Золотая Орда. Между Ясой и Кораном. Начало конфликта

Как в реальности выглядела политика покровительства разным религиозным группам, увидим на примере денежных раздач, которые проводила Соркуктани-беги, жена Тулуя, и мать хана Менгу. «Несмотря на то, что она была последовательницей христианской религии, она весьма стиралась способствовать преуспеванию [божественного] Мухаммедова закона и в изобилии жаловала милостыни и осыпала дарами имамов и шейхов ислама. Это подтверждается тем, что она дала тысячу серебряных балышей на постройку медресе в Бухаре и [приказала], чтобы шейх-ул-ислам Сейф-ад-дин Бахарзи, да будет над ним милосердие Аллаха, был управителем и попечителем этого богоугодного дела. Она приказала купить деревни и отказала их в вакф [на это медресе] и поместила [туда] мударрисов и туллябов. Она постоянно посылала в области и окрестности милостыню и расходовала имущество на пропитание нищих и бедных из мусульман и по этому пути шла, пока не скончалась в месяце зу-ль-хидже лета 649 г.х. (14 февраля — 13 марта 1252 г.)» (Рашид-ад-дин. Т. II. С. 128–129).

Глава 3.

Берке, Хулагу и Байбарс: реальная политика и фантомы

В 1307 г. армянский принц Гайтон продиктовал свое сочинение на французском языке писцу Николаю Фалько. Гайтон, переживавший за судьбу Киликийской Армении, приписывает мамлюкскому султану Байбарсу (1260–1277) авторство геополитической игры: «Еще султан Египта свершил иное коварное дело, ибо он отправил своих посланцев к татарам, бывшим в области Кумании и Руссии, и заключил мир и любовь с ними, и распорядился, что если Абага вступит в землю Египта, то им [татарам] надлежит вторгнуться в его земли [т. е. Персии] и воевать против него [Абаги]» (Hayton. III. 27).

Монголы не вели религиозных войн и никогда не объявляли войну исламу. Это обстоятельство обычно игнорируется и исследователи излагают мусульманский миф под видом геополитической картины. В частности, Д. А. Коробейников пишет: «Антиисламская направленность политики государства Хулагуидов обретала устойчивость в силу нескольких факторов. Во-первых, оба его главных противника — Золотая Орда и Египет — выступали против Ильханов под предлогом зашиты ислама. Поэтому естественными союзниками монголов Ирана в борьбе с Египтом были западно-европейские государства. Во-вторых, часть монголов исповедовала несторианство»[111]. Отношения между джучидами, ильханами и мамлюками Египта можно рассматривать в нескольких контекстах: военном, дипломатическом, религиозном. Есть ли у нас основания религиозный фактор принимать за основной? Отличаем ли мы тех, кто вел войну, от тех, кто занимался дипломатическим оформлением войны? На мой взгляд, Золотая Орда выступала против ильханов под предлогом защиты ислама только в воображении египетских дипломатов. Рассмотрим этот вопрос детально.

В августе 1262 г. передовые отряды войска Берке под командованием Ногая вторглись в Ширван и столкнулись с авангардом войск Хулагу.

Причины войны между Чингизидами широко исследованы[112], и хотя здравая версия армянских писателей не рассматривается как главная, а много внимания уделено благочестию Берке, обзор литературы вопроса не входит в нашу задачу. В монгольских и египетских источниках указаны разные причины конфликта. Расхождения, на мой взгляд, носят не исторический, а идеологический характер.

Египетские историки ссылаются на письмо Берке мамлюкскому султану аз-Захиру Байбарсу. В письме Берке аттестует себя противником Ясы Чингис-хана и ратует за восстановление в мусульманских странах прежних порядков, тех, что были до вторжения монгольской армии в Иран. Если такое письмо и имело место, то при переложении с монгольского на арабский язык, его перевели в особом ключе: с политического языка на религиозный. Ибн 'Абд аз-Захир, включивший в свое сочинение текст письма Берке, конструирует особую реальность, что, однако очевидно не для всех[113]. Прочитав все описание целиком, а не выборочные цитаты, увидим, что ответ на загадку письма Берке лежит на поверхности.

«О прибытии послов царя Берке… Когда султан, возвращаясь из ал-Карака, находился близ Газзы, то к нему прибыл гонец от эмира 'Изз-ад-дина ал-Хилли, наместника султанского в Египетских областях, с извещением, что из Александрии получены письма о прибытии послов царя Берке, а именно: эмира Джалал-ад-дина, сына ал-Кади, да шейха Нур-ад-дина 'Али — и вместе с ними свиты. Сообщалось [также] о прибытии послов царя Ласкариса и приезде начальника Генуэзского да послов султана 'Изз-ад-дина, властителя Румского. Султан написал, чтобы всем им был оказан почет, а по прибытии в крепость свою собрал их вокруг себя, в присутствии эмиров и народа прочитал им письмо, которое было при эмире Джалал-ад-дине, и письмо, находившееся в руках шейха Нур-ад-дина. Содержали они оба привет и благодарение, требование помощи против Хулавуна, извещение о том, как он (Берке) действует против йасы Чингисхановой и закона народа своего{37}, о том, что все совершаемое им (Берке) душегубство вызвано только враждой к нему, что "я и четыре брата мои принялись воевать против него со всех сторон, чтобы восстановить опять маяк правоверия и возвратить обителям правды [мусульманским странам] прежнее состояние, т. е. благополучие, прославление Аллаха, призыв к молитве, чтение Корана и молитву, и чтобы отомстить за имамов и народ". [Далее] он домогался отправки отряда войск к Евфрату, чтобы загородить путь Хулавуну, ходатайствовать за султана 'Изз-ад-дина, властителя Румского, и просил о содействии ему» (Сборник материалов. Т. I. С. 71–72).

Поскольку письмо Берке было публично зачитано в присутствии послов Михаила Палеолога, иконийского султана 'Изз-ад-дина Кей-Кавуса II и представителя Генуи, то, вероятнее всего, сообщение о мусульманском благочестии Берке им и предназначалось. Сообщение ложной информации — один из приемов дипломатической войны. Сходным образом поступил монгольский хан Мунке, заявивший неким непокорным правителям в присутствии послов французского короля Людовика IX, что последние прибыли с данью и выразили готовность воевать с его врагами. В одном из писем Байбарса, адресованных Берке, демонстрируется значимость султана в политическом ландшафте Средиземноморья: «…он написал письмо, в котором было много по части расположения и возбуждения к священной войне, описание войск мусульманских, многочисленности и разноплеменности их [с указанием], сколько в них конницы, туркмен, курдских родов и арабских племен, какие владыки мусульманские и франкские повинуются им, кто противодействует им и кто с ними в ладу, кто посылает им дары и кто с ними в перемирии, да как все они в повиновении у него (султана) и послушны указаниям его» (Сборник материалов. Т. I. С. 70).

В позднем сочинении ал-Муфадалла приводится иное изложение письма Берке. «Содержание послания было [следующее]: "Знай, что я друг правоверия, а что этот супостат, т. е. Хулавун, неверный; он уже злодейски избил мусульман и овладел их землями. Я рассудил, чтобы ты двинулся на него с твоей стороны, а я пойду на него со своей. Мы нападем на него сразу и выгоним его из края. Я отдаю тебе [все] мусульманские земли, находящиеся в руках его"» (Сборник материалов. J, I. С. 148).

