Константинопольский Патриархат и Русская Православная Церковь в первой половине XX века

В свою очередь, глава Албанской Церкви архиепископ Паисий (Водица) 9 октября отправил епископу Фану телеграмму о том, что по имевшейся информации «Константинопольский Патриарх с согласия правительства Соединенных Штатов Америки нелегальным и неправедным путем стремится поставить на Ваше место Марко Липа». Архиепископ просил сообщить в Тирану «все подробности этого вопроса». В ответной телеграмме от 18 октября епископ заявил, что он до сих пор не имеет постановления Священного Синода Албанской Церкви об утверждении Американской епархии и его лично в юрисдикции Матери-Церкви. Но даже если это решение имеется, то теперь с ним несвоевременно выступать, так как это может быть на руку Патриарху Афинагору и его покровителям; принятие и оглашение такого решения было бы очень важно и полезно, но лишь несколько месяцев тому назад. Епископ Фан отметил, что Марко Липа пока еще не прибыл к месту служения и посоветовал подождать «улучшения положения», не поднимая вопроса о юрисдикции Албанской епископии, поскольку в сложившихся условиях это будет на руку Марко Липе и «разрушит» епископию[365].

Между тем, на заседании смешанного Церковного Совета и Священного Синода Албанской Церкви от 16 и 17 октября 1950 г. был рассмотрен вопрос «о признании руководителя Албанского православного епископства с центром в Бостоне Масс» и единогласно решено: «Признать епископа Фан Ноли руководителем епархии в Бостон Масс с территорией, включающей все религиозные общества православных албанцев, находящихся в Соединенных Штатах Америки». Еще одним постановлением было оформлено включение этой епархии в Албанскую Православную Церковь[366].

19 октября 1950 г. сотрудник МИД СССР П. В. Федотов сообщил председателю Совета по делам Русской Православной Церкви Г. Г. Карпову о том, что премьер-министр Албании Энвер Ходжа и министр внутренних дел Мехмед Шеху в беседе с советским посланником высказали мысль о необходимости поддержки епископа Фана, так как Православная Церковь в США не находится под юрисдикцией Константинопольского Патриарха, и назначение последним Марко Липа главой Албанской Православной Церкви в США «является чистой авантюрой правящих кругов США, ничего общего не имеющей с религией, а сам Марко Липа — ставленником американской разведки». В целях противодействия руководители Албании полагали возможным сделать следующее: «Через архиепископа Албании Паисия запросить епископа Фан Ноли, что именно предпринимается американцами против него и албанской колонии в США. На основании материалов, полученных от Фан Ноли, от имени архиепископа Паисия направить в адреса всех Православных Патриархов протест, в котором изложить суть незаконных действий Константинопольского Патриарха Афинагораса. Полученную в результате этой переписки информацию использовать для выступления в демократической печати против США»[367].

М. Шеху обратился с советским властям с просьбой дать совет по этому вопросу, и 20 октября 1950 г. Г. Г. Карпов в ответном письме П. В. Федотову сообщил, что «Совет считает вполне целесообразными мероприятия, направленные в защиту главы Албанской Церкви в США епископа Фан Ноли, которые изложены в Вашем письме». [368]

13 ноября 1950 г. в беседе с временным поверенным в делах СССР в Албании В. А. Кареткиным М. Шеху вновь сказал, что для них сейчас одним из важных вопросов является положение Албанской Православной Церкви в США, отметив, что власти Албании поддерживают епископа Фан и постараются сделать в все от них зависящее. Министр спросил совета: нужно ли настаивать перед епископом на том, чтобы он огласил решение Синода, или согласиться с его мнением о необходимости пока воздержаться делать это. Одновременно Шеху заявил, что они намерены сообщить епископу Фану, что-де решение Синода принято за несколько дней до прибытия его телеграммы, Э. Ходжа же предлагает сообщить, что это решение принято за несколько месяцев до телеграммы, но, мол, по вине американцев не дошло до адресата, так как было ими задержано. Наконец, Шеху просил, чтобы руководство Русской и дружественных ей Православных Церквей выступило с протестом против произвольного назначения Марко Липа. Большое внимание, уделяемое руководителями Албании поддержке епископа Фана, объяснялось тем, что «этим путем они держат под своим влиянием албанскую колонию в США»[369].

Не сообщая пока епископу Фану постановления Синода, архиепископ Паисий в письме от 18 ноября попросил у Патриарха Алексия совета по вопросу о своевременности протестных действий: «…мы предполагаем направить всем Святейшим Патриархиям братских Православных Церквей протест против интриг и дьявольских маневров, которые Константинопольская Патриархия, прислужница ненавистного греческого шовинизма и американского империализма, готовит в ущерб церковным и национальным интересам нашей Родины своим нелегальным назначением своего агента Марко Липа в качестве епископа православных албанцев Америки, таким образом, вмешиваясь во внутренние дела нашей Церкви, не имея на то никаких канонических компетенций и в полном и открытом противоречии с положениями и традициями Восточной Православной Церкви, как и в противоречии с Актом признания автокефалии Православной Церкви Албании этой же Патриархии. Но прежде чем предпринять какие-либо шаги в этом направлении, мы также горячо просим: будьте так добры, сообщить Ваше мнение в этих вопросах»[370].

25 декабря Д. С. Чувахин в соответствии с указанием заместителя министра иностранных дел В. А. Зорина от 2 декабря посетил М. Шеху и сообщил ему, что, по мнению Москвы, было бы необходимым ознакомить духовенство и верующих Америки с решением Синода о ратификации постановления Поместного Собора о принятии епархии в США в юрисдикцию Албанской Православной Церкви. Кроме того, было выражено согласие на обращение Владыки Паисия с письменным протестом к главам автокефальных Православных Церквей относительно вмешательства Патриарха Афинагора во внутренние дела Албанской Церкви[371].

28 декабря 1950 г. обращение архиепископа Паисия было рассмотрено на заседании Священного Синода Московского Патриархата, который постановил известить Владыку о том, что «Священный Синод Русской Православной Церкви считает заботы архиепископа Паисия о сохранении единства по духовному руководству всеми албанскими приходами в США вполне законными, согласными со святыми канонами и основанными на них. Где бы и в каком бы количестве ни находились на территории земного шара православные албанцы, — везде право и обязанность по их духовному окормлению принадлежит их Матери-Церкви и должны осуществляться клиром, входящим в состав иерархии Матери-Церкви. Никакой другой из Православных Автокефальных Церквей (в том числе и Константинопольской) святыми канонами не дано права на организацию отдельных национальных общин, руководимых епископом (в данном случае хотя бы и албанцем по национальности), поставляемым и назначаемым не Матерью-Церковью… Синод… разделяет протест Албанской Православной Церкви против незаконного дезорганизующего вмешательства в ее внутренние дела со стороны другой братской Православной Церкви. Священный Синод. считает необходимым препроводить главе Албанской Церкви статью проф. С. Троицкого „О границах распространения права власти Константинопольской Патриархии на диаспору“, где подробно и беспристрастно обсуждается с канонической точки зрения вопрос, волнующий в настоящее время Албанскую Православную Церковь»[372].

В январе 1951 г. обращение архиепископа было разослано главам Православных Церквей. В нем Владыка Паисий подчеркивал: «Я прошу, чтобы Вселенский Патриарх пересмотрел и отменил свое самоуправное решение, касающееся назначения и посылки Марка Липы епископом Албанской Православной Церкви в Соединенных Штатах Америки, в то же время я призываю всех Святых Патриархов и все Православные Автокефальные Церкви и настоятельно прошу их соблаговолить принять участие в этом деле и дать Вселенскому Патриарху необходимые советы так, чтобы он не помышлял больше о своих гнусных действиях, а вернулся бы на истинно православный путь». В сентябре того же года Патриарх Алексий написал ответ на данное обращение, в котором указал, что Русская Православная Церковь присоединяет свой голос к протесту против посягательства Константинопольского Патриаршего престола на канонические права Автокефальной Албанской Церкви[373].

Острая борьба по этому вопросу продолжалась еще некоторое время, и в начале 1950-х гг. небольшая часть паствы в США все-таки отделилась от Албанской Православной Церкви и перешла в юрисдикцию Константинопольского Патриархата, со временем составив Албанскую епархию Константинопольской архиепископии Северной и Южной Америки.

23 ноября 1951 г. в Московской Патриархии был принят акт о даровании автокефалии Чехословацкой Православной Церкви (бывшей ранее экзархатом Русской Церкви). Однако Вселенская Патриархия этой автокефалии не признала, считая, что Русская Церковь не имела право на ее дарование, так как со времен святых Кирилла и Мефодия Чешская Церковь находилась в юрисдикции Константинопольского Патриарха (предоставление с его стороны автокефалии Чехословацкой Православной Церкви произошло только 8 сентября 1998 г.).

