, армейские части вскоре были удалены из самого Константинополя и размещены в конце ноября — декабре в трех основных местах: 1-й армейский корпус генерала А. П. Кутепова численностью 29 тыс. человек — в двух лагерях в районе г. Галлиполи; Донской корпус генерала Ф. Ф. Абрамова численностью 22 тыс. — в четырех лагерях в районе Чаталджи; Кубанский казачий корпус генерала М. А. Фостикова численностью около 20 тыс. — в лагерях на острове Лемносе и в г. Мудросе.

Наиболее известными стали галлиполийские лагеря, в которых в начале 1921 г. проживали 25 тыс. военных и 8 тыс. гражданских лиц[485].

Здесь поддерживалась строгая военная дисциплина, и при этом существовала активная церковная жизнь. Бывшие галлиполийцы позднее вспоминали: «Церковная жизнь в Галлиполи протекала по определенному руслу как-то сама собою. Без всяких внешних побудительных причин, наоборот, среди непреодолимых, казалось, препятствий наметилась и форма, и содержание ее. Начало и дальнейшее развитие работы Церкви было лишь удовлетворением требований духа прибывших сюда чинов Армии… Сохранение прежней организации помогло устройству внешнего порядка жизни: верность укладу, традициям и верованиям народа дали успокоение духу и силы примириться с совершившимся, и начать новую жизнь… Вступив на твердую землю, русский человек, прежде всего, стал искать храм Божий. Выброшенный на чужой берег, голодный, раздетый, с истерзанной душой, с невыносимой тоской в сердце за покинутое, в полной неизвестности за следующий день, — русский воин пошел в храм Божий в уверенности, что все остальное, по завету Христа, приложится. Это было движение души народной. Думается, что вера спасла душу человека от отчаяния, а Церковь всем строем своего служения много облегчила Русской Армии доблестное несение безмерно тяжелого галлиполийского креста»[486].

Сразу же после размещения прибывшее со своими частями военное духовенство испросило у местного православного митрополита разрешение совершить русскую службу в храме г. Галлиполи после окончания греческой. Храм был переполнен молящимися офицерами и солдатами, за богослужением пел лучший в 1-м армейском корпусе хор Корниловского полка. Митрополит Галлиполийский Константин после греческой литургии обратился к своей пастве с глубоко прочувственным словом. Описав скорбь народа русского и отметив, что большевизм противен духу христианского учения, он призвал молящихся покрыть своею любовью прибывших русских братьев-единоверцев и оказать им помощь. При этом Владыка указал на пятисотлетние страдания греческого народа под игом турок, напомнив о той роли, какую играла Россия в деле освобождения Греции, и помощи, которую всегда имели греки от русского народа в более поздние времена. Эта проповедь оказала благоприятное воздействие, галлиполийский храм был предоставлен русским военнослужащим для молитвы, кроме того, отвели общежитие для военного духовенства. 25 ноября 1920 г. в храме отмечалась столетняя годовщина Михайловского артиллерийского училища. Накануне были отслужены всенощная и панихида по павшим и умершим питомцам этой школы, а на другой день, после литургии — молебен.

Начиная постройку «полотняного города» в долине, каждая отдельная часть в районе своего расположения создавала церковь, выделяя для этого палатку или, при ее отсутствии, создавая из отдельных полотнищ защиту для алтаря. Всего было устроено более 10 храмов-палаток, прежде всего полковые и корпусная походные церкви, в пяти из них имелись живописные иконостасы.

Значительную трудность представляло внутреннее оборудование храмов. В воспоминаниях сохранились подробности этой работы: «Дощечки от ящиков — единственный материал для устройства тела иконостаса, престола, жертвенника, подсвечников, аналоев. Жесть от консервных банок и вежеталина, противогазовые коробки, валявшиеся в углах городских складов, гильзы и колпачки от снарядов — все это было с успехом использовано для устройства необходимых предметов церковного обихода. Главным материалом при устройстве иконостасов послужили одеяла: их набивали на рамы, нашивали на них иконы, писанные на полотне; на них же вырисовывались рамы для икон и заменяющие резьбу украшения. Из одеял шились и облачения.

В деле устройства храмов необыкновенно ярко сказалась вся религиозность русского человека. Каждый с любовью делает, что может. Вот генерал по собственному рисунку вырезает из жести лампаду и напрестольный деревянный крест, а полковник и офицеры неделями убирают на передней линейке Божницу, тщательно по рисунку укладывая пред ней узорчатый ковер из раковин и цветных камней, собранных на берегу. Кто и не думал никогда, — оказался мастером церковных вещей. Художники пишут иконы, сперва углем и карандашом, так как всякий материал, стоящий хотя бы 2–3 драхмы, был совершенно недоступен. Они же составляют рисунки для сосудов, царских врат, Божниц, пишут в иконостас местные иконы и выносные для праздников.