Причины и событийный ряд войны между Берке и Хулагу не остались без внимания современников (см.: Григор Акнерци, с. 30–33; Марко Поло, с. 228–232; Рашид-ад-дин. Т. III. С. 58–60). В частности, армянский историк Киракос Гандзакеци (1200–1271) так понимал суть разногласий, приведших к войне: «Великий Хулагу беспощадно и безжалостно истребил всех находившихся при нем и равных ему по происхождению знатных и славных правителей из рода Батыя и Беркая: Гула{38}, Балахая{39}, Тутхара{40}, Мегана, сына Гула, Гатахана и многих других вместе с их войском — были уничтожены мечом и стар и млад, так как они находились при нем и вмешивались в дела государства. И лишь некоторые из них, и то с большим трудом, спаслись, одни, без жен, детей и имущества, убежали к Беркаю и другим своим родичам. Узнав об этом, Беркай собрал бесчисленное и несметное войско, чтобы прийти отомстить Хулагу за кровь сородичей своих. А великий Хулагу тоже собрал огромное войско и разделил его на три части: одну [рать] поручил своему сыну Абага-хану, к нему же направил и правителя Аргуна и послал их в Хорасан на помощь Алгу с этой стороны; другую рать он собрал у Аланских ворот и, взяв с собой остальное войско, двинулся и вступил [на территорию] далеко за Дербентскими воротами, ибо туда есть лишь два пути: через аланов и через Дербент. И, разорив части улуса Джучи, дошел до великой и бездонной реки Теркн Этиль, куда впадает множество рек и которая течет, разлившись подобно морю, и впадает в Каспийское море. Против него вышел Беркай с мощной ратью. И у великой реки имело место побоище. Много было павших с обеих сторон, но особенно много было их со стороны Хулагу, ибо они мерзли от сильного снега и мороза, и множество людей утонуло в реке. Тогда Хулагу повернул обратно, пошел и вышел далеко за пределы Дербентских ворот. <…> И так воевали они друг с другом в течение пяти лет, начав в 710 (1261) году и до 715 (1266) года армянского летосчисления, собирая ежегодно войско и сталкиваясь друг с другом в зимнюю пору, ибо летом они [воевать] не могли из-за жары и разлива рек» (Киракос Гандзакеци. 65).

Причиной войны между правящими домами Киракос Гандзакеци называет борьбу за власть, но никак не религиозные разногласия. Рашид-ад-дину известна во всех подробностях история казни царевичей-джучидов, не подчинившихся указу хана Мунке, но он вкладывает в уста Берке претензии к Хулагу, которые охотно цитируют сторонники гипотезы о мусульманском благочестии правителя Золотой Орды: «Он разрушил все города мусульман, свергнул все дома мусульманских царей, не различал друзей и врагов и без совета с родичами уничтожил халифа. Ежели господь извечный поможет, я взыщу с него за кровь невинных» (Рашид-ад-дин. Т. III. С. 59). Однако сюжет неладно скроен, ибо тут же говорится: «И послал он в передовой рати Нокая, который был его полководцем и родственником Тутара, с тридцатью тысячами всадников отомстить за его кровь» (Рашид-ад-дин. Т. III. С. 59). Отмщение за кровь царевича Тутара не имеет ни малейшего отношения к уничтожению багдадского халифа.

По оценке В. В. Бартольда, «как и раньше, в рассказе о вражде между Беркаем и Сартаком, так и теперь Беркай в некоторых источниках изображается защитником ислама; сообщают, будто он резко упрекал Хулагу за опустошение столь многих мусульманских стран и в особенности за казнь халифа Муста'сима. Более правдоподобны, вероятно, те известия, согласно которым царевичи из дома Джучи считали, что их права были ущемлены из-за создания нового монгольского государства в Персии; с новым государством были объединены также такие области, как Арран и Азербайджан, где еще при Чингиз-хане прошли "копыта монгольских коней" и которые, следовательно, по установлениям завоевателя, должны были принадлежать к уделу Джучи»[114].

На поверку письмо Берке султану Байбарсу оказалось пропагандистским вымыслом. Все три персонажа — Берке, Хулагу и Байбарс — заняты укреплением своей власти, т. е. внешней войной. Параллельно шла дипломатическая война, и потому нет причин принимать фантомы за реальные факты.

Глава 4.

Небесные битвы

В XVI в. хорезмийский сказитель Утемиш-хаджи поведал историю, в которой, на взгляд непосвященных, Берке в одиночку вышел сражаться с войском своего двоюродного брата, ильхана Хулагу. У Берке было маленькое войско, а у Хулагу огромное. Но Берке имел преимущество — он был истинным мусульманином. Его мнимая беззащитность означает присутствие невероятной силы: невидимого небесного воинства, ниспосланного Аллахом. Загадочным для нас образом, сторонники Берке не видят войска Аллаха, противники же, напротив, в страхе бегут с поля боя. Сюжет следует рассматривать как «божественное» послание сомневающимся бекам из войска Берке, поэтому небесное воинство остается незримым для них. Они видят лишь чудесный результат, однако продолжают недоумевать, каким образом Берке в одиночку удалось внушить ужас врагам. Тут же появляется эпизод с расспросом плененных врагов. Агиографический сюжет перекодируется в фольклорный. В результате, враги Берке видят небесных помощников как реальное войско. Сходный сюжет имелся в мифологии крестоносцев: в разгар сражения они видят одинокого всадника в белых одеждах, громящего вражью силу. Это явление Георгия Победоносца.

Так выглядит событие в мусульманской фольклорной литературе. Это пример конструирования идеального прошлого в интересах группы дальних потомков Джучи-хана, а именно Иш-султана, пожелавшего выяснить, кто и после кого становился ханом. Призыв к извлечению из этого источника ценной информации звучит удручающе бессмысленно. Перед нами другая реальность, а вовсе не исторический текст, в котором смешаны «полезные» и «бесполезные» вещи. У мифологической и рациональной картины мира разные задачи, их насильственный брак породит лишь монстров.

Утемиш-хаджи. Чингис-наме

Начало повествования о Берке-хане

«Упомянутый [Берке-хан] — да будет над ним милость [Аллаха] — знаменит [тем, что] с рождения матерью был мусульманином. Когда он появился на свет, он не сосал молока [ни] своей матери, [ни] молока других женщин-немусульманок. По этой причине показал [его Йочи] своим колдунам и ведунам. Когда те сказали: "Он — мусульманин. Мусульмане не сосут молока женщин-немусульманок", — то разыскали и доставили женщину-мусульманку. Ее молоко он начал сосать{41}.

Когда через несколько лет после этого события его отец Иочи-хан умер, он пришел в город Сыгнак, не будучи в состоянии находиться среди неверных. Когда [же] он пришел в этот вилайет, то, прослышав о достохвальных качествах Шайх ал-'алам Шайх Сайф ад-Дина Бахарзи, который был [одним] из халифа хазрата полюса полюсов Шайх Наджм ад-Дина Кубра, со страстным желанием и любовью прибыл к нему на служение и в течение нескольких лет ревностно стремился овладеть крайней степенью [духовного] совершенства святых. Он все еще находился на служении у шейха в то время, когда умер Саин-хан [и] беки его в согласии послали гонца к Хулагу-хану.

Однажды хазрат шейх сказал Берке-хану: "О, сын [мой]! Такое последовало повеление от Господа Всевышнего: "Отправляйся и правь в юрте отцов [своих]!" [Тот сказал]: "Обрету на службе у вас. Еще отправлюсь и обреку себя на правление этим [тленным] миром и его тяготы". Когда [же] шейх сказал: "Нет спасения от суда Господа Всевышнего, коль попадешь ты в передрягу, коль примешь муки ее", — то упомянутый хан также оказался в безвыгодном положении и согласился. Несколько дней он готовился [и затем] отправился. Хазрат шейх проводил [его] из Бухары до Кара-Куля. Хан пешком шел при поводе [коня] шейха. Из Кара-Куля шейх, благословив [Берке-хана], вернулся, [а] хан отправился в вилайет Дашта.

В вилайете Хаджи-Тархана был знаменитый своим богатством человек по имени Хаджи Нийаз. Он рассказывал: "Из Кара-Куля хазрат хан вышел [вместе с] восьмью человеками и двинулся в вилайет Дашта. Каждый из тех восьми человек — предок тысячи юрт. Когда хан, да будет над ним милость [Аллаха], выйдя из Кара-Куля, прибыл в Урганч, он йз Урганча пошел в Сарайчук. Рассказывают пока он шел в Сарайчук, [вокруг него] собрались пятьсот человек. Пока [же они], пройдя через Сарайчук, дошли до берега реки 'Идил, то собрались [уже] тысяча пятьсот человек. Когда они пришли на берег реки 'Идил, то получили известие, что Хулагу-хан с огромным войском идет [сюда] по побережью Кулзумского моря{42}. Это собравшееся [вокруг Берке-хана] войско его перетрусило и все вместе они сказали [хану]: "Хулагу-хан — великий государь. Есть у него войско. Нас [же] мало. Не следует нам идти на него и сражаться". Говорят, что тогда у хана был щит без чехла. Некоторые говорили, [что у хана] был шлем без чехла. Был [у него] также овечий альчик{43}. В ответ им хан сказал: "Не по своей воле, не по своему желанию пошел я в поход. Вы не верите в меня. Если сейчас вот мы своей рукой поставим этот альчик на тырбу на шишак щита или шлема, то он не устоит.