В послевоенный период Московская Патриархия, как уже говорилось, неоднократно пыталась убедить вернуться в свою юрисдикцию священноначалие Финляндской Православной Церкви, с начала 1950-х гг. обещая сразу же после этого предоставить данной Церкви автокефалию, но без успеха. В связи с подобными действиями Москвы, Синод Константинопольской Церкви и Патриарх Афинагор 19 мая 1954 г. приняли официальное постановление о ситуации в Финляндии, в котором говорилось, что Финляндская Православная Церковь, оказавшись на территории суверенного государства, обратилась за каноническим оформлением своего положения в Константинопольский Патриархат и получила от него законное устроение своих дел в согласии с новыми условиями жизни, после чего она находится в канонически законном положении, одобренном всеми Поместными Церквами. Патриарх Афинагор считал, что на планируемом Соборе Финляндской Православной Церкви 1955 г. нет необходимости поднимать вопрос о переходе в Московский Патриархат[374]. В конце концов, уже в 1957 г. был признан сложившийся автономный статус Финляндской Православной Церкви в составе Константинопольского Патриархата и возобновлено каноническое и евхаристическое общение с ней.

Недоброжелательное отношение Московской Патриархии к новому Константинопольскому Патриарху разделяли некоторые другие православные иерархи. Так посетивший в июле-августе 1951 г. Советский Союз Антиохийский Патриарх Александр III сделал там заявление для печати, опубликованное в различных печатных изданиях: «Во время своей недавней поездки в Грецию я убедился в том, что Православная Церковь в этой стране, получающей ежегодные подачки от американцев, не выступает за дело мира. Я убежден, что лично Вселенский Патриарх Афинагор желает мира, но он никогда об этом не скажет, так как он получил патриарший престол при помощи американских правящих кругов. Он не выступит и против Ватикана, одного из инициаторов новой войны, ибо его „друг“ Трумен является „другом“ папы Пия XII»[375].

В личных беседах с Г. Г. Карповым находившийся под влиянием Москвы Патриарх Александр III говорил: «Афинагор — это временщик. Если Трумена не выберут на выборах, то не будет и Афинагора. Афинагор не та фигура, которая могла бы сколотить угодную ему группу, так как на прямой союз с ним не пойдет даже такой тип, как Александрийский Христофор». Подтвердив имевшееся ранее намерение после возвращения из СССР съездить в Стамбул, Антиохийский Патриарх заявил, что теперь решил не ехать, так как «почти уверен, что Трумен — этот сын дьявола, — не будет избран, а, кроме того, я вижу, что эта поездка нежелательна и неприятна для вас»[376].

Следует упомянуть, что в это время паства Константинопольского Патриарха в Турции еще больше сократилась. Антигреческие выступления в Стамбуле (разгром христианских кладбищ, поджоги школ и т. п.) привели в 1951 г. к еще одному исходу греков из страны, в результате их осталось в Турции лишь около 5 тыс. из прежних 100 тыс. Правда, в том же году Патриархии удалось начать выпуск еженедельного периодического издания «Апостол Андрей», а в 1952 г. премьер-министр Турции Аднан Мендерес впервые нанес визит в Фанар (в этом же году Патриарха Афинагора посетили король Греции Павел и королева Фредерика). Большая часть паствы Константинопольского Патриарха в начале 1950-х гг. проживала в Америке, по некоторым сведениям, — около 1 млн[377].

Несмотря на трагические события в Турции, в феврале 1951 г. Патриарх Афинагор обратился ко всем главам Поместных Православных Церквей с предложением о проведении Вселенского Предсоборного совещания, за которым должен был последовать созыв Вселенского Собора. Представитель Константинопольского Патриарха 18 мая заявил корреспонденту турецкой газеты «Джумхуриет», что совещание не будет преследовать никаких политических целей и ограничится разрешением только церковных вопросов, в частности, вопросом о введении современной календарной системы.

Однако это заявление не развеяло существовавшие опасения в Москве. В докладной записке Г. Г. Карпова в Бюро Президиума Совета Министров СССР от 23 июня 1951 г. говорилось: «Московская Патриархия полагает, что Русской Церкви следует уклониться от участия в предсоборном совещании, которое, по всем данным, будет носить характер политической акции со стороны Афинагора, являющегося ставленником американцев. На этом совещании могут быть поставлены вопросы о борьбе церкви с атеизмом, коммунизмом и т. д.»[378].

Патриарх Алексий получил соответствующее послание из Константинополя только 12 мая и в ответном письме от 21 августа указал: «Всецело признавая вместе с Вашим Святейшеством целесообразность братского в духе любви Христовой обсуждения вопросов важного церковного характера и общего значения, мы, однако, сомневаемся, что условия настоящего времени являлись подходящими и удобными для общецерковного собрания и обсуждения». В числе подготовительных мер Патриарх Алексий предложил послать в Поместные Церкви для обсуждения «ряд вопросов, подлежащих обсуждению на предсоборном совещании»[379]. Под влиянием Московской Патриархии отказом ответили также Румынская, Антиохийская и некоторые другие Православные Церкви. Таким образом, инициатива Константинопольского Патриарха закончилась неудачей.

Следует упомянуть, что уже вскоре идею проведения Вселенского Собора выдвинул Александрийский Патриарх Христофор (Даниелидис). Выступая 31 декабря 1950 г. с новогодним посланием, он высказался за скорейший созыв Собора на его канонической территории — в Каире или на Синайской горе (еще 21 февраля 1949 г. Патриарх Христофор опубликовал в журнале «Пандиос» статью «Юридические комментарии», в которой решительно отвергал исключительное право Константинопольской Патриархии на созыв Всеправославных совещаний и высказывал недовольство деятельностью Вселенских Патриархов за последнее время, в частности, их вмешательством в политические дела, что привело к ухудшению отношения турецкого правительства к Православной Церкви). В июне 1952 г. Патриарх Христофор направил приглашения главам Поместных Православных Церквей, однако почти все из них, в том числе Московский Патриарх, фактически ответили отказом[380].

Дополнительные трения между Московским и Константинопольским Патриархатом возникали из-за «афонского вопроса». К 1946 г. на Святой Горе оставалось всего лишь 472 русских инока. Большинство этих насельников были ветхими старцами, но греческие власти и Константинопольская Патриархия длительное время не пускали на Афон новых русских монахов, с «явной тенденцией завладеть всеми русскими обителями, со всеми их духовными сокровищами» (только в Свято-Пантелеимоновском монастыре хранилось около ста тысяч старинных книг и 50 ковчегов с мощами святых)[381].

Московская Патриархия неоднократно обращалась к Константинопольским Патриархам, Афинским архиепископам и греческому правительству в связи с бедственным положением русских насельников Афона. В июле 1951 г. вопрос о положении в Элладской и Константинопольской Церквах — об афонских монахах и борьбе со старостильниками обсуждался на встрече в Москве предстоятелей Русской, Антиохийской, Румынской, Болгарской и Грузинской Церквей[382].

Интересно отметить, что в начале сентября 1952 г. Отдел внешних церковных связей Московской Патриархии, по благословению Патриарха Алексия I, попросил митрополита Ленинградского и Новгородского Григория (Чукова) «о постановке перед Советом Академии вопроса о поручении профессорам и преподавателям церковной истории, церковного права, патрологии изготовления статей, для помещения в „Журнал Московской Патриархии“ исторического, канонического, патрологического характера о русском и грузинском иночестве на Св. Горе Афон: о монастыре св. вмч. Пантелеимона и других русских и грузинских церковных владениях, о духовном подвиге русского и грузинского монашества, о древних церковных памятниках русской и грузинской культуры, о ценнейших памятниках древней письменности, иконописи и предметах церковного обихода, хранящихся в стенах русских и грузинских обителей, о попрании греческим правительством и Константинопольской Патриархией исконных бесспорных прав Русской и Грузинской Церквей и обличение этой акции»[383].

При этом ОВЦС подчеркивал, что важность Афонского вопроса требует незамедлительной напряженной работы членов ученой корпорации Академии. 6 сентября Совет Ленинградской Духовной Академии постановил поручить это задание преподавателям, и уже вскоре появились конкретные результаты, в частности, доцент иеромонах Леонид (Поляков) написал обширную работу «Очерки по истории Афонского и русского монашества в XI–XVIII вв.»[384].

7 марта 1953 г. Патриарх Алексий I в послании Константинопольскому Патриарху Афинагору предложил незамедлительно урегулировать афонскую проблему и обеспечить «нормальные» связи между Русской Церковью и русскими обителями на Афоне, однако ответа не получил. И все же 7 октября 1954 г. Свято-Пантелеимоновский монастырь смог посетить посол СССР в Греции, а 25 апреля 1955 г. на Афон впервые прибыла делегация Московского Патриархата[385].

Весь период своего правления Патриарх Афинагор уделял большое внимание вопросу межхристианского единства и сотрудничества, к которому он, в частности, призывал в своем послании 1951 г., изданном по случаю 1500-летия IV Вселенского Собора[386]. 6 февраля 1952 г. Патриарх разослал всем Поместным Православным Церквам свое окружное послание об отношениях и формах участия в трудах и дискуссиях Всемирного Совета Церквей с призывом вступить в эту организацию, в котором писал: «Согласно его конституции, ВСЦ старается только объединить общие действия Церквей, чтобы развивать сотрудничество в изучении веры в христианском духе, дабы укреплять экуменическое мышление среди членов всех Церквей, и поддерживать более широкое распространение Евангелия, и, наконец, сохранить, поднять и возродить духовные ценности для человечества в рамках общих христианских стандартов… Мы, члены Православной Церкви, должны принять участие в этом общехристианском движении потому, что наш долг поделиться с нашими неправославными братьями богатством нашей веры, богослужения и устава, и нашего духовного и аскетического опыта»[387].