Мастера всех цехов приложили свои усилия, чтобы создать из этого подручного материала не только необходимый предмет, но и вещь, которая видом и красотой соответствовала бы святости своего назначения. По рисункам устраивались иконостасы, делались сосуды, ковчеги из меди, кропотливо украшенные резьбой и чеканкой, дарохранительницы, кадила. Резные люстры, паникадила и лампады, запрестольные семисвечники, хоругви, большие и малые выносные подсвечники, церковные столики и аналои, одетые по установленной форме, постепенно наполняли храмы. В марте месяце в одном из храмов лагеря появился небольшой колокол — пуда в два. В других местах устроили целую звонницу путем подбора рельсов узкоколейки, стали делать колокола из гильз больших снарядов»[487].

Епископ Севастопольский Вениамин (Федченков) в начале 1921 г. так описывал свои впечатления от этих храмов: «Вот палатка. Входишь и сердце радуется. Все в зелени, смотришь: тут и иконостас, и люстры, и подсвечники, и всевозможные украшения! И все буквально — из ничего: в одной церкви иконостас из деревянных дощечек в чисто русском стиле, — как в картинах русские избушечки (Доп. Технич. Полк); в другой — из камыша; в третьей — из одеял или иной материи, пожертвованных специально для этой цели французами или американцами; там — из жестяных банок… А иконы! Почти везде рисовали их сочувственные художники из офицеров. А в одном месте не было красок: так нарисовали все черным карандашом и углем. Причем замечательно стремление писать все в старо-русском строгом византийском стиле. И здесь поворот к Руси Святой»[488]. Подобные впечатления имел и П. Е. Ковалевский: так «была устроена галлиполийская церковь, художественно украшенная изделиями из самых простых материалов, включая консервные банки, превращенные в изящные орнаменты»[489].

Оригинальной по своему внешнему виду была церковь гвардейской батареи: восьмигранный алтарь, купол над алтарем, главку и весь иконостас сделали из годовых погонов земляничного дерева с листьями, а когда листья высохли и почернели — постройка сжалась. Таким образом, в лагерном городке получился уголок старой Руси XVII века. Все храмы богато убирали зеленью, а летом — и цветами.

Много внимания уделялось порядку богослужения. Каждая часть, имевшая храм, выделяла отдельную певческую команду, что дало возможность организовать прекрасные мужские хоры, исполнявшие лучшие произведения русских церковных композиторов. Нот почти не было: большинство песнопений восстанавливалось регентами по памяти. Богослужебных книг полностью ни у кого не было, а некоторые книги оказались в одном экземпляре для всего корпуса. Но все необходимое священники переписывали в тетради, и богослужение везде совершалось по чину и положенному уставу.

С 1-м армейским корпусом прибыло священников больше, чем было сформировано частей в Галлиполи. Поэтому первоначально все иереи не смогли получить штатное место, оставшиеся заняли места церковнослужителей. Впоследствии, когда развернули госпитали и начали свою деятельность военные училища, всем священникам нашлась соответствующая служба, даже приехавшим из Константинополя спустя некоторое время. В самом г. Галлиполи отдельные храмы-палатки имели гимназия имени генерала П. Н. Врангеля и Кавалерийское военное училище. Одно из военных училищ занимало турецкую мечеть, там же был устроен и храм. При четырех военных училищах и в одном госпитале из одеял сделали заграждения для алтаря, где совершались все богослужения.

Центром русской религиозной и просветительной деятельности в Галлиполи являлся получивший название «гарнизонного» греческий храм, совершавшиеся здесь церковные службы были наиболее торжественными и полными. Греческое духовенство служило в нем по праздникам, а в будни очень редко, и заканчивало к 9 часам утра. Остальное время храм находился в распоряжении русского духовенства, служившего ежедневно. Вечером совершалось всенощное бдение, на котором пять дней в неделю читались акафисты, по средам еженедельно после литургии служился общий молебен с водоосвящением за спасение армии, а по субботам — панихида по павшим воинам Руси. Акафисты читались Спасителю, Божией Матери, преп. Серафиму Саровскому, свт. Николаю и вмц. Варваре; таким образом, обычный недельный круг богослужений дополнялся особым молением. Так как в Галлиполи были расположены все военно-учебные заведения, гимназия, госпитали и некоторые из частей, то большинство духовенства служило здесь. Это дало возможность хорошо поставить церковные службы в гарнизонном храме. На акафисты и литию выходили всегда не менее 4–5 иереев с корпусным священником во главе, праздничные службы совершались собором не менее 5–7 иереев. По праздникам пел хор какой-либо части, по назначению корпусного священника, а в будни — хор церковнослужителей.