[А] теперь давайте с вами условимся. Я метну этот альчик на шишак этого щита или шлема. Если станет он на тырбу у них на шишаке, то знайте, я одолею этого врага. Господь Всевышний [победу] отдаст мне. Если [же альчик] не станет на тырбу, то не ослушаюсь я, что бы вы ни сказали". Эти люди в свою очередь сказали: "Если [альчик] станет на тырбу, то и мы, пока теплится в нас жизнь, будем с вами заодно". Когда хан — да пребудет над ним милость [Аллаха] — взял альчик в свои руки и бросил, памятуя об Аллахе Всевышнем, [то альчик] точно стал на тырбу на шишаке. Когда те увидели это, то изгнали из своих сердец сомнение, все стали послушными покорны, переправились через реку 'Идил и по берегу Кулзумского моря двинулись навстречу войску Хулагу-хана.

На том пути из Кулзумского моря многочисленными рукавами выходят заливы. Путь проходит, пересекая головы этих рукавов. Там есть высокие песчаные бугры. Я, бедняк, видел те места. [Их] называют Кыр-Мачак. За теми местами рукава из моря [уже] не выходят. Есть там один громадный бугор. Караулы Берке-хана поднялись на тот бугор. Со стороны Ширвана появилось огромное облако пыли. Сообщили хану, что появилось облако пыли, [поднятое войском] врага, и нет [ему] ни конца, ни края. Те беки опять начали трусить. [Тогда] хан сказал: "Я поднимусь на этот бугор, [а] вы стойте и смотрите отсюда и увидите могущество Господа Всевышнего. Если враг придет и будет меня одолевать, то вы отсюда же и бегите". И они согласились и стояли.

Хан поднялся на вершину холма. Немного спустя с той стороны появилось [вражеское] войско. Волна за волной, полк за полком подходило оно. Как только подходили они, так тут же начинали принимать напротив него боевой порядок. Выстроили несколько боевых линий. [Когда] подтянулись последние полки, то разглядеть края их войска стало невозможно. Тогда хазрат хан трижды хлестнул нагайкой и погнал коня в карьер на врага. Не успел он еще с бугра ворваться [в расположение врага, как] могуществом Господа Всевышнего [боевые порядки] войска его перемешались и [враг] обратился в бегство. Увидев это, войско [Берке-] хана ринулось следом за ханом. Преследовали несколько дней, убили тех, кому суждено было быть убитым, кому нет — тех полонили, и вернулись. Завладели всеми конями их, всем их снаряжением.

У тех, угодивших в плен, спрашивали: "Почему [же] бросились вы бежать от одного [лишь] человека на том бугре?". Они отвечали:

"По обеим сторонам от того человека, что находился на бугре, стояли два громадных войска. Сколько ни всматривались [мы, так и] не смогли разглядеть ни конца тех двух войск, ни края. Потому-то мы и построились вдали. Когда тот человек на холме помчался на нас, ринулись [на нас] и те два громадных войска. Почудилось нам, будто рухнули на нас земля и небо. Потому-то вот не устояли мы и бросились бежать". Это чудо хазрат хана известно среди народа.

Некоторые говорят, что в этом войске был [сам] Хулагу-хан. Когда войско это было разгромлено, он был убит. Никто [однако] не знал о его гибели. Но в хрониках хазрат Дост-султана говорится: "С тоски по этому войску, что было разгромлено в походе, он заболел и через два месяца умер". А впрочем, Аллах лучше ведает.

Когда вилайет Дашта подчинился Берхе-хану, то большую часть неверных он обратил в ислам» (Утемиш-хаджи, с. 96–99).

К агиографическому сюжету Утемиш-хаджи о Берке имеется комментарий М. X. Абусеитовой, выполненный в стиле «научной агиографии». А начинается комментарий с немыслимой ошибки: Берке назван сыном Бату (Саин) — хана. «Берке принял ислам. С принятием ислама в Золотой Орде получила распространение в Дашт-и Кыпча-ке сравнительно высокая арабская культура. При переходе к новой религии монгольская аристократия прежде всего интересовалась политическими выгодами, поскольку новая религия способствовала усилению господствующих классов, и, в первую очередь, власти самого хана. Особенно агрессивной была политика Берке по отношению к Хулагу, которая завершилась войной. Война между ханами Золотой Орды и Хулагуидами привела к сближению хана Берке с Мамлюкскими султанами в Египте»[115].

Этот комментарий шаг назад по сравнению с тем, что писали исследователи прошлого века, в частности, В. В. Бартольд: «Трудно установить, насколько Беркай как мусульманин способствовал распространению культуры ислама среди своих монголов. Египетские известия говорят о школах, в которых молодежь изучала Коран; не только сам хан, но и каждая из его жен и каждый из его эмиров будто бы имел при себе имама и муэззина; но из тех же рассказов мы узнаем, что при дворе хана все языческие обычаи соблюдались так же строго, как и в Монголии»[116].

Со своей стороны задам вопрос: на каких основаниях агиографический сюжет рассматривается как исторический? Я не понимаю, о какой политической выгоде для монгольской аристократии толкует М. X. Абусеитова. Ни один из четырех великих ханов Монгольской империи — Угедей, Гуюк, Мунке, Хубилай — не считал, что ислам способен укрепить его власть. Наоборот, они даровали равные возможности представителям всех религий. Аллаху принадлежала только часть территорий, над которыми царствовал Тенгри. Когда Монгольская империя стала дробиться, тогда вновь наступило время Аллаха.

Рассказ, записанный Утемиш-хаджи, не единственный случай отмены реальности.

С позиции суннитов, благочестивого большинства в мусульманском мире, нусайриты были богохульниками и нечестивцами. Обитали они в горных районах к западу от Алеппо в Сирии. Согласно сухой исторической справке, нусайриты — крайняя шиитская секта, названная по имени предполагаемого основателя ее Ибн Нусайра, отделившегося от имамитов во второй половине IX в. Учение нусайритов представляет смешение элементов шиизма, христианства и народных мусульманских верований.

Сами свое учение они оценивали иначе, но это мало кого интересовало. Грех нусайритов заключался в том, что они приписывали Али божественную сущность. К тому же молва обвиняла их в том, что они не молятся, не совершают омовений и не соблюдают поста. Такое пренебрежение к групповым установкам общепризнанного благочестия было чревато серьезными последствиями. Претензии на исключительность всегда вызывают ответную волну ненависти. В 1317 г. нусайриты подняли восстание, которое можно рассматривать как магическую революцию, как попытку преодолеть гравитационные силы истории. Событие по горячим следам описывает чужестранец Ибн Баттута. Он сам и маршрут его странствий вполне благонамеренны. Великая тайна появления грядущего имама (махди) не задела бесхитростного паломника. Никто из наблюдателей не озаботился составлением гороскопа лидера восстания, никто не всматривался в небесные знаки. Ландшафт события удручающе скушен. В восприятии собеседника Ибн Баттуты участники драмы выглядят плоскими картонными фигурами. Следуя воле своего бога, они производят впечатление жалких слепцов. В свою очередь, нусайриты, прозревая внутренним взором царствие небесное, полагали слепыми суннитов. В этой взаимной слепоте заключено неразрешимое противоречие. Характеризуя нусайритов, сунниты говорят только о внешнем. Вслед за суннитами идут нынешние исследователи, не задаваясь вопросом о мотивации нусайритов, которые, как каждому очевидно, были обыкновенными безумцами. В их перевернутом, утопическом мире приказы имама удостоверялись листьями оливы, а палки миртового дерева в нужный момент должны превратиться в мечи. Противостоящие стороны воспринимают друг друга в искаженной перспективе. Выходки нусайритов — грабеж чужого имущества и насилие над женщинами — воспринимаются их врагами как преступление, на самом же деле — это антиповедение. В структуре сирийского общества нусайриты занимали низовую нишу, это малообразованные крестьяне, для которых стихийный бунт — единственный способ что-либо изменить в своем существовании. Простотой и наивностью их внутреннего мира не объяснить массовое нарушение общепринятых запретов. Ответственность за эксцессы взял на себя махди, мифический герой, но и он лишь персонаж желанного праздника обновления. Вся суть в особой атмосфере, где поступки и чаяния людей определяются сценарием, не подвластным человеческой воле.