В том же году Патриарх Афинагор назначил своего постоянного представителя в штаб-квартиру ВСЦ в Женеве, при этом Константинопольский Синод наложил на православных участников определенные ограничения в их экуменической деятельности: «Православная Церковь не должна участвовать в дискуссиях комиссии „Вера и порядок“ и вера Православной Церкви должна быть представлена в трудах, написанных специально для этой цели;.Православное духовенство должно воздерживаться от совместных сослужений с неправославными, так как это противно канонам и притупляет сознание православного исповедания веры, в ввиду этого духовенству предписывается прилагать все возможные усилия, чтобы проводить незагрязненными ежедневные и праздничные богослужения»[388].

Московская Патриархия этих шагов не поддержала, так как изменила свое негативное отношение к экуменическому движению только на рубеже 1950-х — 1960-х гг. В послании Патриарха Алексия о подготовке к созыву предсоборного совещания от 7 марта 1953 г. обращалось внимание на проблемы, омрачавшие отношения Русской и Константинопольской Церквей: положение русских приходов в Западной Европе, вмешательство Константинополя в область юрисдикции Московского Патриархата в Финляндии, позиция Константинопольского престола по вопросу об автокефалии Православных Церквей в Польше и Чехословакии (отказ признать их предоставление Московским Патриархатом), каноническое урегулирование православной церковной жизни в Америке и тяжелое положение русского монашества на Афоне[389].

Лишь в июле 1954 г. на торжествах 50-летия архиерейского служения Антиохийского Патриарха Александра III произошла первая после Московского совещания 1948 г. встреча делегаций Русской Православной Церкви во главе с митрополитом Минским и Белорусским Питиримом (Свиридовым) и Константинопольской Церкви, которую возглавлял митрополит Халкидонский Фома[390].

Тяжелые испытания для Константинопольской Церкви произошли во время «кипрского кризиса» 1955 г. Взрыв в Салониках турецкого консульства вызвал 6–7 сентября антигреческий погром в Стамбуле, во время которого были сожжены 56 православных храмов, учинены насилия и даже убийства над священниками, разграблены и разрушены 2,5 тыс. греческих жилых домов и магазинов. Провокационные демонстрации проходили даже у стен Патриаршей резиденции (позднее в 1964 г. была закрыта Патриаршая типография, и прекратилось издание церковной периодики — журнала «Православие», еженедельника «Апостол Андрей» и др., а в 1971 г. турецкие власти во исполнение закона, запрещавшего деятельность частных высших учебных заведений, закрыли существовавшее с 1844 г. Халкинское богословское училище)[391].

Выражая Константинопольской Церкви и греческому народу глубокое сочувствие по поводу трагических событий 6–7 сентября 1955 г. в Стамбуле, Патриарх Алексий и другие высшие иерархи Московского Патриархата писали, что «Русская Церковь всегда питала к Константинопольской Церкви, в течение веков бывшей ее Матерью, чувство глубокой, сердечной любви, навсегда неизгладимой»[392].

Следует упомянуть, что принимая 10 августа 1959 г. русских паломников из Франции в Стамбуле, Патриарх Афинагор в беседе с ними подчеркнул большое значение, которое он придает тому, чтобы все православные были едины, считая греков и русских братьями испокон века, и отметил: «Все в жизни — чудо, чудо и то, что вы были в Святой Земле, чудо и то, что вы теперь здесь, чудо и то, что вы — русские, рассеянные по всей Европе. Я вижу в этом промысел Божий с целью ознакомить Европу и европейских людей с Православием и разнести свет Православия по всему миру. Но я верю и в чудо Божие, что вы вернетесь на родину»[393].

В конце 1950-х — начале 1960-х гг., наконец, произошло значительное сближение позиций и укрепление связей Московского и Константинопольского Патриархатов, началось активное сотрудничество в рамках межправославных и межхристианских встреч, в том числе в период работы Всеправославных совещаний. В это время (в декабре 1960 г.) Патриарх Московский и всея Руси Алексий впервые за 500 лет автокефального существования Русской Православной Церкви посетил Константинополь (Стамбул) и встретился с Вселенским Патриархом. Таким образом, борьба за лидерство в православном мире между Константинополем и Москвой, перестав «подогреваться извне», постепенно угасла. В 1958 г. в СССР началась новая ожесточенная антирелигиозная кампания и межправославные связи, в том числе с Константинопольским Патриархатом, сыграли определенную роль в ее провале.

Глава II. Русские и болгарские общины и монастыри на канонической территории Константинопольской Церкви

1. Отношения Вселенского Патриархата с Болгарской Православной Церковью и болгарские общины на его территории

Современная история Болгарской Православной Церкви и ее сложные отношения с Константинопольским Патриархатом начались 27 февраля 1870 г. — в этот день фирманом султана Османской империи Абдул-Азиза она была восстановлена в форме экзархата, устав которого был принят в 1871 г. на I Церковно-Народном Соборе в Константинополе. Управление духовно-религиозными делами всецело предоставлялось Болгарскому экзарху, который был наделен и некоторыми светскими обязанностями, как представитель болгар перед султаном и иностранными державами. При этом оставался открытым вопрос о принадлежности к новой, стремящейся к автокефалии Церкви ряда епархий, на которые претендовал и Вселенский Патриархат. Так возник острый конфликт, в результате которого Синод Константинопольского Патриархата 16 сентября 1872 г. принял акт о наложении схизмы на Болгарскую Православную Церковь, что привело к почти полной изоляции экзархата в межцерковных отношениях.

После русско-турецкой войны 1877–1878 гг. согласно решениям Берлинского конгресса 13 июля 1878 г. территория Болгарского экзархата была разделена между четырьмя государствами: княжеством Болгария, Турцией, Сербией и Румынией. Однако большинство болгар расценивали границы экзархата как линии, отмечающие территорию их будущего государства. Так Болгарская Православная Церковь стала основным средством сохранения единства болгар (без учета их гражданства) и восстановления значительно более обширных границ страны в рамках Сан-Стефановского мирного договора от 3 марта 1878 г., превратив это в национальную идею. Данная ситуация нашла отражение и в так называемой Тырновской конституции страны 1879 г., где граница болгарской церковной области разделялась от государственной. Кафедра экзарха и после политического освобождения Болгарии осталась в Стамбуле (Константинополе).

Балканские войны 1912–1913 гг. привели к значительному сокращению территории экзархата: Охридская, Битольская, Велесская, Дабарская и Скопленская епархии отошли к юрисдикции Сербской Православной Церкви, Солунская (Фессалоникийская) — Элладской Православной Церкви, а приходы в Южной Добрудже — Румынской Православной Церкви. Экзарх Иосиф I (Йовчев) в 1913 г. переехал в Софию, но в Стамбуле было оставлено наместничество, которым до его ликвидации в 1945 г. управляли болгарские архиереи. После кончины в 1915 г. Владыки Иосифа I, новый экзарх избран не был, и Болгарская Православная Церковь 30 лет управлялась местоблюстителями — председателями Священного Синода: в 1915–1916 гг. митрополитом Софийским Парфением, в 1919–1920 гг. митрополитом Доростоло-Червенским Василием, в 1920–1927 гг. митрополитом Пловдивским Максимом, в 1927–1930 гг. митрополитом Врачанским Климентом и в 1930–1944 гг. — митрополитом Видинским Неофитом. В результате поражения Болгарии в I Мировой войне 1914–1918 гг. экзархат сохранил за пределами страны лишь Одринскую епархию в турецкой Восточной Фракии. В 1921–1922 гг. II Церковно-Народный Собор разработал новый устав экзархата, который 24 января 1923 г. был одобрен Народным собранием, но так и остался неутвержденным[394].

Послевоенные условия давали Болгарской Православной Церкви возможность освободиться от неопределенных обязанностей «гаранта национального единства» и «защитницы национально-религиозного пространства», однако этого не произошло. Переговоры с Константинопольской Патриархией о ликвидации схизмы при посредничестве Иерусалимского Патриарха в 1932 и 1936 гг. закончились неудачей. Одной из причин был отказ Болгарской Церкви признать подчинение фактически отошедших от экзархата епархий юрисдикции Вселенского и Сербского Патриархатов, а также официально перенести кафедру экзарха из Стамбула в Софию.

Лишь три Православные Церкви установили евхаристическое общение с Болгарским экзархатом: в 1922 г. — Румынская, в 1924 г. — Зарубежная Русская и в 1930 г. — Сербская. От Румынской и Сербской Церквей Болгария получала Святое миро. Особенно активно перед началом II Мировой войны развивались связи с Сербской Православной Церковью[395].

Ситуация коренным образом изменилась в 1945 г. 21 января этого года новым экзархом Болгарской Православной Церкви после 30-летнего перерыва был избран митрополит Софийский Стефан. Также 21 января Священный Синод Болгарской Церкви принял важное решение о переносе кафедры экзарха из Стамбула в Софию[396].