В большие церковные праздники иногда устраивалось богослужение совместно с греческим духовенством и митрополитом Константином во главе. В таких случаях всегда пел лучший полковой хор, исполняя большинство песнопений по-гречески. Митрополит, в свою очередь, произносил важнейшие возгласы на церковнославянском языке. Постоянное проповедничество пастырей оживляло и усиливало полноту церковных служб. На литургии в воскресные и праздничные дни было обязательным слово на тему Евангелия или по содержанию праздника, накануне, на всенощном бдении — так же. В субботнем слове, главным образом, раскрывался догмат о Воскресении Христовом как основном положении всего христианства. По пятницам, на вечернем богослужении, велись поучения катехизического характера, разбирались ход и строй богослужения в его содержании и символическом значении; Заповеди блаженства и Символ веры. Катехизические поучения всегда вел корпусной священник, и в этом отношении гарнизонная церковь имела преимущество пред другими храмами. Установленный строй службы удерживался неизменным до последних дней пребывания в Галлиполи.

Помимо богослужений устраивались крестные ходы — Крещенский и 1 августа, крестный ход с Плащаницей, совершавшийся 15 священниками в сопровождении церковных хоров и военных оркестров. Большое стечение народа всегда привлекали молебны на площадях перед парадами войск. Пасхальная заутреня 1921 г. собрала не менее 12 тысяч молящихся и зрителей из местного греческого и турецкого населения. Для Страстной и Пасхальной недель церковь-палатка Кавалерийского военного училища была поставлена на большой площади (футбольном поле) и использовалась в эти дни как гарнизонный храм.

Галлиполийцы позднее вспоминали: «Русская Пасха и на чужбине стала светлым, радостным днем. Красоту праздника и здесь составила ночная Пасхальная заутреня. Как в городе, так и в лагере весь народ собрался в эту ночь к храмам. Тысячи молящихся. Подъем необыкновенный. Под темным небесным сводом, в тесном кругу родных братьев, в эту Святую Великую ночь, горячо любимую на Святой Руси, ночь любви и братства, всепрощения, под ликующие звуки Пасхальных песнопений так близко чувствовалась Родина! Сердце полно было надежды, и горечь разлуки с милыми, далекими, любимыми растворялась в тихую, хотя и мучительную, но все же сладостную грусть. В эту дивную, единственную, неповторяемую в году ночь мелочи собственной жизни стушевались, сознание изгнанничества как будто умолкло, дышалось легко и свободно»[490].

На праздник Пасхи 1921 г. корпус посетил епископ Вениамин (Федченков). В своих речах он много и любовно говорил о России. Солдаты и офицеры приветствовали Владыку торжественным вручением ему епископского жезла собственного изготовления. Всего епископ Вениамин два раза посетил Галлиполи. Им были рукоположены в гарнизонном храме в священный сан четверо церковнослужителей: двое во иеромонахи и двое во диаконы. Важнейшие события в истории России и память о выдающихся соотечественниках отмечались соответствующим служением и проповедями. 13 августа, в день Ангела Патриарха Московского и всея России Тихона, приказом по корпусу отменили занятия и работы в частях. Во всех храмах прошли торжественные богослужения; так была освещена, с точки зрения церковных традиций, важность акта избрания Патриарха в переживаемый момент истории Русского государства.

Очень активной была внебогослужебная деятельность духовенства. В первые же дни прибытия частей в Галлиполи в армянском храме организовали вечерние чтения, лекции и беседы на разнобразные темы, с участием церковных хоров. Вначале выступало лишь духовенство, затем стали принимать участие и светские лица. После организации различных кружков началась более планомерная просветительная работа. В ведении каждого священника была небольшая библиотечка — до 40–50 книг. Они использовались для групповых чтений, что особенно практиковалось в лагерях. При некоторых полках были открыты «повторительные» школы для солдат, где священники являлись не только законоучителями, но и преподавателями истории, географии и других предметов.

При почти полном отсутствии учебников, пособий и руководств сложным вопросом оказалось дело окормления воспитанников военно-учебных заведений. Хотя со временем была выработана особая программа по преподаванию Закона Божия, но провести ее полностью в жизнь не удалось. В большинстве случаев уроки носили характер пастырских бесед, применительно к обычной программе военных училищ и общему уровню развития юнкеров.

В общей проповеднической работе духовенства в Галлиполи ее участники выделяли следующие направления: «Вера в Премудрость и Благость Творца, посылающего нам всевозможные испытания для нашего же блага, и необходимость доверия к Нему; общенародные бедствия, подобные переживаемым нами сейчас, являются неизбежным результатом нарушения людьми законов жизни и отступления от высшей правды, лежащей в основе сохранения и дальнейшего развития жизни человечества; эта правда — Правда Христова: любовь и братское взаимное служение в отношениях личных, общественных и общечеловеческих, что чудесно раскрывается во всех ветхозаветных пророчествах; сейчас человечество стало на ложный путь, угасив в себе дух веры, ослабив чувство любви и поспешив отменить некоторые нормы жизни, без которых нельзя обойтись на известной ступени общего нравственного развития; материализм, при самых совершенных социальных нормах, должен привести человечество к уничтожению жизни, — такова природа человека и законы жизни; испытания кончатся, когда человечество, пересмотрев свои духовные ценности, станет на новый путь одухотворения жизни и насыщения содержания ее истинной Христовой любовью; тогда социальные нормы выработаются легко и для всех безболезненно»[491]. Духовенство также призывало солдат и офицеров оставаться верными духу и заветам великих русских святителей и преподобных.