Кто есть герой в мифических ситуациях? — спрашивает Роже Кайуа, — и отвечает, герой есть тот, кто находит разрешение этих ситуаций. «Дело в том, что индивид страдает прежде всего от невозможности вырваться из раздирающего его конфликта. Любое, пусть даже насильственное и опасное решение кажется ему желанным; однако социальный запрет делает для него это решение невозможным психологически еще более, чем материально. Поэтому он ставит на свое место героя — то есть герой по природе своей есть нарушитель запретов, Будь он просто человеком, он был бы преступником, и в мифе он тоже таков — он осквернен своим поступком, ему необходимо очищение, но и оно никогда не бывает полным. Однако в специфическом свете мифа — в свете величия — он предстает безусловно оправданным. Итак, герой есть тот, кто разрешает конфликт, которым мучается индивид; отсюда его высшее право не столько на преступление, сколько на вину, и функция такой идеальной вины в том, чтобы тешить индивида, который желает ее, но не в силах реально взять на себя… Нарушать запрет необходимо, но это возможно лишь в мифической атмосфере, куда индивида и вводит обряд. В этом — сама суть праздника: это дозволенный эксцесс, посредством которого индивид драматизируется и тем самым становится героем, обряд реализует миф и позволяет переживать его»[117].

«Мне рассказывали, — сообщает Ибн Баттута, — что однажды появился среди них неизвестный, который объявил себя махди{44}. Они собрались вокруг него, и он пообещал отдать им во владение всю страну и разделил между ними Сирию, определив каждому по городу, повелел идти туда дабы вступить во владение. Дал каждому по листочку оливкового дерева, сказав при этом: "Покажите их там [для тех] — это приказ". И когда один из них, выполняя его волю, появился в выделенном ему городе, его привели к наместнику, которому он сказал: "Ал-Имам ал-Махди дал мне этот город". Наместник ответил ему: "А где приказ?". А тот возьми и предъяви оливковый листок, за что и был побит палками и отправлен в тюрьму. Позже тот самый неизвестный приказал им готовиться к войне против мусульман, начать он решил с города Джабла, а вместо мечей он велел вооружиться палками миртового дерева{45}, пообещав, что в бою они превратятся в их руках в мечи. Руководствуясь указаниями своего предводителя, они ворвались в город Джабла, а случилось это в пятницу, когда все жители были в мечети на пятничной молитве, и стали грабить и насиловать женщин. Разгневанные мусульмане выскочили из мечети, вооружившись, бросились на врага и без труда обратили их в бегство. Когда весть о случившемся достигла ал-Лазикийу, ее наместник Бахадур ибн Абдаллах выступил со своими войсками и стал преследовать нусайритов, затем к нему присоединился амир ал-умара из Триполи со своим отрядом, к которому были посланы почтовые голуби с известием о выходке нусайритов. Они преследовали бегущего врага до тех пор, пока не убили примерно двадцать тысяч сектантов. Оставшиеся укрепились в горах и начали переговоры с амиром ал-умара, предложив ему по динару за голову, если тот пощадит их. Меж тем, голубиная почта доставила ал-Малику ан-Насиру известие о случившемся. Ответ султана был таков: "Предать всех мечу". Амир ал-умара обратился к ал-Малику ан-Насиру с просьбой пересмотреть свое решение, обосновывая это тем, что нусайриты основная рабочая сила мусульман в деле обработки земли, и если их всех предать смерти, это бы значительно повредило мусульманам. Султан отменил свой приказ и сохранил им жизнь» (Ибн Баттута, с. 112–113).

Собеседник Ибн Баттуты даже не догадывается, что над воинством махди с миртовыми ветками в руках парила армия ангелов с грозным оружием, что праведный имам распахнул перед ними врата царства блаженства, что бесчинства и насилие служили пропуском в заветный мир. Призрачные небесные армии увлекали верующих в землю, откуда не было возврата.

Глава 5.

Конфликт религиозных общин в Бухаре

Сведения о религиозных общинах каждого азиатского города, отмеченного в книге Марко Поло, выдают особый взгляд, приемлющий многообразие духовных практик. В Монгольской империи принцип веротерпимости был возведен в закон. Для Марко Поло это обстоятельство имело большое значение, за семнадцать лет службы хану никто его не принуждал сменить веру. Видимо, по возвращении в Венецию, его не раз спрашивали об этом, и он отвечал: «Эти татары не заботятся о том, какому Богу поклоняются на их землях. Если ты верен хану, проявляешь ему покорность и таким образом выполняешь свой долг, предусмотренный законом, и справедливость при этом не страдает, ты можешь свободно распоряжаться своей душой. Тем не менее, они не хотят, чтобы дурно отзывались об их духах или чтобы вмешивались в их дела. Поступай, как хочешь, со своим Богом и со своей душой, будь ты иудей или язычник, сарацин или христианин, какие и живут среди татар»[118].

Ситуация была чревата потенциальным конфликтом между несторианами, мусульманами и буддистами.

По сведениям Марко Поло, в Самарканде жили две общины: христианская и мусульманская, и между ними вышел спор из-за постройки церкви. Церковь возвели при Чагатае, в чьи владения входил Самарканд. Несториане Самарканда полагали, что Чагатай был христианином, однако это противоречит известным фактам. Миф о Чагатае, покровителе христиан, был, скорее всего, реакцией несториан на монгольскую политику толерантности. В 1281 г. в Багдаде был рукоположен католикос мар Ябалаха, на церемонии присутствовал митрополит Самарканда — мар Иакоб (История мар Ябалахи, с. 75). В Каталанском атласе 1375 г. над Самаркандом изображен флаг ильханов.

В кратких сведениях Эбсторфской карты о большом азиатском городе Samarcha, который находится под совместным управлением двух царей, язычника и христианина, как мне кажется, сжат сюжет о конфликте, зафиксированный в двух независимых источниках: персидском и китайском. Мы их подробно рассмотрим. В этих материалах представлены точки зрения конфликтующих сторон: мусульманской и несторианской общин Самарканда.

В версии, записанной ал-Джузджани, как и в версии Марко Поло, в споре двух общин участвуют два «царя». Ожидать большего совпадения элементов в описании религиозной драмы просто невозможно. Апокрифическая версия ал-Джузджани восходит к сведениям сейида Ашрафа-ад-дина, одного из лидеров мусульманской общины Самарканда; апокрифическая версия Марко Поло восходит к рассказу Мар-Саркиса, лидера несторианской общины Самарканда. Каждое из этих свидетельств отвечает интересам отдельной группы, что означает их несопоставимость, но для понимания глубины конфликта религиозного спора, сравнить их необходимо. Версию ал-Джузджани, согласно которой в спор на стороне мусульманской общины вмешался Берке, обычно рассматривают с доверием, тогда как это всего лишь религиозный миф. Несторианский рассказ выпал из поля внимания исследователей. При таком подходе к источникам эпизод, где Берке выступает защитником ислама, обретает статус достоверного свидетельства. Наша задача собрать все маски, ибо за ними скрыты лица рассказчиков, но нет подлинности.

Сведения Эбсторфской карты о городе, которым управляют два царя, отражают реальность монгольского времени. Толерантность власти воспринимается церковным сознанием как раздвоение власти. В несторианской и мусульманской версиях третейской силой в конфессиональном споре выступают монгольские правители, которые на деле участвуют в междоусобной войне.

Марко Поло

Глава LII. Здесь описывается большой город Санмаркан [Самарканд]

Санмаркан город большой, знатный; живут там христиане и сарацины, подданные племянника великого хана; а племянник во вражде с дядею и много раз воевал с ним. Город на северо-запад.

Вот какое чудо случилось там. Нужно знать, что еще не так давно кровный брат великого хана Жагатай [Чагатай] обратился в христианство и владел и этою страною, и многими другими. Христиане в Самарканде тому, что царь их стал христианином, очень радовались и выстроили большую церковь во имя Иоанна Крестителя, так ее и назвали. Взяли они у сарацин их прекрасный камень, да и положили его под столб, что подпирал крышу посреди церкви.

Случилось, что Жагатай помер, и узнали о том сарацины; уже прежде они злились, что их камень у христиан в церкви, и сговорились они силою отнять его; а было их вдесятеро больше против христиан и нетрудно им было то сделать. Пришли самые знатные из сарацин в церковь Св. Иоанна и говорят христианам, что возьмут свой камень; а те отвечают, что за камень дадут все, что сарацины пожелают, и просили оставить камень; если камень вынуть, так и церковь разрушится. Сарацины на это сказали, что ни злата, ни богатства не хотят, а свой камень.