Вскоре была успешно решена и еще более важная проблема — отмена наложенной Константинопольским Патриархатом схизмы. В конце 1944 — начале 1945 г. в этом оказались заинтересованы не только Болгарская Церковь, но и новые просоветские политические власти страны (в случае отмены схизмы на церковную ситуацию в Болгарии переставали влиять внешние факторы, и таким образом расширялась зависимость Церкви от государства), а также соседние государства: Югославия, Греция и Турция (уменьшалась возможность болгарских территориальных претензий к ним). Был в этом заинтересован и Московский Патриархат (как и стоявшее за ним советское государство), укреплявший таким образом свои позиции на Балканах. Наконец, решение проблемы схизмы оказалось в интересах союзников по антигитлеровской коалиции, чьи зоны влияния на Балканах уже были распределены. США и Великобритания не были заинтересованы в том, чтобы Болгарская Церковь сохраняла какие-либо претензии на часть Турции и Греции, отходившие в их зону.

Еще 30 октября 1944 г. Болгарский Синод направил в Москву Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Алексию (Симанскому) письмо, в котором выражалась благодарность за освобождение болгар от немецкого правления, но особое внимание уделялось схизме как главному препятствию для установления всеобъемлющих связей между двумя Церквами. В письме также содержался краткий обзор истории схизмы, и в заключении говорилось: «Священный Синод Болгарской Церкви сердечно просит Вас, главного иерарха Русской Православной Церкви, нашего неизменного защитника, взять на себя инициативу ходатайства об отмене схизмы, чтобы установить мир и взаимосвязь между нашей и Греческой Церквами и начать вместе, одними устами и сердцем славить Бога. Если окажется, что для решения вопроса необходимо предпринять некоторые шаги, они будут предприняты». 21 ноября Синод отправил Патриаршему Местоблюстителю еще одно письмо с просьбой стать посредником в переговорах между Болгарским экзархатом и Константинопольской Патриархией[397].

22 ноября митрополит Алексий написал ответное письмо, адресованное Владыке Стефану, в котором настаивал на соблюдении канонов, согласно которым только Вселенский Патриарх имел право решать проблему схизмы; митрополит подчеркнул, что это единственный путь, которым может быть сохранен мир в Православном мире. Патриарший Местоблюститель обещал поддержку и посредничество в переговорах с Константинопольской Патриархией, но отмечал, что Болгарская Церковь сама должна сделать первый шаг, попросив Вселенского Патриарха простить прошлые ошибки. Впрочем, существуют некоторые документы, свидетельствующие о том, что первоначальная инициатива в контактах с Константинополем относительно проблемы схизмы все-таки исходила от митрополита Алексия (в частности, доклад председателя Совета по делам Русской Православной Церкви Г. Г. Карпова)[398]. Уже в письме от 22 ноября Патриарший Местоблюститель на основе имевшийся у него информации подчеркивал, что нынешний момент «очень благоприятен для подобной попытки в связи с благосклонностью» Вселенского Патриарха Вениамина. Когда в декабре 1944 г. Болгарский Синод установил первые контакты с Константинопольской Патриархией, ее представители при встрече с посланцем Синода заявили, что «болгарская схизма в настоящее время уже является анахронизмом»[399].

21 января 1945 г. Священный Синод послал письмо митрополиту Алексию с извещением о выборе экзарха и новой просьбой поддержать их ходатайство об отмене схизмы. В этот же день было отправлено письмо и Вселенскому Патриарху с прошением о признании автокефалии Болгарской Церкви и начале переговоров относительно схизмы. Синод предложил, чтобы переговоры были основаны на Иерусалимском соглашении 1934 г., которое болгарские церковные власти в то время отказались подписать.

На Всероссийском Поместном Соборе 1945 г. делегация Болгарской Церкви из-за проблемы схизмы не присутствовала (греческие архиереи не захотели служить вместе с экзархом Стефаном), хотя на встрече болгарского политического представителя в Москве с Г. Г. Карповым накануне открытия Собора было сказано, что митрополит Стефан может быть гостем Патриаршего Местоблюстителя, и «ему будет оказан братский прием»[400]. И все же в начале февраля во время торжеств по случаю интронизации нового Патриарха Московского и всея Руси Алексия состоялась его беседа с Патриархами Александрийским Христофором, Антиохийским Александром III, представителем Константинопольского Патриарха митрополитом Фиатирским Германом и представителем Иерусалимского Патриарха архиепископом Севастийским Афинагором, в ходе которой «болгарский церковный вопрос» обсуждался в позитивном ключе, и было получено предварительное согласие Вселенской Патриархии снять схизму[401].

Вскоре в Стамбул выехала специальная делегация Болгарской Церкви в составе митрополитов Бориса, Софрония и епископа Величского Андрея, уполномоченная вести переговоры и подписать итоговые документы. 9 февраля Патриарх Вениамин II, несмотря на тяжелую болезнь, дал аудиенцию делегации, и в тот же день начались переговоры совместной комиссии. Проходили они с определенными трудностями. Представители Константинопольской Патриархии первоначально хотели предоставить Болгарскому экзархату лишь ограниченную автономию, при условии получения Святого миро от Вселенского Патриарха и необходимости обращаться к нему с вопросами, касающимися общеправославных дел, а члены болгарской делегации твердо настаивали на полной автокефалии своей Церкви. Кроме того стамбульские газеты распространяли слухи о возможном полном или частичном объединении Русской и Болгарской Церквей и существовании плана будущих совместных действий этих Церквей против Константинопольского Патриарха с целью передачи первенства в православном мире от него Московскому Патриарху. Практически вся турецкая и греческая пресса писала о том, что отмена схизмы будет крупной и неоправданной уступкой Сталину и России. В письме болгарских представителей в свой Синод от 20 февраля и других их донесениях даже говорилось о вероятной возможности неудачи переговоров.

Ситуацию помогло изменить посредничество Русской Православной Церкви. В частности, 20 февраля Патриарх Алексий написал экзарху Стефану, что он получил информацию о совершении некоторых шагов к отмене схизмы. Патриарх разделял надежду экзарха относительно всеобъемлющей связи в будущем с Болгарской Церковью и обещал вмешаться в случае необходимости. Уже 22 февраля, совершенно неожиданно для болгарских представителей, они были приглашены к Вселенскому Патриарху (на которого, возможно, оказали давление и представители стран антигитлеровской коалиции), и их известили о принятии Константинопольским Синодом решения, удовлетворяющего все предыдущие пожелания болгар: отмене схизмы 1872 г., восстановлении канонического общения между Вселенским Патриархатом и Болгарским экзархатом и предоставлении полной автокефалии Болгарской Православной Церкви. В тот же день в патриаршей часовне была проведена совместная греко-болгарская литургия, и представители обеих Церквей подписали Томос об отмене схизмы и предоставлении автокефалии[402]. Согласно дополнительному протоколу к Томосу, Болгарская Церковь должна была получать Святое Миро из Константинополя (самостоятельно она начала его изготавливать в 1951 г.).

Большое значение помощи Патриарха Алексия в отмене схизмы неоднократно отмечалось руководством Болгарской Церкви. Так экзарх Стефан в телеграмме от 26 февраля сообщил Первосвятителю, что «схизма отменена в результате Вашего вмешательства и поддержки», и указал, что он усердно молит Бога дать Патриарху силы, «чтобы быть мудрым главой не только Русской Православной Церкви, но также и всех Православных Церквей, во славу Бога и во имя успехов всех славянских братьев и всего православного славянства». Более развернуто эти мысли были выражены в письме Болгарского Синода Патриарху Алексию от 27 февраля: «Мы счастливы, что с самого начала Вашего срока правления Вы сочувствовали положению нашей Церкви и преуспели в помощи отмене ее схизмы, так, чтобы это грязное пятно на ризах нашей Церкви, которое лишала ее паству возможности связи с другими Православными Церквами, было удалено. Таким образом, Ваша Святость навсегда вписала свое имя на страницы истории нашего народа… Учитывая пробудившееся сознание общего прошлого наших славянских народов, также как и общих интересов и потребностей славянского единства, мы верим, что Вы возьмете на себя бремя заботы об остальных славянских Православных Церквах и мудрого отеческого участия в их жизни». В письме Московскому Патриарху от 25 апреля 1945 г. митрополит Стефан также отмечал: «Вы. своим высокоавторитетным и действенным участием ускорили снятие тяготившего и стеснявшего нас прещения»[403].

10 мая 1953 г. произошло избрание Болгарским Патриархом митрополита Пловдивского Кирилла (Маркова). Константинопольский Патриарх Афинагор отреагировал на это резко негативно. Он не только послал протест против установления Патриаршества в Болгарской Церкви, прервав все контакты с ней, но и склонял к этому глав других Церквей. С этой целью были направлены представители Фанара к Александрийскому, Антиохийскому и Иерусалимскому Патриархам, но эта миссия успеха не имела. Антиохийский Патриарх прислал своего представителя на интронизацию в Софию, а два других Патриарха послали свои приветствия. Протест Константинопольской Патриархии был получен и в Москве, но Патриарх Алексий I отклонил его, как несостоятельный[404]. Этот конфликт удалось разрешить через восемь лет — в августе 1961 г., по настоянию Русской Православной Церкви, Константинопольский Патриархат все-таки признал каноническое достоинство восстановленного Болгарского Патриаршества.