Доброжелательные отношения, которые установились у русского духовенства с греческим с первого дня прибытия в Галлиполи 1-го армейского корпуса, оставались такими до конца. Корпусной священник со своей канцелярией до своего отъезда проживал в доме митрополита. В дни собраний духовенства корпуса им всегда предоставляли зал. Галлиполийский митрополит Константин проявлял большой интерес к религиозной жизни русских частей: посещал их храмы, совершал Крещенское водоосвящение в лагере, присутствовал при освящении памятника на русском кладбище, постоянно интересовался настроениями в корпусе и его религиозными нуждами, оказывая необходимую помощь.

8 сентября 1921 г. русское, греческое и армянское духовенство чествовало митрополита Константина. После совместного богослужения, на которое Владыка был приведен в храм «со славою», митрополит «с глубоким убеждением сказал, что Царица Небесная не может оставить без помощи такой глубоко верующий и так чтущий Сына Ее русский народ, а это почитание он имеет возможность в течение года наблюдать непосредственно. Поэтому есть несомненная надежда на скорое прекращение страданий и восстановление прежней, еще более великой и славной Святой Руси»[492].

Такие же доброжелательные отношения существовали и с местным армянским духовенством. Оно, так же как и греческое, передало свою школу под госпиталь, предоставило храм для чтения и бесед. По призыву армянского священника среди его прихожан был организован кружок, оказывавший помощь русским военнослужащим — армянам, которая была особенно важна в первые сложные дни прибывания корпуса в Галлиполи.

16 июля 1921 г. на русском военном кладбище вблизи Галлиполи, где было погребено около 500 воинов и членов их семей, состоялось освящение и открытие памятника, возведенного самими галлиполийцами по проекту подпоручика Н. Н. Акатьева. На его сооружение ушло около 20 тыс. камней (по призыву генерала А. П. Кутепова каждый солдат принес по одному камню), которые сложили в виде увенчанного мраморным крестом шатрового каменного сооружения, напоминавшего шапку Мономаха или древний курган «в римско-сирийском стиле». На фронтоне памятника была закреплена белая мраморная доска с надписью: «Упокой, Господи, душу усопших. 1-й корпус Русской армии своим братьям-воинам, в борьбе за честь Родины нашедшим вечный покой на чужбине в 1920–21 годах и в 1845–55 годах, и памяти своих предков-запорожцев, умерших в турецком плену»[493].

В дальнейшем под усиленным давлением французов и англичан в течение полутора лет части Белой армии были переведены в Болгарию и Королевство сербов, хорватов и словенцев (Югославию), последние 120 галлиполийцев оставили свой лагерь в мае 1923 г[494].

Помимо центра русской военной эмиграции Константинополь и зона проливов некоторое время играли роль центра русской церковной эмиграции. Еще весной 1919 г. сюда приехали из Одессы митрополит Одесский и Херсонский Платон (Рождественский), сначала проживавший на подворье Андреевского скита, а затем — в здании Болгарской экзархии, архиепископ Минский и Туровский Георгий (Ярошевский) и архиепископ Кишиневский и Хотинский Анастасий (Грибановский), поселившиеся на подворье Пантелеимоновского монастыря. Именно Владыка Анастасий с января 1920 г. возглавлял созданное в Константинополе Русское церковное совещание, отвечавшее за организационные вопросы работы русских храмов, а 15 октября 1920 г. Временное Высшее Церковное Управление Юго-Востока России (образованное в Ставрополе 6 апреля 1919 г.) назначило его управляющим русских приходов Константинопольского округа на правах епархиального архиерея. В 1919–1921 гг. архиепископ Анастасий также был настоятелем храмов свт. Николая Чудотворца и свв. Константина и Елены при российском посольстве и представителем Русской Церкви при Вселенской Патриархии[495].

В ноябре 1920 г. вместе с армией Врангеля и гражданскими беженцами в Константинополь прибыло возглавляемое митрополитом Киевским и Галицким Антонием (Храповицким) Временное Высшее Церковное Управление (ВВЦУ) Юго-Востока России в составе четырех архиереев, одного клирика и одного мирянина, которые разместились на подворьях русских афонских обителей. Как раз 20 ноября Патриарх Тихон, Священный Синод и Высший Церковный Совет приняли указ № 362 о создании церковных управлений (автономных митрополичьих округов) под руководством старшего иерарха на территориях, оторванных от центрального церковного управления[496]. Он стал ключевым документом, на основании которого ВВЦУ продолжило свою деятельность за границей.