И случилось вот что: царем стал племянник великого хана; упросили его сарацины приказать христианам, чтобы те через два дня вернули камень сарацинам. Получили тот приказ христиане, разгневались и не знали, что делать. И было тут вот какое чудо: настал тот день, когда камень нужно было вернуть, и столб на нем, по воле Господа нашего Иисуса Христа, сам собою поднялся с камня на три ладони, да и держался так, как будто камень был под ним. С тех пор и до наших дней столб все в том же положении. Это почитали и почитают за самое великое в свете чудо (Марко Поло, с. 77–78).

Легенда о чудесной храмовой опоре зафиксирована и в китайской книге «Описание Чжэнь-цзяна периода Чжи-шунь» (т. е. 1330–1333 гг.). В главе, посвященной монастырям и храмам города, рассказывается о монастыре Дасингосы, построенном в 1281 г. Мар-Саркисом. В посвятительной надписи, выполненной учителем конфуцианского училища Лян Сяном, имевшем смутные представления о христианстве и писавшем со слов несториан, много путаницы. Документ исследован архимандритом Палладием.

В тексте говорится о Мар-Саркисе, несторианине; его упоминает Марко Поло при описании города Чжэнь-цзяна: «Есть тут две христианские церкви несториан. В 1278 г. по Р. X. случилось вот что: не было тут ни христианских монастырей, ни верующих в христианского Бога до 1278 г.; начальствовал тут три года по приказу великого хана Мар-Саркис, был он несторианцем и приказал выстроить две церкви; с тех пор они существуют, а прежде не было тут ни церквей, ни христиан» (Марко Поло, с. 158).

Очевидно, что легенду о самаркандском чуде Марко Поло узнал от несториан, переселившихся из Самарканда в Южный Китай. Услышав легенду из уст столь авторитетного человека, который к тому же был назначен Хубилаем губернатором города, Марко Поло пересказывает ее. Он один из череды рассказчиков. Полагать вслед за Н. В. Котрелевым, что Марко не чуждается чудес, а глава о камне по символической насыщенности исключительна[119], оснований нет. Для несториан эта легенда, несомненно, была значима, но делать вывод о том, что за некатолической церковью признается благодатная сила, ибо несториане торжествуют чудом, излишне. В несторианском предании эпизод о свободно парящей опоре связан с неким древним христианским храмом вне пределов Самарканда. Но родом из Самарканда была семья Мар-Саркиса, собеседника Марко Поло.

«Се-ми-сы-хь (Самарканд) отстоит от Китая на северо-запад более чем на 100 000 ли. Это страна, где господствует вера Е-ли-кэ-унь{46}. Когда я расспрашивал об этой религии, мне рассказывали, что во вселенной существует 12 храмов креста; в одном из них, в главном святилище, стоят четыре столба, вышиною на 40 футов, из цельных огромных деревьев, один из столбов висит на фут слишком от помоста. Основатель веры, Мар Е-ли-я{47} оставил свои чудесные следы назад тому более 1500 лет; ныне Ма Се-ли-ги-сы (Мар Саргис) есть последователь его.

Вера состоит, главным образом, в поклонении на восток и отличается от индийской веры уничтожения (т. е. буддизма). Дело в том, что свет исходит от востока; четыре времени года начинаются от востока; все твари родились на востоке; восток принадлежит дереву; дерево господствует над рождением; посему, со времени рассеяния хаоса, мир существует непрерывно, солнце и луна движутся, люди и животные размножаются, — все по единому закону непрерывного рождения; отселе и называется вечно рождающим небом{48}.

Крест есть подобие человеческого тела, они (христиане) вешают его на своих жилищах, рисуют в храмах, носят на головах, вешают на груди и знаменуют им четыре страны света, верх и низ.

Се-ми-сы-хь (Самарканд) есть название места, Е-ли-кэ-унь название веры. Дед Се-ли-ги-сы именовался Кэ-ли-ги-сы, отец — Me-ли, а дед по матери Чэ-би; все они были медиками. Когда Чингис-хан только что овладел их страной, царевич Еке-наян{49} заболел. Дед Селигисы по матери дал шэлиба (шербет), а общество Ма-ли-ха-сия{50} принесло моления [о здравии] и царевич выздоровел. Он (Чэби) сделан был ханским шэлибачи и талаханем (тарханом, старейшиной) тамошних христиан. В 5-й год правления Чжи юань (1268 г.) император Хубилай вызвал Се-ли-ги-сы к себе [в Пекин], повелев ему ехать на почтовых; он представил государю шэлиба и получил богатые подарки. Шэлиба есть напиток, сваренный на воде из разных душистых плодов с медом; шэлибачи есть название должности. Се-ли-ги-сы, по наследству, был искусен в приготовлении этого снадобья и оно оказалось действительным [как лекарство]; ему пожалована была золотая дщица, с правом исключительно исполнения этого дела{51}. В 9-й год Чжи юань (1272 г.) он ездил вместе с сановником Сай дянь чи в (провинцию) Юньнань; в 12-й год (1275) в [провинцию] Фу-цзянь и Чжэ-цзянь равно для приготовления шэлиба. В 14-й год (1277) государь пожаловал ему тигровую дщицу, с высочайшим повелением, почетный титул 3-й степени и назначил его главноуправляющим областью Чжэнь-цзянь-фу, со званием вице-даругачи.

Хотя он восшел на степень знатности и чести, однако еще усерднее держался своей веры и постоянно имел помышление о распространении оной. В одну ночь он видел во сне, что врата семи кругов небесных отверзлись и два ангела [спустились и] сказали ему: "Ты должен воздвигнуть семь храмов", в знамение чего они дали ему белую вещь. По пробуждении, так и оказалось. Тогда он оставил службу и приложил старание к построению храмов. Прежде всего, он пожертвовал своим домом у [городских] ворот Те-ун-мынь, и построил тут храм [названный по-сирски] Па-ши-ху-му-ла, [а по-китайски] Да-син-го-сы. Потом, приобретши гору Шу-ту-шань, у переправы [через р. Цзянь], построил на ней Та-ши-ху-мула — Юнь-шань-сы и Ду-даур-ху-мула — Цзюй-мин-сы. <…> Эти семь храмов, воздвигнутые усердием Се-ли-ги-сы, выказали его преданность к государю и любовь к царству. Министр Вань цзэ, усмотрев, что Се-ли-ги-сы, с доброю целью (молиться о государе) построил семь храмов, доложил о том государю. Ему дарована была охранная грамота, с ханскою печатью, и пожаловано было из казенных полей в провинции Цзянь-нани 30 цинов земли, да прикуплено в Чжэ-си у крестьян 34 цина земли для содержания семи храмов»[120].

Как отмечает Палладий, два из семи несторианских храмов в 1311 г. были присвоены буддистами, имевшими большее влияние при дворе, а при династии Мин все храмы перешли в руки буддистов. Итак, в Самарканде была несторианская община, которая, по неизвестной причине, скорее всего, из-за конфликта с мусульманами, переселилась в Южный Китай. В коллективной памяти несториан сохранилась легенда о двенадцати храмах креста, в одном из которых несущая опора парит в воздухе.

Теперь изложим версию мусульман.

В 1259 г. почтенный саййид Ашраф-ад-дин прибыл по торговым делам из Самарканда в славную столицу Дели, где нашел радушный прием у единоверцев. Этот саййид изложил благородному собранию рассказ о том, как строго соблюдает мусульманскую веру Берке, правитель Улуса Джучи. Ситуация религиозной терпимости во владениях монголов мусульманским лидерам казалась невыносимой. Они претендовали на исключительность. Миф о благочестии Берке удовлетворял мечту о торжестве ислама. В рассказе Ашраф-ад-дина сквозит тайное желание тотального принуждения к религиозному однообразию, когда государство возьмет на себя функцию защиты истины. Торжество некой истины невозможно без физического устранения инакомыслящих.