Особую историю имели существовавшие на территории Турции и объединенные в Одринскую епархию пять болгарских приходов. Как уже говорилось, с XIX века в Константинополе находилась кафедра экзарха Болгарской Православной Церкви (вдовствовавшая с 1913 г.) и экзаршее наместничество, которое возглавлял один из викарных епископов. В самом Стамбуле к 1939 г. проживало полторы тысячи болгар, действовали две болгарские церкви: освященный в 1898 г. великолепный «железный» храм св. Стефана в квартале Фенер и св. Димитрия в квартале Ферикьой, а также экзаршая часовня св. Иоанна Рильского в квартале Шишли. Кроме того в этом городе были четыре болгарских училища: св. Климента в квартале Вланга, имени Илариона Макариопольского в квартале Фенер, училище основанное экзархом Иосифом I в квартале Пера, училище в квартале Чарши и болгарская больница имени Евлогия Георгиева в квартале Шишли. По одной болгарской церкви и училищу имелось также в г. Эдирне (Одрин, Андрианополь) — построенный в 1869 г. храм свв. Константина и Елены и г. Къркларели (Лозенград). Наконец еще одна болгарская церковь — св. Георгия действовала в с. Драбишна (Ивайлоградско) вблизи Эдирне. С 1910 г. до своей кончины весной 1932 г. экзаршим наместником в Стамбуле и управляющим Одринской епархией был сначала архимандрит, а затем епископ Тивериопольский (с 4 апреля 1920 г.) Никодим (Атанасов); в 1932–1942 гг. экзаршим наместником служил епископ Главеницкий Климент[405].

Кроме того, в 1922 г. была временно учреждена Лозенградская епархия, во главе которой с момента основания находился епископ Нишавский Иларион, а с 1925 г. — бывший Скопленский митрополит Неофит. С 1932 г. до своей кончины в 1938 г. Владыка Неофит также управлял Одринской епархией. В межвоенный период наместничество Болгарского экзарха в Стамбуле исполняло специфическую функцию, связанную с защитой болгарского православного населения в Турции, а в годы II Мировой войны оно развернуло подобную активную деятельность в контакте с болгарской военной и гражданской администрацией в Македонии и Эгейской Фракии.

Турецкие власти реагировали на это очень жестко, и уже в конце 1930-х гг. начали репрессии против болгарского духовенства и мирян. Так в январе 1939 г. были арестованы по обвинению в шпионаже служивший в приходе г. Эдирне иеромонах Мартирий и два его прихожанина, их заключили в Измирскую тюрьму. Аресты и депортации болгар в Турции продолжались и в 1940–1943 гг. Экзаршее наместничество всячески пыталось им помочь и с этой целью вело обширную переписку со своим Синодом, болгарским посольством в Анкаре и Министерством иностранных и религиозных дел. 21 декабря 1943 г. Болгарский Синод выделил 1 тыс. левов на помощь семи болгарам, приговоренным турецким судом к 2–5 годам заключения в тюрьме[406].

8 сентября 1942 г. скончался епископ Климент, и Болгарский Синод решил командировать в Стамбул для его отпевания и погребения управляющего Северо-Американской болгарской епархией епископа Величского Андрея (в миру Стояна Петкова), который прибыл в Болгарию из США в июле 1942 г. Через два месяца, 20 ноября 1942 г. Синод поручил Владыке Андрею временно управлять экзаршим наместничеством в Константинополе, одновременно оставаясь управляющим Северо-Американской епархией[407].

Своими непродуманными действиями и некоторыми отрицательными личными качествами епископ Андрей вызвал недовольство стамбульских болгар, и 29 июля 1944 г. они даже написали жалобу председателю Священного Синода митрополиту Неофиту с просьбой отозвать Владыку в Болгарию. В письме утверждалось, что епископ, вопреки совету консула не посещать дома прихожан, побывал во многих видных болгарских семьях, что стало причиной интернирования 10 глав семейств в Малую Азию и помещения их там в концлагерь до конца войны. Кроме того, епископ Андрей, заявляя: «Епархиат — это я», без причины уволил ряд членов приходских органов управления, вопреки уставу рукоположил во диакона неграмотного Кирилла Иванова, в ноябре 1943 г. «заставил» подать в отставку и уйти на пенсию настоятеля храма-памятника св. Стефана любимого прихожанами священника К. Белчева и т. д. Правда, в ответ на запрос митрополита Неофита Владыка Андрей в оправдательном письме от 3 октября 1944 г. отверг все обвинения в свой адрес[408].

На место о. К. Белчева прихожане хотели священника русской посольской церкви свт. Николая в Софии Витана Кечева, который ранее три года служил диаконом при экзаршем наместничестве в Стамбуле и согласно его заявлению в Министерство иностранных и религиозных дел от 27 декабря 1943 г. «хорошо знал, в какие тяжелые условия поставлены там болгары». Однако по просьбе епископа Андрея настоятелем церкви св. Стефана Синод 17 марта 1944 г. назначил священника храма св. кн. Александра Невского в Софии Романа Петрова (25 апреля он прибыл в Стамбул). 14 июня 1944 г. митр. Неофит также разрешил епископу рукоположить во диакона выпускника Софийской семинарии Благоя Чифлянова (4 августа он был назначен писарем при экзаршем наместничестве)[409].

В это время у Владыки Андрея возникли проблемы с турецкими властями. Болгарский посол в Турции в телеграмме от 23 февраля и письме от 6 марта 1944 г. высказал министру иностранных и религиозных дел Шишманову опасения, что епископ не может руководить наместничеством, так как он не имеет турецкого гражданства. По требованию властей страны экзархия избрала управителем экзаршего имущества турецкого подданного аптекаря Бориса Кирова, который приступил к работе, но вскоре по неизвестным причинам был арестован и интернирован. 27 марта и епископ Андрей сообщил Священному Синоду о возможных притязаниях турецких властей на экзаршее имущество и попросил оказать воздействие на них через болгарское правительство. В связи с арестом Б. Кирова Синод 30 марта решил представить на утверждение турецких органов власти другую кандидатуру управителя экзаршего имущества[410].

Через несколько месяцев ситуация в данном вопросе временно нормализовалась, однако у епископа Андрея начался острый конфликт с обоими болгарскими священниками в Стамбуле: Романом Петровым и Борисом Астарджиевым (последний до 1941 г. служил настоятелем церкви св. Георгия в Эдирне). В связи с этим конфликтом Владыка даже устроил в экзаршей часовне новый приходской храм, настоятелем которого стал он сам. 12 августа 1944 г. епископ отправил в Синод телеграмму с просьбой об увольнении и отзыве указанных священников в Болгарию. Правда, 11 сентября Министерство иностранных и религиозных дел написало Синоду, что сейчас, во время острой политической ситуации неуместно менять священников (9 сентября в Болгарии произошел государственный переворот, в результате которого к власти пришло правительство Отечественного фронта), и к тому же турецкие власти не разрешат назначить новых иереев в Стамбул. 28 сентября Синод ответил Министерству согласием, но 1 ноября 1944 г. все же был вынужден уволить о. Бориса Астарджиева[411].

На место о. Бориса Синод решил назначить священника Крума Иванова, однако ему отказали в турецкой визе. В этих условиях отцы Роман и Борис продолжали исполнять пастырские обязанности, пока 25 мая 1945 г. о. Бориса не арестовала турецкая полиция. Ему предъявили политические обвинения и после нескольких месяцев заключения, к началу августа выслали в Болгарию. Настоятелем же храма-памятника св. Стефана Священный Синод 1 февраля 1945 г. назначил имевшего турецкое подданство протоиерея Иоакима Мустрева. Следует упомянуть также, что в октябре 1944 г. по ходатайству епископа Андрея в приют Русенского православного братства (в Болгарии) были приняты двое сирот из Стамбула, так как там не имелось болгарского приюта[412].

Важнейшее значение для дальнейшего существования экзаршего наместничества в Стамбуле имели переговоры о снятии схизмы с Болгарской Церкви, наложенной в XIX веке Константинопольским Патриархом. Условиями снятия схизмы был отказ Болгарского экзархата от своих епархий, находившихся вне государственной территории Болгарии, отзыв экзаршего наместника из Стамбула и переход болгарских приходских общин на территории Турции под юрисдикцию Вселенского Патриархата[413]. В начале переговоров член болгарской делегации Велико-Тырновский митрополит Софроний отметил два существенных факта: 21 января 1945 г. Болгарский Синод принял решение о переносе экзаршей кафедры из Константинополя в Софию, и все три входивших в делегацию Болгарской Церкви архиерея (в том числе епископ Андрей) отклонили просьбу местных болгар совершить литургию в храме-памятнике св. Стефана до решения проблемы схизмы.

22 февраля 1945 г. представители обеих Церквей подписали Томос об отмене схизмы и предоставлении Болгарской Православной Церкви автокефалии. Единственным вопросом, который остался нерешенным в ходе переговоров, оказалась проблема статуса экзаршего наместничества в Стамбуле и положения болгарских общин в Турции. В дополнительном протоколе к Томосу указывалось, что этот вопрос должен быть решен в духе выработанных в 1934 г. в Иерусалиме условий, согласно которым после отмены схизмы болгарские общины в Турции переходили в юрисдикцию Вселенского Патриархата и получали автономное внутреннее самоуправление с правом избрания священников, которые утверждались (а в случае необходимости и рукополагались) Константинопольским Патриархом. Подобные условия предполагалось ввести и для греческих приходов в Болгарии. 4 марта 1945 г. состоялось совместное богослужение болгарских и греческих архиереев в болгарской церкви св. Стефана в Стамбуле[414].