Правда, решение об этом само Управление по предложению епископа Севастопольского Вениамина (Федченкова) приняло 6/19 ноября на состоявшемся в константинопольском порту на пароходе «Великий князь Александр Михайлович» первом своем заседании за пределами России, в котором участвовали митрополиты Антоний (Храповицкий), Платон (Рождественский), архиепископ Феофан (Быстров), епископ Вениамин и протоиерей Георгий Спасский (Владыка Антоний первоначально был против, считая, что попечение о духовном устроении русских людей должны взять на себя Константинопольская и другие Поместные Православные Церкви).

На этом заседании было решено: «Ввиду сосредоточения огромного количества беженцев в различных государствах и частях света, не имеющих общения с советской Россией и не могущих сноситься с Высшим Церковным Управлением при Святейшем Патриархе, а также вследствие необходимости попечения о русской армии, выехавшей из Крыма, — а) продолжить полномочия членов Высшего Церковного Управления с обслуживанием всех сторон церковной жизни беженцев и Армии во всех государствах, не имеющих сношения со Святейшим Патриархом; б) местом действия Управления избрать г. Константинополь, как наиболее центральный пункт; в) снестись с Константинопольской Патриархией для выяснения канонического взаимоотношения; г) определить состав членов Управления из наличных епископов его, ввиду отсутствия других членов — протоиерея о. С. Булгакова и А. А. Апраксина, выехавшего в Сербию, и протоиерея о. Георгия Спасского, отправляющегося с флотом во французские порты, и неудобства в настоящее время организации Управления иными способами; д) уведомить всеми возможными путями о сих постановлениях Святейшего Патриарха Московского и всея России Тихона, а также и все церковные центры, подлежащие попечению Русского Церковного Управления в г. Константинополе; е) обратиться с просьбой к Главнокомандующему генералу Врангелю, передавшему через епископа Вениамина о своем желании и соображениях о необходимости иметь Высший орган Церковного Управления по делам церковной жизни беженцев и Армии, — об обращении с его стороны к Наместнику Святейшего Патриарха Константинопольского Митрополиту Брусскому Дорофею по вопросу об организации Управления в Константинополе; ж) назначить продолжение заседания Церковного Управления в городе на 9 ноября»[497].

На этом заседании было также подтверждено постановление ВВЦУ от 15 октября 1920 г. о назначении архиепископа Евлогия (Георгиевского) управляющим русским церквами в Западной Европе, включая Болгарию и Румынию (за собой ВВЦУ оставляло управление русскими приходами в Турции, Греции и Королевстве сербов, хорватов и словенцев)[498].

Вопрос отношений с Константинопольской Патриархией обсуждался также на втором (22 ноября) и третьем (29 ноября) заседаниях ВВЦУ, где помимо четырех указанных архиереев присутствовал включенный 22 ноября в состав Управления архиепископ Анастасий (Грибановский). В результате митрополиту Антонию (Храповицкому) и епископу Вениамину (Федченкову) было поручено выяснить вопрос о каноническом взаимоотношении с Константинопольской Патриархией и передать Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Прусскому (Пруссийскому) Дорофею письмо главнокомандующего Русской армией по этому вопросу[499].

Русские иерархи обратились к Местоблюстителю Вселенского Патриархата митрополиту Досифею с просьбой позволить им окормлять русских воинов на землях, находившихся под его попечительством. 2 декабря при личной встрече Владыка Досифей сообщил митрополиту Антонию, что Патриархия, хорошо зная его как ревнителя святых канонов, дает согласие, чтобы русские архиереи окормляли свой народ, оставивший Родину, на канонической территории Вселенского Патриархата. Указом № 9084 от 2 декабря (по другим данным от 22 декабря) 1920 г. Константинопольский Синод предоставил русским архиереям определенные полномочия для регулирования церковных дел эмигрантов в области своей юрисдикции (судебные прерогативы при разводах Константинопольская Патриархия сохраняла за собой): «Вы будете озабочены посылкою им иереев, антиминсов, проповедников и всего необходимого, будете посещать их лично, рассеивая увещаниями возникающие сомнения, прекращая распри, будете делать вообще все потребное, что вменяется Церковью и религией в целях утешения и ободрения упомянутых православных русских христиан». Митрополит Антоний и четыре других архиерея получили разрешение образовать «для пастырского обслуживания упомянутого населения временную церковную комиссию [„Эпитропию“] под высшим управлением Вселенской Патриархии для надзора и руководства общецерковной жизнью русских колоний в пределах православных стран, а также для русских воинов и беженцев, которые живут отдельно от остальных православных по городам и селам, лагерям и особым зданиям»[500].