По словам Ашраф-ад-дина, мусульмане разрушили церковь. В. В. Бартольд счел рассказ Ашраф-ад-дина, записанный Джузджани, более достоверным, чем рассказ Марко Поло[121].. Разумеется, предание о колонне, лишенной основания в церкви Иоанна Крестителя, выглядит фантастично. Но не менее фантастично, на мой взгляд, и утверждение Джузджани о вмешательстве Берке в религиозный конфликт на стороне мусульман и приказе об умерщвлении христиан. Следует учитывать жанр повествования, который Джузджани обозначил следующим образом: «Рассказ о мусульманском благочестии Берка».

«Говорят так: по словам этого знаменитого саййида один из самаркандских христиан перешел в ислам, и самаркандские мусульмане, твердо держащиеся мусульманской религии, прославляли его и оказывали ему много благодеяний. Вдруг в Самарканд прибыл один из заносчивых монголов и неверных чинов (китайцев), пользовавшийся силою и властью; этот проклятый питал расположение к христианской религии. Самаркандские христиане пришли к этому монголу и пожаловались [говоря]: "Мусульмане обращают наших детей из веры христианской и учения Христа — да будет над ним мир — в религию мусульманскую и приказывают следовать вере Избранника (Мухаммада). Если эта дверь будет открыта, то все последователи наши будут совращены из веры христианской. Силою и властью [своею] устрой наше дело!"

Означенный монгол приказал привести того юношу, который сделался мусульманином, и довести его лаской, обходительностью, подарками и милостями до отречения от религии мусульманской. Но сколько ни уговаривали этого искреннего новообращенного мусульманина отречься от веры мусульманской, он не отпал [от нее] и с сердца и тела своего не совлек покрова, украшенного мусульманской религией. Тогда этот монгол отдал [новое] приказание, перевернув лист нрава [своего], стал произносить слова угрозы и подверг этого юношу всем наказаниям, которые находились в распоряжении власти и силы его (монгола), но он (юноша), по крайнему усердию, ни под каким видом не покидал мусульманской религии, несмотря на удары злобы неверных, не выпускал из рук напитка веры. Так как юноша твердо стоял за веру истинную и не обращал внимания на посулы и обещания этого беспутного народа, то тот проклятый [монгол] отдал приказание казнить означенного юношу. Благодаря силе веры своей, он [спокойно] переселился из мира сего, — да будет им бог доволен и да сделает его довольным! Все мусульмане Самарканда были поражены этим. Составлен был акт (махзар) — так рассказывал Ашраф-ад-дин, — подтвержденный свидетельством людей, заслуживающих доверия, и старшин мусульманских, живших в Самарканде. С этим актом мы отправились в лагерь Берка-хана, доложили ему положение и численность самаркандских христиан и тут же представили акт. В характере этого правоверного царя проявилось усердие к вере Мухаммадовой, и нравом его овладело желание защищать истину. Через несколько дней он оказал почесть этому саййиду (Ашраф-ад-дину), отрядил в Самарканд множество тюрков и доверенных мусульманских старшин и отдал [им] приказание умертвить и отправить в геенну сборище христиан, учинившее то нечестивое беззаконие. Получив такой указ, выждали время, когда эти злосчастные люди собрались в [своей] церкви. Там их разом захватили и всех отправили в преисподнюю, а церковь эту обратили в кирпичи. Это возмездие произошло по благосклонности того царя [Берка] к вере Мухаммада и к исповеданию ханафитскому, — да воздаст ему Аллах за это по заслугам» (Сборник материалов. Т. II. С. 45–47).

По мнению В. В. Бартольда, «нет основания сомневаться в достоверности рассказа Джузджани, по которому вмешательство Беркая решило в пользу самаркандских мусульман борьбу между ними и их согражданами-христианами. Как известно, христианство проникло в Самарканд еще в домусульманский период и удержалось в эпоху Саманидов и Караханидов, хотя о каком-либо участии христиан в политической жизни страны мы за это время не имеем известий. Падение господства ислама и мусульманских династий должно было вызвать в христианах желание отомстить своим притеснителям. Обстоятельства были для них благоприятны; мы видели, что многие Чингизиды, притом не только воспитанные в духе христианства, но и ревнители Ясы, были враждебны исламу; среди правителей Мавераннахра были монголы и китайцы. К тому же мусульмане в это время были главными внешними врагами Монгольской империи»[122].

После смерти каана Менгу в 1260 г., во время смуты междуцарствия, чагатайский царевич Алгуй, действовавший по приказу Ариг-Буки, отправил своего двоюродного брата Никпей-огула с пятитысячным войском для занятия Мавераннахра и изгнания оттуда наместников Берке. «Когда они прибыли в те пределы, то убили всех нукеров Берке и зависимых от него людей, вплоть до потомка шейха-ал-ислама, Бурхан-ад-дина, сына знаменитого шейха Сейф-ад-дина Бухарзи, которого они также зверски умертвили» (Рашид-ад-дин. Т. II. С. 163). В этих сведениях Рашид-ад-дина В. В. Бартольд видит основания достоверности рассказа Джузджани[123]. На мой взгляд, для монголов более характерна агрессия, вызванная подозрением на вредоносную магию. По Вассафу, царевич Алгуй пережил Эргэнэ-хатун (правительницу чагатайского улуса); когда она умерла от родов, Алгуй решил перебить всех мусульман в Самарканде и Бухаре, которым покойная покровительствовала и которые, по его мнению, принесли ей несчастье; Масуд-беку едва удалось отговорить его от этого намерения[124].

Действительное и воображаемое соперничество между христианами и мусульманами происходило во всех контактных зонах мира. Одной из таких зон в Средние века была Палестина. Иоанн Хильдесхаймский рассказывает о том, как Елена в Вифлееме построила прекрасную церковь, где родился Христос. Конфликт с мусульманами случился из-за колонн, и в этот раз провидение было на стороне христиан. Некий лик устрашил неверных. «В сей прекрасной и величественной церкви поставлены мраморные колонны числом около семидесяти, кои поддерживают и несут на себе кровлю, балки и все здание. Но в MCCCLXI году по Рождестве Христовом сарацины вознамерились вынуть самые красивые из сих колонн, дабы поставить их в своем храме. Но в церкви явлен был пред ними ужасный лик, и они не тронули колонн» (Иоанн Хильдесхаймский, XXXVIII).

В 1325 г. Ибн Баттута в окрестностях Иерусалима посетил пограничную крепость Аскалан. И крепость и мечеть лежали в руинах: «На южной стороне этого святилища большая мечеть, известная как мечеть Умара, от нее теперь ничего не осталось, кроме стен. Среди них стоят или лежат великолепные мраморные колонны. Среди них и прекрасная красная колонна, о которой люди рассказывают, что христиане вывезли ее к себе в страну, но потом вдруг она исчезла, и нашли ее опять на старом месте, в Аскалане» (Ибн Баттута, с. 88).

Подведем предварительный итог. Марко Поло пересказывает несторианское предание, которое в его устах обретает черты исторического свидетельства, привязанного к церкви Иоанна Крестителя в Самарканде. Джузджани пересказывает сообщение самаркандского сайида Ашраф-ад-дина, главы ханака Нур-ад-дина А'ма. По его словам, самаркандские мусульмане предали церковь разрушению. Многие исследователи рассматривают рассказ сайида как достоверный. Была ли резня в городе спровоцирована мусульманами или имела иную, «монгольскую», причину?