Вскоре после этих событий, 12 апреля Владыка Андрей написал экзарху Стефану, что согласно условиям восстановления канонических отношений Болгарской и Константинопольской Церквей экзаршее наместничество должно быть закрыто, управлявший им епископ должен покинуть Стамбул, а болгарские церковные общины в Турции переустроены на новых условиях. Объясняя свой вариант решения проблемы, Владыка Андрей ссылался на русские общины, которые входят в «Константинопольский русский церковный округ» и таким образом независимы от греческих приходов, на территории которых находятся. Епископ предлагал объединить болгарские приходы Турции в рамках вновь образованного «Болгарского экзаршего наместничества в Царьграде» и назначить в Стамбул еще одного священника с высокими моральными качествами, чтобы отстоять «от возможных домогательств» материальное, экономическое и юридическое существование болгарских церквей. Из письма видно, что епископ Андрей не слишком доверял дружеским чувствам Константинопольской Патриархии[415].

27 июля болгарский посол в Анкаре также написал в Министерство иностранных и религиозных дел доклад об опасной ситуации для болгарских общин в Турции. Посол предлагал поставить перед Синодом вопрос о новом священнике и назначении архиерейского наместника на место епископ Андрея (который канонически не может долго оставаться в Стамбуле, и Вселенская Патриархия лишь временно терпит его), отправив последнего в Америку. 9 августа Министерство переслало доклад посла в Священный Синод, что сыграло свою роль для принятия дальнейшего решения[416].

Согласно указу экзарха Стефана Владыка Андрей 6 декабря 1945 г. уехал из Стамбула в США. После отъезда епископа Андрея временное управление экзаршим наместничеством было поручено протоиерею Иокиму Мустреву. В 1946 г. Священный Синод решил упразднить экзаршее наместничество в Константинополе и создать вместо него «Болгарскую церковную общину» во главе с экзаршим представителем (делегатом) в Константинополе, на этот пост первоначально был назначен архимандрит Горазд. Когда после нескольких месяцев настойчивых попыток добиться разрешения на въезд о. Горазда в Стамбул стало ясно, что турецкое правительство не даст ему визу, в октябре 1946 г. экзаршим представителем был назначен о. И. Мустрев. Так как не имевших турецкого гражданства священнослужителей власти этой страны в Стамбул не пропускали, пришлось вновь назначить приходским священником уже уволенного о. Р. Петрова, а также рукоположить во иерея диакона Б. Чифлянова[417].

В середине марте 1947 г. Вселенский Патриарх Максим направил Священному Синоду Болгарской Церкви письмо, в котором рекомендовалось принять решение и сделать соответствующие распоряжения об урегулировании канонического положения болгарских церковных общин в Стамбуле, передав их в юрисдикцию Константинополя. В письме также рекомендовалось Болгарской Церкви принять участие в планируемых на 1947–1948 гг. экуменических конференциях и съездах. 27 марта Синод, в отсутствии болевшего экзарха Стефана, принял положительное решение по обоим этим вопросам, но реализованы они не были[418].

Вскоре архимандрит Горазд получил турецкую визу и приступил к исполнению обязанностей экзаршего представителя в Константинополе. На заседании Священного Синода 6 сентября 1948 г. экзарх Стефан предложил обсудить доклад о. Горазда о положении болгарской церковной общины в Стамбуле и возможности перемещения епископа Андрея (Петкова) из США в Турцию. Однако в этот день вспыхнул конфликт, в результате которого экзарх покинул заседание (через два дня он был отправлен на покой), и решение по докладу Синод не принял. По мнению болгарского посланника в Турции Ангелова, о. Горазд занимался интригами против Болгарии, а генеральный консул в Стамбуле Попаврамов подозревал, что архимандрит «на всякий случай» готовил «убежище в Турции для экзарха Стефана». В результате в докладной записке председателя Совета по делам Русской Православной Церкви Г. Г. Карпова в Совет Министров СССР от 28 сентября 1948 г. рекомендовалось: «Во избежание дальнейших интриг против болгарского правительства архимандрита Горазда в Турции и епископа Андрея (Петкова Стояна) в США Министерству иностранных дел Болгарии следует также принять возможные меры»[419].

В начале 1949 г. архимандрит Горазд был отозван из Стамбула, и болгарские общины в этом городе остались окормлять протоиерей Иоаким Мустрев и священник Борис Чифлянов. В письме заведующего отделом балканских стран МИД СССР В. А. Валькова Г. Г. Карпову от 6 марта 1951 г. говорилось: «В Стамбуле назначенных священников нет, так как турецкие власти не дают виз предлагаемым Дирекцией вероисповеданий лицам. В связи с этим болгарские приходы в Стамбуле на протяжении двух лет обслуживаются двумя болгарскими священниками, которые являются турецкими подданными. По соглашению об отмене схизмы болгарская церковная община в Стамбуле находится в канонической зависимости от Стамбульской Патриархии. Фактически же община поддерживает связь с болгарским Св. Синодом, который она считает своим духовным начальством»[420].

В справке атташе посольства СССР в Софии М. Н. Петрова о положении в Болгарской Православной Церкви в июле 1951 г. констатировалась та же ситуация: «В Стамбуле в настоящее время нет назначенных Болгарской Церковью священников, поскольку турецкие власти не дают разрешения на въезд в Турцию болгарских священников. Поэтому в качестве представителей Болгарской Церкви в Стамбуле работают два священника, являющиеся по национальности болгарами, но состоящие в турецком подданстве»[421]. В результате разгоревшейся холодной войны проблема статуса болгарской церковной общины на территории Турции оставалась нерешенной до начала 1960-х гг.

После своей интронизации в мае 1953 г. Патриарх Кирилл получил восторженное приветствие от настоятеля и прихожан одного из двух болгарских приходов в Стамбуле. При этом в храме данного прихода Константинопольский Патриарх Афинагор присутствовал на богослужении, и Патриарх Кирилл расценил приветствие болгарской общины Стамбула как «признак надежды» на его признание Константинопольским Первосвятителем. Однако приехавшему на интронизацию в Софию митрополиту Ленинградскому и Новгородскому Григорию (Чукову) болгарские митрополиты заявляли, «что они за свои приходы в Стамбуле борются и не собираются уступать»[422].

Ситуация нормализовалась только после признания Константинопольской Патриархией канонического достоинства Болгарского Патриархата в 1961 г. При этом, хотя болгарские приходы и пребывают в юрисдикции Вселенского Патриарха, фактически управляются Священным Синодом в Софии. В 2000-е гг. два болгарских храма и часовню Стамбула обслуживал единственный священник, который окормлял около 500 прихожан. Также существовали две болгарские церкви со своим священником в г. Эдирне и окрестностях, причем сгоревший в конце 1980-х гг. храм свв. Константина и Елены был восстановлен и вновь открыт 14 сентября 2008 г. в присутствии премьер-министра Болгарии С. Станишева[423].

На канонической территории Константинопольского Патриархата также существовала целая группа болгарских обителей, расположенных на Святой Горе Афон. К их числу относились: монастырь Зограф (во имя вмч. Георгия Победоносца), скит Успения Пресвятой Богородицы (Мариинский, «Достойно есть», Ксилургу при русском монастыре вмч. Пантелеимона) и малые обители, которых в 1905 г. насчитывалось 10: пять келий и пять калив. Первые болгарские монахи появились на Афоне, согласно некоторым источникам, еще в середине 860-х гг. Знаменитый монастырь Зограф был основан в X веке, но первоначально как греческий. Уже в качестве болгарского он, по традиции, считается вторым славянским монастырем на Святой Горе (после русского Ксилургу) — на основании подписи в документе 1169 г. В 1521 г. Зограф получил статус ставропигиального монастыря, а в XVIII–XIX веках стал одним из центров болгарского возрождения[424].

Общая численность болгарских монахов на Афоне в 1900 г. достигала 1100, в том числе 300 в Зографе, но затем их количество значительно снизилось в связи с Балканскими войнами, и в 1912 г. составляло лишь 340 монахов, в том числе 160 в Зографе. События Первой мировой войны также наложили определенный негативный отпечаток, так как Болгария воевала на стороне Германии против России, Сербии, а затем и Греции. В 1914 г. на Афоне происходили стычки болгарских и русских монахов, а в 1916 г. насельники Зографа безуспешно пытались захватить сербский монастырь Хиландар[425].

В межвоенный период в результате проводимой греческими властями политики эллинизации Афона и прекращения доступа новых насельников из славянских стран число болгарских монахов быстро сокращалось. Так если в 1914 г. в Зографе было 182 насельника, то в 1938 г. лишь 37. Общее количество болгарских монахов Святой Горы в 1930 г. составляло около 100 человек, а в 1935 г. — 84. Как и все другие обители Афона, Зограф находился в юрисдикции Константинопольского Патриархата, но монастырь имел значительную собственность на территории Болгарии, и 5 июня 1926 г. по указу царя Бориса III была создана неподвластная Болгарскому Синоду специальная комиссия (эфория), которая распоряжалась имуществом Зографа[426]. 7 июня 1928 г. указом Софийского митрополита Стефана (Шокова) Зографу в качестве подворья был передан Германский мужской монастырь св. Иоанна Рильского вблизи с. Герман (в 15 км от Софии), и 25 декабря того же года афонская обитель вступила во владение им. В июле 1936 г. Германский монастырь посетил царь Борис III, подаривший драгоценную дарохранитильницу.