29 декабря митрополит Досифей писал Владыке Антонию (Храповицкому): «Под вашим руководством Константинопольская Вселенская Патриархия разрешает всякое начинание, ибо Патриархии ведомо, что Ваше Высокопреосвященство не совершит ничего неканонического»[501]. Хотя представители Константинопольской Патриархии никогда не присутствовали на заседаниях Высшего Церковного Управления, оно все-таки информировало Вселенскую Патриархию о своей деятельности в течение всего периода пребывания в Константинополе. При этом порой возникали трения при решении бракоразводных вопросов[502].

Среди некоторых эмигрантов, в том числе у российского посланника А. А. Нератова (назначенного в Константинополь в апреле 1920 г. правительством А. И. Деникина), указанное обращение русских архиереев вызвало определенное недоумение с точки зрения канонического права. Но, как позднее (21 мая 1921 г.) в письме Нератову объяснял архиепископу Феофан (Быстров), речь шла о непонимании того, что после переезда в Константинополь ВВЦУ оказалось на территории Вселенского Патриархата и поступило «согласно каноническим правилам и законам межцерковных отношений», так как, «естественно, было обязана просить о благословении Вселенской Патриархии, что и было сделано»[503].

Следует отметить, что митрополит Антоний (Храповицкий), согласно приведенным в обвинительном заключении следственного дела показаниям на допросе в ГПУ 30 января 1923 г. Патриарха Тихона, получил согласие на деятельность ВВЦУ за границей и от Первосвятителя Российской Церкви: «В этом же показании гр. Беллавин признал, что дал свое благословение Высшему Церковному Управлению, организованному Антонием в Константинополе»[504].

В конце ноября 1920 г. на берегах Босфора с благословения Вселенского Патриарха состоялся первый заграничный Архиерейский Собор, который переименовал Временное Высшее Церковной Управление Юга России в Высшее Русское Церковное Управление за границей (ВРЦУ). Оно избрало Архиерейский Синод во главе с митрополитом Киевским и Галицким Антонием (Храповицким), который являлся исполнительным органом Собора в период между его созывами. В декабре был утвержден состав ВРЦУ: председатель — митрополит Антоний, члены — митрополит Одесский и Херсонский Платон, архиепископ Кишиневский и Хотинский Анастасий (избранный заместителем председателя), архиепископ Полтавский и Переяславский Феофан и епископ Севастопольский Вениамин. Также были определены границы их деятельности: забота о религиозных потребностях беженцев, забота об окормлении православного духовенства, которое вынужденно оставило Россию, руководство русскими церквами и Духовными Миссиями в эмиграции в качестве легитимного представителя Священного Синода и Патриарха; обеспечение материальных интересов Русской Церкви и установление нормальных связей с Патриархом Тихоном[505].

ВРЦУ также издало по всем заграничным приходам указ с сообщением, что оно продолжает быть «правопреемником Высшего Церковного Управления на юге России» и «представляет из себя высшую церковную власть для всех русских заграничных причтов, приходов и мирян, впредь до установления правильных и свободных почтовых сношений с Святейшим Патриархом Московским», ныне «находясь под покровительством Вселенского Патриарха»[506].

После окончания карантина эвакуированные из Крыма архиереи переехали жить с парохода «Великий князь Александр Михайлович» в Константинополь. Митрополит Антоний (Храповицкий) поселился у архиепископа Анастасия, который имел две небольшие комнаты в чердачном помещении здания посольства России. Здесь Владыка Антоний прожил около трех месяцев — до своего отъезда в Королевство сербов, хорватов и словенцев[507].

На заседании ВРЦУ 19–21 апреля 1921 г. было решено «организовать Собрание представителей Русской Православной Церкви за границей для объединения, урегулирования и оживления церковной деятельности»[508].Для разработки вопроса церковной политики была образована комиссия под председательством епископа Вениамина (Федченкова). Благословение на проведение этого собрания дал Местоблюститель Константинопольского Патриаршего Престола митрополит Кесарийский Николай. В дальнейшем подобные собрания прошли в Константинопольском, Сербском, Болгарском и Западно-Европейском русских церковных округах (однако Всезаграничный Русский Церковный Собор состоялся уже в другой стране). В апреле 1921 г. с одобрения ВРЦУ в Константинополе были организованы Высшие Богословские курсы под руководством архиепископа Анастасия (Грибановского)[509], которые, правда, фактически не смогли развернуть свою работу.