Обратимся к тексту из «Истории Вассафа», который даст ответ на этот вопрос. Монголы решали споры между собой методами грубыми и прямолинейными, причем гибли люди, не имевшие к конфликту никакого отношения. Так, после военного столкновения Берке с Хулагу, последний приказал казнить всех купцов (уртаков) Берке, занимавшихся в Тебризе торговлей. В отместку Берке умертвил купцов из земель, принадлежавших к владениям ильхана. «Путь для выезда и въезда и для путешествия торговых людей, как дело разумных людей, сразу был прегражден, — пишет Вассаф, — а из сосуда времени вырвались шайтаны смятения{52}. Около этого времени каан отправил посла, который произвел новую перепись (шумаре) Бухары. Из общего числа 16 000 [человек], которые были сосчитаны в самой Бухаре, 5000 [человек] принадлежало [к улусу] Бату, 3000 — Кутуй-беги, матери Хулагу-хана, остальные же назывались "улуг кул", т. е. "великий центр", которым каждый из сыновей Чингис-хана, утвердившись на престоле ханском, мог распоряжаться как [своей] собственностью. Эти пять тысяч, принадлежавшие Бату, вывели в степь и на языке белых клинков, глашатаев красной смерти, прочли им смертный приговор. Не были пощажены ни имущество, ни жены, ни дети их» (Сборник материалов. Т. II. С. 164–165). В. В. Бартольд полагал, что в тексте Вассафа идет речь об убийстве джучидских воинов, а не жителей Бухары[125]. Издатели книги В. В. Бартольда, напротив, склоняются к мысли, что Вассаф говорит о переписи жителей Бухары, а не монгольского гарнизона. «В цитированном тексте Вассафа речь идет, по всей вероятности, о жителях Бухары, в основном ремесленниках, обращенных монгольскими завоевателями в рабство (или в личную зависимость) и разделенных между тремя владельцами — Батыем, Тулуем (наследницей которого была его вдова Сиюркуктени-бики) и улусом великого хана. <…> Истребление зависимых людей Батыя, видимо, было произведено по инициативе Алгуя и Хулагу, желавших причинить ущерб улусу Беркая, наследника Батыя, с которым они были в состоянии войны. Кроме того, общее содержание рассказа Вассафа не позволяет согласиться с толкованием его, данным у В. В. Бартольда. Трудно допустить, чтобы целых 16 тысяч (а с семьями, значит, несколько десятков тысяч) монгольских воинов, т. е. кочевников, в то время никогда не живших в городах, как отметил выше сам В. В. Бартольд, было поселено "в самом [городе] Бухаре". Наконец, невероятно, чтобы пять тысяч монгольских воинов, имея оружие, без сопротивления позволили вывести себя из города в степь и перерезать. Такие избиения нередко практиковались монголами в отношении мирных и давно обезоруженных горожан»[126].

Очевидно, что резня, устроенная монголами в Бухаре и Самарканде, не была связана с религиозными предпочтениями враждующих между собой Чингизидов. А погром, учиненный по приказу Берке в Самарканде Хпо версии Джузджани), соответствует сценариям чингизидской вражды. Невероятно, чтобы монгольский правитель истреблял одну религиозную общину в интересах другой общины.

Глава 6.

Магические запреты и Яса Чингис-хана 

§ 1. Монголы и идея джихада

Ибн 'Абд аз-Захир, секретарь египетского султана Байбарса (1260–1277), имел возможность близко ознакомиться с делами дипломатических миссий султана к Берке. Контакты Египта с Улусом Джучи начались со следующего послания:

«В 660 году (26 ноября 1261 — 14 ноября 1262 г.) он (ал-Малик аз-Захир Байбарс) написал Берке, великому царю татарскому, письмо, которое я писал со слов его [и в котором] он подстрекал его против Хулавуна [Хулагу], возбуждая между ними вражду и ненависть да разбирал повод тому, что для него обязательна священная война с татарами, так как получаются одно за другим известия о принятии им ислама, и что этим вменяется ему в долг воевать с неверными, хотя бы они были его родичи. Ведь и Пророк — над ним благословение Аллаха и мир! — сражался со своими соплеменниками родичами и воевал против курайшитов; ему было повелено [Аллахом] биться с людьми до тех пор, пока они скажут: нет божества, кроме Аллаха! Ислам не состоит только в одних словах; священная война есть одна из [главных] опор его. Пришло уже несколько известий о том, что Хулавун ради своей жены и вследствие того, что она христианка, установил [у себя] религию креста и предпочел твоей религии почитание веры жены своей да поселил католикоса неверного в жилищах халифов, ставя жену свою выше тебя. В этом письме было много подстрекательств и изложение того, как султан действует по части священной войны. Письмо это он отправил с одним доверенным лицом из аланских купцов» (Сборник материалов. Т. I. С. 68–69).

Содержание письма поразительно в трех аспектах. В послании мамлюкского султана изложена идея джихада — священной войны с неверными. Для Байбарса, воина-кипчака, проданного в свое время в рабство, и сделавшего карьеру в профессиональной гвардии, сформированной из невольников, идея джихада была, скорее всего, чужда. А монголам идея религиозной войны была абсолютно чужда. Поразительно, что кипчак Байбарс и монгол Берке пытаются заключить военный союз, опираясь на религиозную мифологему, которую не разделяла ни мамлюкская гвардия, ни монгольская аристократия. Спрашивается, в лексике какой группы оформлялся этот союз?

Идея «священной войны» разрабатывалась мусульманскими богословами. Что включало в себя понятие джихад? «В соответствии с теорией джихад служил своеобразной формой общения мусульман с внешним миром, так как весь мир разделяется на "землю ислама" (дар ал-ислам) и "землю войны" (дар ал-харб). "Земля ислама" — всякая страна, находящаяся под властью мусульманского правительства и управления на основе мусульманского права. "Земля войны" — это все страны, находящиеся под властью "неверных» правителей. Некоторые мусульманские правовые школы признают еще третью категорию земель — "землю мира" (дар ал-сульх). Это — немусульманские страны, управляемые мусульманскими государями, признававшими себя вассалами и данниками мусульманского государства. В теории считается, что с немусульманскими государствами "земли войны" мусульмане находятся в состоянии перманентной войны, т. е. они и должны насильственным путем превратить "землю войны" в "землю ислама"»[127]. Вариант, когда «земля ислама» управляется «неверными», как в нашем случае, монголами-буддистами в Иране, в теории даже не рассматривается. Реальная история богаче правовых теорий.

В письме Байбарса ильхан Хулагу представлен как христианский правитель, исполнивший волю своей жены. Действительно, старшая жена Хулагу, из племени кереит, была несторианкой и покровительствовала христианам. Сам же Хулагу отдавал предпочтение своему буддийскому окружению (см.: Киракос Гандзакеци. 65). Сирийский историк Абу-л Фарадж полагал, что Хулагу был христианином. Тайные желания христиан сублимируются у Григора Акнерци в социальные фантазии: «Христиан он (Хулагу) любил более других народов и до такой степени, что вместо годовой подати он востребовал у армян 100 000 свиней. Он отправил во все города мусульманские по 2000 свиней, приказав назначить к ним пастухов из магометан, мыть их каждую субботу мылом и кроме травы кормить их миндалем и финиками. Сверх того он приказал казнить всякого таджика, без различия состояния, если тот отказывался есть свинину. Вот какое уважение он оказывал таджикам! Так поступал Гулаву, желая сделать удовольствие князьям армянским и грузинским, которых он очень любил за их постоянную храбрость в битвах. <…> В то время город Иерусалим и св. гроб со времен султана Саладина находились во власти таджиков. Узнав о том Гулаву-хан, пошел на Иерусалим, взял его, и, войдя в храм св. Воскресенья поклонился св. гробу» (Григор Акнерци, с. 34–35, 38).

В мусульманской и христианской картине мира нет места фигуре правителя, стоящего над религиозными законами и покровительствующего всем общинам. И только в официальной истории монголов ситуация соответствует реальному положению вещей: «Докуз-хатун пользовалась полным уважением и была очень властной. Так как народ кереит в основном исповедует христианство, то она постоянно поддерживала христиан, и эти люди в ее пору стали могущественными. Хулагу-хан уважал ее волю и оказывал тем людям покровительство и благоволение до того, что во всех владениях построил церкви, а при ставке Докуз-хатун постоянно разбивал [походную] церковь и [в ней] били в било» (Рашид-ад-дин. Т. III. С. 18). Резиденция несторианского католикоса Мар Денха, действительно, находилась в Багдаде. Но утверждение Байбарса, что католикос поселился во дворцах багдадского халифа, есть инвектива.

После того как монгольские завоеватели покончили с существованием Багдадского халифата 'Аббасидов, в мусульманском мире не было больше единого, признанного всеми суннитами халифа. По мнению И. П. Петрушевского, эти исторические события отразились на суннитской теории халифата. Законоведы утверждали, что в переживаемое «смутное время», когда нет законно поставленного и всеми признанного халифа, признать власть государя, утвердившегося при помощи силы, можно ради блага мусульманской общины, дабы избавить ее от смут, анархии и междоусобицы. Такого государя, если он управляет на основании шариата, можно считать законным главою мусульманской общины (государства), иначе говоря, халифом; но если он управляет не на основании шариата, то он — тиран[128]. Это суждение принадлежит законоведу Ибн Джама'а, верховному казию в Каире, который мог свободно назвать ильханов тиранами, поскольку находился вне их юрисдикции. Египетский историк Ибн Фадлаллах ал-'Умари, прославляет доблести мамлюков, основную массу которых составляли кипчакские рабы. Для ал-'Умари они были истинным войском Аллаха и их победы над монголами были исполнением воли Аллаха (Сборник материалов. Т. I. С. 172–173).