В годы Второй мировой войны Афон был оккупирован немецкими войсками; и этот период сопровождался сильным голодом. В данных условиях болгарские власти и Священный Синод оказывали значительную продовольственную помощь не только «своим», но и другим афонским обителям. Так, согласно сообщению германского МИД от 8 февраля 1944 г., Болгарский Красный Крест отправил нуждающимся монахам на Афон 7,5 тонн пшеницы, одну тонну бобов, 600 кг муки, 230 кг сахара, 230 кг риса, 200 кг сыра, 30 кг соды, 20 одеял, 10 комплектов носков и рубах, 10 пар обуви. Этот груз был перевезен на корабле в сопровождении православных священнослужителей[427].

Накопленные на Афоне за много веков церковные ценности в годы войны в основном сохранились. В числе немногих исключений был случай передачи болгарскими монахами старинных книг из Зографа болгарским солдатам для дальнейшего вывоза в Софию. По этому поводу в 1980-е гг. проходили переговоры между правительствами Греции и Болгарии о возвращении вывезенных книг на Святую Гору[428].

Следует отметить, что весной 1941 г. Болгария претендовала на то, чтобы вся территория Афона отошла к этой стране. Однако уже в июне этого года Синод Болгарской Православной Церкви обдумывал гарантирование экономических интересов монастыря св. Георгия Зограф, «в том случае, если Афон останется вне границ Болгарии»[429]. После того, как это произошло, Болгарский Синод постоянно интересовался ситуацией на Святой Горе. Так 16 декабря 1941 г. он решил просить свое Министерство иностранных и религиозных дел по дипломатическим каналам воспрепятствовать планируемой отмене автономии Афона и добиться допуска послушников — болгар в Зограф[430].

В дальнейшем пополнение братии монастыря стало возможным, но желающим для этого требовалось представить шесть документов: свидетельства об образовании, крещении, несудимости, удостоверения от приходского священника и руководства общины о честности и благонадежности, а также разрешение представительства немецких военных властей в Софии. Это, в частности, видно из переписки с различными инстанциями желающего стать послушником Зографа Михаила Цекова. В своем ходатайстве в Министерство иностранных и религиозных дел от 10 мая 1944 г. Цеков отмечал, что в монастыре св. Георгия и 11 болгарских келлиях и каливах «имеется большая нужда в новых монахах, так как греческое правительство запрещало рукополагать новых монахов — болгар и не пускало кандидатов из Болгарии»[431].

В 1943 г. в Зографе проживало 57 монахов и послушников (36 из Македонии и Северной Греции, 14 из Болгарии и 3 из Бессарабии). Вплоть до осени 1944 г. Болгарская Церковь постоянно оказывала Зографу материальную помощь, и его представители неоднократно ездили в Болгарию для получения и доставки продовольствия.

Уже вскоре после окончания Второй мировой войны на насельников Зографа обрушились репрессии. В 1945 г. Салоникский трибунал обвинил семь зографских монахов, в том числе игумена, в пособничестве немецким оккупантам, хотя их вина состояла лишь в том, что они в годы войны ездили в Болгарию для закупки и доставки на Афон продовольствия. Один монах умер в ходе следствия, а остальные шесть были приговорены к различным срокам заключения — от двух до пяти лет[432].

26 сентября 1947 г. в Салониках состоялся новый суд. По обвинению в сотрудничестве с немецкими оккупантами трибунал постановил приговорить группу русских и болгарских иноков к тюремному заключению: монаха Василия (Кривошеина) — к двум годам, монахов Панкрата и Вениамина из Свято-Пантелеимоновского монастыря — к одному году тюрьмы, а двух насельников Зографского монастыря — его настоятеля архимандрита Владимира и иеродиакона Панкрата — к одному году заключения; русского иеромонаха Владимира (Белозерского) освободили из-под надзора. Все обвинения в адрес иноков были полностью надуманы, судебный процесс являлся местью за приглашение русскими монахами представителя советского посольства и в значительной степени являлся инструментом политики эллинизации.

После этих событий политика изоляции Зографа греческими властями продолжалась еще почти 20 лет. В частности, в справке посольства СССР в Болгарии от 28 июля 1951 г. отмечалось: «В Греции (на Афоне) находится около 11 болгарских монастырей и скитов, два из которых, а именно — монастыри „Св. Георгий Зограф“ и „Достойно есть“, владеют собственностью в Болгарии. Монастырю „Св. Георгий Зограф“ принадлежит четырехэтажный дом в г. Пловдиве, большой дом в г. Софии, т. н. Германский монастырь (в с. Герман, около Софии) с 150 декарами земли и мельницей. Для управления этим имуществом создана комиссия (эфория), председателем которой назначен министр правосудия Болгарии. Монастырю „Достойно есть“ принадлежит около 200 декаров земли в с. Расово Ломской околии, в котором находится монастырское подворье и хозяйственные постройки. Этому монастырю принадлежат также две виллы в с. Княжево Софийской околии. Связь Св. Синода с болгарскими монастырями в Греции прекратилась с 1946 г. С этого времени Св. Синод, а также и Дирекция по делам вероисповеданий не имеют сведений о положении болгарских монахов в Греции, за исключением разрозненных сообщений, получаемых через третьи лица и из газет»[433].

29 августа 1952 г. Патриарх Московский и всея Руси Алексий отправил председателю Священного Синода митрополиту Пловдивскому Кириллу (будущему Болгарскому Патриарху) письмо относительно защиты прав православных монахов негреческой национальности на Афоне. В ноябре 1952 г. Совет по делам Русской Православной Церкви рекомендовал Патриарху Алексию еще раз запросить у митрополита Кирилла, «что делается к защите прав монахов Болгарской Церкви на Афоне?»[434]

В начале следующего года Владыка Кирилл обсуждал этот вопрос с митрополитом Крутицким и Коломенским Николаем (Ярушевичем) в Вене и Румынским Патриархом Юстинианом в Бухаресте. Во время этих встреч была достигнута договоренность о созыве в Бухаресте совещания для разработки совместных мероприятий по защите прав монахов негреческой национальности на Афоне. Вернувшийся в мае 1953 г. из поездки в Софию, предпринятой для участия в интронизации Патриарха Кирилла, митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий (Чуков) сообщил Г. Г. Карпову, что Патриархи Кирилл и Юстиниан «ждут сигнала от Московской Патриархии и готовы принять участие в обсуждении» положения на Афоне[435]. Однако запланированное в Бухаресте совещание так и не состоялось.

В 1954 г. во всех афинских обителях осталось только 36 болгарских иноков. В списке насельников Зографа, составленном 29 января 1957 г. его настоятелем архимандритом Прокопием для Патриарха Кирилла, значилось 27 человек (самому молодому из них было 40 лет). Во время первого визита Болгарского Патриарха в монастырь в 1962 г. в обители проживало 18 монахов преклонного возраста. На следующий год их число сократилось до 12. Лишь в конце 1965 — начале 1966 гг. между Болгарией и Грецией было достигнуто соглашении о пополнении братии Зографа десятью монахами, причем и тут греческая полиция допустила на Афон лишь пять из них. Поэтому и в дальнейшем число насельников болгарского монастыря оставалось небольшим: в 1968 г. — 15, в 1971 г. — 11, в 1991 — 12[436].

Интересно отметить, что среди прибывших в Зограф монахов был агент болгарской разведки, который в 1978–1983 гг. сфотографировал все рукописи в монастырском архиве и библиотеке — всего 3200 роликов (по 36 кадров в каждом). В настоящее время эти ролики хранятся в Центральном государственном архиве в Софии и служат важной научной базой для исследований болгарских историков, так как они до сих пор не могут получить доступ к собранию рукописей в Зографе[437].

2. Русские храмы и подворья в Османской империи

Деятельность Русской Православной Церкви в Турции имеет почти трехвековую историю. Только в Константинополе окрестностях к началу XX века существовало семь русских храмов, в том числе три — при подворьях русских обителей Святой Горы Афон. В пригородном районе столицы Буюк-Дере (на берегах Босфора, в 20 километрах от Константинополя) в начале XVIII века было открыто первое российское дипломатическое представительство в Османской империи. В 1720-е гг. при посольстве была освящена церковь преподобных Антония и Феодосия Печерских, которая затем переносилась из одного наемного здания в другое. В 1742 г. — во время русско-турецкой войны был казнен посольский иеромонах Константин (Неаполитанский), причисленный позднее Константинопольским Патриархатом к лику святых (день памяти — 26 декабря)[438].

В 1818 г. на втором этаже деревянного флигеля посольской канцелярии в Буюк-Дере при посланнике графе Строгонове была устроен домовый храм святых равноапостольных царя Константина и царицы Елены. В нем служили присланные из Свято-Троицкой Александро-Невской Лавры иеромонах Мельхиседек, иеродиакон Герасим и четыре причетника. В 1867 г. при посланнике графе Н. П. Игнатьеве прежний дом, ставший к тому времени загородной летней резиденции посольства, перестроили и рядом возвели новый небольшой храм, освященный вновь весной того же года. Служил в нем причт посольской церкви в Константинополе, в основном в летние месяцы. Вскоре после освящения за алтарем Константино-Еленинской церкви появилось небольшое русское кладбище[439].