Вскоре ВРЦУ решило изменить место своего пребывания. Исходя из того, «что самым мощным центром по плотности и по количеству русских людей является безусловно Сербия, что эта страна занимает центральное географическое положение на Балканах, чем облегчаются сношения, что в Сербии же находится наибольшее число русских иерархов, что там же сосредоточены по преимуществу русские просвещенные силы, что Русская Армия, центральные органы управления и Главнокомандующий переходят туда же и перевозка уже начата и закончится в течение месяца, что здесь, в Константинополе, в связи с малоазиатской Турецкой войной создается весьма неопределенное и непрочное положение для наших учреждений, что непрочность этого положения усугубляется общим отношением к русским со стороны иностранцев западноевропейских держав, изменяющимся в худшую сторону, что, наконец, в Сербии Высшее Русское Церковное Управление соединится со своим Председателем владыкой митрополитом Антонием, отсутствие авторитетного голоса которого часто заставляет медлить с решением важных вопросов, требующих предварительного письменного с Его Высокопреосвященством сношения — Высшее Русское Церковное Управление за границей постановило: перевести свое местопребывание в Сербию, если со стороны владыки митрополита Антония последует на то согласие, и в положительном случае просить Его Высокопреосвященство выяснить этот вопрос у Святейшего Патриарха Сербского, дабы осуществить переезд в ближайшее время, о чем и послать Высокопреосвященному митрополиту Антонию доклад»[510].

29 апреля / 12 мая 1921 г. состоялось последнее заседание ВРЦУ в Константинополе, и в том же месяце оно переехало в г. Сремски Карловцы (Королевство сербов, хорватов и словенцев)[511].

В это время в Константинополе и окрестностях 27 русских храмов обслуживали свыше 100 тыс. беженцев (самый крупный гражданский лагерь находился в Кабакдже у г. Чаталджи — 22 тыс. человек). Все они, в том числе храмы афонских обителей, входили в особый русский Константинопольский церковный округ. Лишь шесть из них действовали до Первой мировой войны, остальные были устроены самими эмигрантами при русских учебных заведениях, военных лагерях, общежитиях, больницах и т. п. Один из очевидцев этих событий писал: «Церкви устраивались на скорую руку, часто из сшитых простыней, из жестяных керосиновых коробок, обклеенных иконками из бумаги, иногда в палатках, иногда просто в каком-нибудь закоулке»[512]. В ряде случаев общины возникли при греческих храмах, где русским священникам позволяли периодически совершать богослужения: в некоторых церквах Константинополя, в Кадикее и других пригородах, а также на Принцевых островах. К октябрю 1921 г. количество русских храмов вследствие закрытия военных лагерей и отъезда беженцев уменьшилось до 19[513].

Тем ни менее число российских эмигрантов в Константинополе оставалось значительным. Часть из них по-прежнему проживала в подворьях русских афонских обителей. Один из беженцев так описывал свое пребывание на Андреевском подворье: «Здесь не пресеклось православное уставное богослужение, чинное, благоговейное, странно спокойное на фоне всеобщего разрушения, при пении не многолюдного, но дивного хора… Здесь — старая Россия, даже этот запах трапезы в часы стола, эта старая афонская, такая вдумчивая, такая любвеобильная и смиренная вежливость. Пусть дуб рухнул — побеги есть — это символ возрождения»[514].

При этом помогать эмигрантам русским афонитам из-за своих материальных проблем было очень нелегко. Так в книге записей вопросов и решений Духовного Собора старцев Свято-Ильинского скита 19 декабря 1921 г. отмечалось: «Решено ответить г. Тукалке, члену Комиссии беженцев в Константинополе, что великой ради нужды братии скита бесплатных квартир не можем отпустить в подворье, потому что у нас около 150 душ братии, из коих больше половины к труду неспособна. И только и надежды, что на извлекаемую сумму подворья, а здесь на Афоне мы сами ходим по чужим работам за ничтожную плату, которая пропитать всех братьев не в состоянии»[515]. С 1922 г., когда турки начали массовое уничтожение малоазиатских греков, русские подворья в Константинополе стали принимать и этих беженцев.

Очень активной была церковная жизнь в русских учебных заведениях. В 1921–1922 гг. Всероссийские союзы земств и городов содержали в Константинополе 3 гимназии (свыше 900 учащихся), 3 училища, 10 начальных школ, 9 детских садов, площадок, яслей и 2 детских дома; своя гимназия (имени барона П. Н. Врангеля) была и в Галлиполи (около 200 учащихся). Всего же на территории Турции, по некоторым сведениям, было создано 11 русских гимназий и прогимназий, а также 12 начальных и подготовительных школ. При многих из них, в частности при 1-й Константинопольской гимназии, гимназии свт. Николая Чудотворца в Харбие и основанной в июне 1920 г. женой русского посланника В. В. Нератовой Крестовоздвиженской гимназии, имелись домовые храмы. Главным воспитателем одной из русских гимназий в 1920–1921 гг. работал Ф. Ф. Раевский — будущий архиепископ Сиднейский и Австралийско-Новозеландский в юрисдикции РПЦЗ Савва. Определенную помощь в создании русских учебных заведениях оказали представили других христианских конфессий. Так, например, католический священник восточного обряда Александр Сипягин (племянник министра внутренних дел Российской империи) создал в Константинополе школу-интернат для русских детей-сирот, директором которой он был в 1921–1923 гг[516].

В дальнейшем, довольно быстро, — в течение двух лет почти все школьные учреждения были переведены из Турции в другие страны.

В конце 1923 г. в Константинополе и окрестностях остались только три русских школы — одна начальная имени баронессы Ольги Михайловны Врангель (32 учащихся) и две средние: школа для мальчиков в летней резиденции российского посла Нератова Буюк-Дере (180 учащихся), имевшая небольшую церковь, устроенную личными стараниями воспитанников, и школа для девочек на одном из Принцевых островов — Протии (60 учащихся)[517].

Все русские общины находились в ведении назначенного ВРЦУ «для Востока» попечителем о русских церковных интересах и представителями перед местными Патриархами архиепископа Анастасия (Грибановского), который, правда, периодически покидал Константинополь[518]. Так летом 1921 г. он, согласно решению ВРЦУ от 13 апреля, посетил Афон и Палестину с целью ознакомления с положением афонских русских обителей и Русской Духовной Миссии в Иерусалиме после войны. В ноябре 1921 г. Владыка в качестве управляющего русскими общинами Константинопольского округа принял участие в состоявшемся в Сремских Карловцах I Всезаграничном Церковном Соборе и возглавил на нем отдел духовного возрождения.

Накопившиеся проблемы и нерешенные вопросы канонической принадлежности стали причиной того, что после переезда ВРЦУ в Сремски Карловцы временно заменивший архиепископа Анастасия настоятель посольской церкви свт. Николая епископ Севастопольский Вениамин (Федченков) решил созвать Цареградское Русское церковное совещание. С этой целью были образованы две комиссии: подготовительная и просветительская (для разработке проектов о религиозном просвещении детей, подростков и взрослых, в том числе подготовки кандидатов в священники). Совещание созывалось на основе положения Всероссийского Поместного собора 1917–1918 гг. об епархиальных собраниях. Кроме епископа Вениамина в его состав вошли все утвержденные церковной властью клирики, настоятели Афонских подворий в Константинополе, члены комиссий, представители наиболее важных общественных организаций и избранные от местных общин миряне, в том числе по пять священников и девять мирян от русских военных частей в Галлиполи и на о. Лемносе. В ходе подготовки на подворье Афонского Свято-Андреевского скита были напечатаны: докладная записка о задачах совещания, приходской устав, принятый Всероссийским Поместным собором 1917–1918 гг. и подготовленный Обществом православных приходов Петрограда и губернии Православный церковный календарь на 1921 г. (с приложением о церковной жизни русской эмиграции, написанным, вероятно, епископом Вениамином)[519].

Подготовительная комиссия также подготовила подписанный ее председателем епископом Вениамином, протоиереями В. Руденко, А. Спасским и секретарем комиссии священником И. Церетели доклад, в котором были намечены пути для деятельности ВРЦУ и обоснована необходимость его существования. В докладе обращалось внимание на то, что в сложившейся ситуации необходимо взять на себя решение проблем русских беженцев, а также решение национальных проблем, при этом высказывались идеи русского мессианства — решения «сверхнациональных» и «сверхславянских задач». По мнению авторов доклада, Россия со временем исцелится от революционных страстей, возрастет духовно, осознает свою миссию и в будущем «сама будет давать приют и физический, а еще более душевный, и… религиозно-духовный». И именно русская эмиграция должна подготовить к этому инославный мир[520].

Отметив, что национальные вопросы — дело мирских людей, комиссия заявила, что и Церковь не может находиться в стороне от дела спасения Святой Руси, однако высказалась против проповеди церковной эмиграцией каких-либо политических идей. Члены комиссии подчеркнули, что задача русской эмиграции — осуществлять «процесс „собирания души русской“ слияния всего народа, всех классов в единое целое»[521].

Цареградское совещание начало продолжавшуюся около двух недель работу 22 июня 1921 г. и приняло ряд определений о перестройке церковной жизни в новых условиях. На открытии совещания присутствовал генерал П. Н. Врангель, и в его работе участвовали три архиерея, помимо Владыки Вениамина, епископ Царицынский Дамиан (Говоров) и представитель Константинопольского Патриархата епископ Неокесарийский Поликарп[522]. Присутствовавший на этом собрании известный русский религиозный деятель Н. М. Зернов впоследствии писал, что «на нем царил дух подлинной церковности». Владыка Вениамин (Федченков) также позднее вспоминал, что совещание прошло очень мирно, а попытки провести политические резолюции были сразу же пресечены[523].