Следующая церковь — свт. Николая Чудотворца была устроена при посланнике В. П. Титове и освящена 1 апреля 1845 г. на верхнем (третьем) этаже нового здания российского посольства, построенного в центральном районе Пере в 1838–1844 гг. по проекту архитектора Г. Фоссати. Образа в иконостасе написал петербургский академик живописи М. И. Скотти[440].

В мае-июне 1859 гг. на богослужениях в храме присутствовал великий князь Константин Николаевич, приехавший в Константинополь с дипломатической миссией и 30 мая побывавший на приеме у Вселенского Патриарха.

С 15 июля 1858 по 23 августа 1860 гг. настоятелем посольской церкви служил прежний ректор Киевской Духовной Академии архимандрит Петр (в миру Платон Алексеевич Троицкий, 1811–1873), будущий епископ Аккерманский, викарий Кишиневской епархии. Он был смещен, так как слишком явно поддерживал греческую сторону в назревавшем греко-болгарском церковном конфликте. Новым настоятелем Никольского храма был назначен архимандрит Антонин (в миру Андрей Иванович Капустин, 1817–1894), ставший впоследствии известным как начальник Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Еще в 1859 г., в связи с возникшим болгарским национальным движением, митрополит Московский Филарет, ценивший ум и знания о. Антонина, рекомендовал Святейшему Синоду перевести его из Афин в Константинополь на настоятельское место, что и было сделано в короткие сроки[441].

Следует отметить, что десятилетнее настоятельство в Афинах было важным этапом насыщенной биографии о. Антонина. Именно там он начал свою длительную и богатую по результатам ученую и миссионерскую деятельность на христианском Востоке. В Афинах о. Антонин, по представлению Министерства иностранных дел, получил сан архимандрита; само производство совершил 5 апреля 1853 г. председатель Священного Синода Элладской Церкви митрополит Аттики Неофит. В 1859 г. Антонин предпринял первое путешествие на Афон, где много времени посвятил изучению древних рукописей и книг, а также составлению описаний нескольких монастырских книжных хранилищ[442]. Уезжая из Афин в Константинополь, архимандрит Антонин удостаивается «за христианские добродетели, ученость и филеллинские чувства» награждения Командорским Крестом греческого Ордена Спасителя. Собранные им материалы вошли в обширную статью «Христианские древности Греции»[443] и монографию «О древних христианских надписях в Афинах». Афины стали для о. Антонина «бесплатной, долговременной и самой приятной школой изучения христианских древностей»[444].

В апреле 1860 г. архимандрит Антонин, на дипломатические способности которого возлагались большие надежды, получил сообщение о переводе в Константинополь, 18 сентября того же года прибыл в столицу Османской империи. Здесь он быстро установил близкие отношения с Вселенским Патриархом, высшим греческим духовенством и русским дипломатическим корпусом. Новому настоятелю было поручено заниматься болгаро-униатским вопросом и выполнять некоторые поручения Синода в связи со вступлением на Константинопольский престол Патриарха Софрония. Наряду с этим о. Антонин изучал рукописи, памятники археологии и искусства, предпринимал научные экспедиции, и вскоре его имя стало одним из самых известных среди византологов. В 1862 г. он составил каталог 624 рукописей библиотеки иерусалимского Святогробского подворья в Константинополе. В следующем году о. Антонин по поручению Святейшего Синода исследовал на Афоне вопрос о подлинности Синайского кодекса Библии, подтвердив его древность (позднее, в 1868 г. он вел в Константинополе переговоры об окончательной передаче кодекса российскому правительству)[445].

С первых дней своего пребывания на берегах Босфора архимандрит проявил большую заботу о приведении в порядок помещения Никольской церкви: в ней были заменены окна и покровы, кроме того, о. Антонин оставил для храма часть старинных икон, присылаемых из России для балканских Церквей. В конце 1861 г. у настоятеля появилась идея построить новое отдельное здание посольского храма в Пере, открытого и доступного для православных жителей Константинополя. Архимандрит начертил его план и с согласия посланника Н. П. Игнатьева написал Санкт-Петербургскому митрополиту Исидору (Никольскому), попросив содействия, однако проект был отвергнут Министерством иностранных дел[446].

В это время клир посольской церкви состоял из архимандрита, иеромонаха, иеродиакона и трех причетников-певчих. Некоторые из них, помимо о. Августина, занимались историко-богословскими и историко-церковными изысканиями и были известными учеными. Так, например, иеродиаконом Никольской церкви с 1856 по 1865 гг. служил выпускник Санкт-Петербургской Духовной Академии о. Акакий (в миру Александр Иванович Заклинский, 1836–1902). В 1858 г. он посетил Афон и написал исследование «Св. Григорий Палама, архиепископ Солунский», за которое в 1864 г. был удостоен степени кандидата богословия. Впоследствии о. Акакий стал епископом Балтским, затем Енисейским.

Граф Н. П. Игнатьев высоко ценил дипломатические способности о. Антонина и нашел в его лице деятельного помощника. В 1865 г., во время дискуссий по поводу дел Русской Духовной Миссии в Иерусалиме, не желая расставаться с архимандритом, посланник разработал проект, согласно которому Миссия и константинопольская посольская церковь должны были управляться одним лицом, однако этот план оказался невыполнимым. Отец Антонин, в свою очередь, с осени 1864 г. безрезультатно выступал за учреждение в Константинополе апокриси-ариатства — духовного представительства Российской Православной Церкви в Османской империи, независимого от Министерства иностранных дел[447].

12 сентября 1864 г. архимандрит вновь писал Н. П. Игнатьеву о необходимости устройства нового посольского храма: «Российско-посольская церковь в Константинополе не должна быть домашнею церковью (chapelle) миссии. Это противно всем интересам России, если позволено мне перед Вами говорить о России и ее интересах. Миссия пользуется недоступным местной Православной Церкви правом показать православное богослужение во всей полноте его великолепия. Ее смелое выступление пред очами ислама ободрит и заставит поблажать себе и все местное Православие. Нам нужна отдельная и прекрасная церковь в Пере. При христолюбивом настроении духа Вашего Превосходительства, она, конечно, будет со временем. Также отдельная, но более скромная церковь требуется и для летней резиденции посланника русского. Так как о последней уже заведено дело, то да будет позволено выразить желание, чтобы она устроена была в строго-византийском стиле»[448]. Случившийся в следующем году переезд пастыря в Иерусалим помешал осуществлению задуманного.

1 сентября 1865 г. о. Антонин простился с Царьградом в связи с назначением «следователем и временно заведующим Иерусалимской Духовной Миссии». Позднее архимандрит был избран почетным членом Императорского Православного Палестинского общества, Императорского археологического общества, Одесского общества истории и древностей, Афинского археологического общества, Немецкого восточного археологического общества и др[449].

Еще 16 июля 1865 г. настоятелем Никольской посольской церкви на место о. Антонина был назначен прежний начальник Русской Духовной Миссии в Иерусалиме архимандрит Леонид (Кавелин, 1822–1891), известный богослов, историк Церкви и археограф. Он служил в Константинополе около четырех лет — до 1869 г., а после возвращения в Россию, с 1877 г. был наместником Троице-Сергиевой Лавры. В 1874–1888 гг. настоятелем Никольской посольской церкви служил еще один известный церковный деятель — иеромонах Арсений (Орлов), будущий наместник Свято-Троицкой Александро-Невской Лавры в Санкт-Петербурге (в 1896–1900 гг.), с 2 декабря 1893 по 17 февраля 1899 гг. — архимандрит Борис (Плотников), будущий епископ Ямбургский и председатель Училищного совета при Святейшем Синоде, служивший также в 1892–1893 и в 1899–1901 гг. ректором Санкт-Петербургской Духовной Академии[450], а после него — архимандрит Иона (Вуколов).

Накануне Первой мировой войны, в 1913–1914 гг. состоявший из шести человек клир Никольской посольской церкви возглавлял архимандрит Ювеналий (Машковский), его помощником был протоиерей Николай Васильевич Остроумов. После вступления летом 1914 г. Османской империи в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии российское посольство покинуло страну, а посольская церковь была закрыта. В годы Первой мировой войны на горе, вблизи здания посольства, были похоронены погибшие моряки российской подводной лодки «Морж». Во время выполнения задачи по недопущению в Черное море через пролив Босфор кораблей немецкого флота эта подлодка была повреждена у берегов Турции в районе Эрегли и 4 мая 1917 г. затонула, а весь ее экипаж из 42 человек погиб[451].

В 1875–1876 гг. при посланнике графе Н. П. Игнатьеве была построена русская Никольская больница в квартале Панджальди (Харбие), на значительном участке земли, купленном за 5 тыс. лир. Большую часть средств на строительство предоставил афонский Свято-Пантелеимоновский монастырь. Существовала больница в основном за счет консульства и ластового сбора с русских судов. В 1876 г. при ней была устроена и 15 июня освящена греческим митрополитом Дерконским Иоакимом пятиглавая церковь свт. Николая Чудотворца в отдельном довольно большом каменном здании византийского стиля. Она являлась приходским храмом небольшой русской колонии в Константинополе, сложившейся к началу XX века и состоявшей преимущественно из состоятельных людей. Церковь также посещали жившие в городе православные славяне из других стран.