Мы не знаем, как послание Байбарса было воспринято Берке и его окружением. Скорее всего, сложная идеологическая конструкция идеи джихада осталась непонятой. Напомню, что монголы никогда не объявляли войну исламу, хотя с позиции мусульман война носила религиозный характер; и кажется, нет подтверждений тому, что шел поиск дополнительных опор легитимации в религиозном измерении. Согласно идеологической доктрине монголов, власть Чингис-хану дарована Вечным Небом. Источник же политической власти представителей «золотого рода» — генеалогия, а именно — их принадлежность к прямым потомкам Чингиз-хана по мужской линии[129]. Идеология мирового господства не предполагала какого-либо интереса к религиозной доктрине ислама. Что касается Корана как источника мусульманского права, то очевидно, ему не было места в монгольской системе власти. Полагать, что послание Байбарса нашло в лице Берке адекватного адресата, на мой взгляд, является непростительной ошибкой.

В ставке Берке египетские послы должны были следовать предписаниям, смысл которых остался им неясен. От нас же требуется раскрыть загадочный характер монгольского ритуала, что и является единственной возможностью выяснить истинное положение дел со статусом ислама при дворе Берке.

Итак, рассказ послов: «Когда они приблизились к орде, то их встретил [там] визирь Шараф ад-дин ал-Казвини. Потом их пригласили к царю Берке. Они уже ознакомились с обрядами, которые соблюдались с ним и заключались в том, что входили с левой стороны, а по отобрании у них послания переходили на правую сторону и припадали на оба колена. Никто не входит к нему в шатер ни с мечом, ни с [другим] оружием и не топчет ногами порога шатра его; никто не слагает оружия своего иначе, как по левую сторону, не оставляет лука ни в сайдаке, ни натянутым, не вкладывает стрел в колчан, не ест снегу и не моет одежды своей в орде. Он [Берке] находился в большом шатре, в котором помещается 100 человек; шатер был покрыт белым войлоком, а внутри обит шелковыми материями, китайками, драгоценными камнями и жемчужинами. Он сидел на престоле, а рядом с ним старшая жена, и около него 50 или 60 эмиров на скамьях шатра. Когда они вошли к нему, то он приказал визирю своему прочесть послание, потом заставил их перейти с левой стороны на правую, стал спрашивать их о Ниле и сказал: "Я слышал, что через Нил положена человеческая кость, по которой люди переходят [через реку]". Они ответили: "Мы не видали этого…". Главный кади, находившийся при нем, перевел послание и послал список кану; письмо султана было прочтено по-тюркски [лицам], находившимся при нем [Берке]. Они [татары] обрадовались этому; он [Берке] отпустил послов с ответом своим и отправил с ними своих послов» (Сборник материалов. Т. I. С. 75–76).

Есть основания полагать, что дипломатический церемониал при дворе Берке, воспринятый египетскими послами как система малопонятных запретов, связан с предписаниями Ясы Чингис-хана, то есть выполняет охранительные функции. Заявленная тема должна быть рассмотрена на широком фоне аналогичных известий. Заодно проверим достоверность утверждения Берке в письме Байбарсу, «о том, как он (Берке) действует против йасы Чингисхановой и закона народа своего» (Сборник материалов. Т. I. С. 72).

Отметим еще один аспект. Дипломатический имперский ритуал некоторые исследовали напрямую связывают с шаманскими обрядами. А поскольку им известно (из мусульманских источников), что Берке позиционировал себя настоящим мусульманином, то различные свидетельства входят в противоречие и обесценивают друг друга, то есть возникает, как говорят психологи, когнитивный диссонанс. Так, Ю. В. Сочнев пишет: «Сохранение шаманистических традиций при дворе монгольского правителя было явным нарушением шариата. Широко возвещенное принятие Берке ислама на деле оказалось чисто внешним, совсем не означавшим проявления какой-либо религиозной нетерпимости, хотя симпатии хана, безусловно, изменились, а это также имело немаловажное значение»[130]. Видимо, в таком же недоумении пребывали и египетские послы, услышав перечень запретов. Не стоит сложное имперское явление упрощать до прямолинейных схем мусульманских историков. Монгольский дипломатический ритуал не имел отношения ни к шаманам, ни к шариату. Ритуал призван был расставить акценты в системе властных отношений.

§ 2. Наблюдатели и информаторы

В 1245 г. папа Иннокентий IV отправил первую дипломатическую миссию к великому хану монголов. Миссию возглавил францисканец Иоанн де Плано Карпини, чье донесение хорошо известно в мировой и отечественной науке[131]. Донесение его спутника брата Бенедикта Поляка, сохранившееся в рукописи XV в., опубликовано Г. Д. Пейнтером в 1965 г.[132] В 1967 г. немецкий филолог О. Оннерфорс подготовил второе, исправленное, издание этого текста[133]. Сейчас доступен и перевод донесения брата Бенедикта на русский язык[134].

Брат Бенедикт был переводчиком миссии, и, очевидно, что именно он, в силу своих обязанностей, владел всей полнотой информации. В донесении брата Бенедикта материалы миссии представлены в том виде, в каком они были получены от осведомленных в делах империи людей, тогда как в отчете брата Иоанна сведения обработаны и структурированы в соответствии с запросами западного читателя.

Новый взгляд на историю путешествия миссии предполагает выяснение источников ее информации. Конкретный вопрос звучит так: с представителями каких групп на территории империи францисканцы находились в наиболее тесном общении. Дело в том, что папских посланников интересовала не этнографическая реальность кочевого быта, а тайны Монгольской империи. Поэтому совсем не важно, что они увидели своими глазами, важно то, что они услышали от тех, кто знал эти тайны. Кстати сказать, увидели они не так уж и много, да и это немногое потребовало разъяснений. Подобно тому, как францисканцы путешествовали по дорогам империи в сопровождении двух монгольских вестников, знавших маршрут и обеспечивавших их всем необходимым, так и для постижения скрытых механизмов функционирования империи им понадобился «навигатор», и, скорее всего, не один. Несомненным достоинством участников миссии было умение находить весьма осведомленных людей, и статус личных посланников папы сыграл в этом не последнюю роль. Письмо папы послужило своеобразным «пропуском» в тайные сферы имперской жизни. Донесения запечатлели даже те диалоги, смысл которых до конца не был ясен францисканцам. Это обстоятельство позволяет высказать осторожную гипотезу о том, что послы выступили не столько в роли аналитиков, сколько в качестве посредников между римской курией и ханским двором, и главной их задачей был сбор информации.

Сведения о монгольских запретах, сообщаемые францисканцами, относятся к числу неподдающихся расшифровке известий, и исследователи, как правило, их не комментируют. По крайней мере, в трех последних изданиях книги брата Иоанна (итальянском[135], немецком[136] и польском[137]) этот раздел оставлен без внимания. Насколько мне известно, и рассказ египетских послов не получил должного разъяснения. Все дело в отсутствии кода, с помощью которого можно раскрыть содержание этих сведений. Францисканцы, как и египетские послы, зафиксировали запреты, не обрисовав культурный контекст, что препятствует адекватному восприятию и анализу описанной ими ситуации. Наша задача — восстановить культурный контекст, или, иными словами, ответить на вопрос: почему было запрещено совершать те или иные действия и чьи интересы затрагивало нарушение предписаний. Католики и мусульмане соприкоснулись с неведомым им монгольским мифом, в таком же положении находятся и нынешние исследователи, изучающие отчеты дипломатов.

Деликатность ситуации в том, что сфера магических запретов, в силу понятных причин, была закрыта от обсуждения каких-либо ее нюансов. Монголам же были известны и сами запреты и наказание за их нарушение. Функционировавшая система табу выглядела как сумма предписаний. Сторонним наблюдателям, в роли которых выступают западные и восточные дипломаты, известна именно эта сторона дела. Выглядят запреты загадочно, и на первый взгляд, кажется, не имеют отношения к дипломатическому этикету. Лама Г. Гомбоев, исследовавший в 1859 г. сообщение брата Иоанна, касающееся монгольских обычаев, все запреты отнес к области суеверий[138]. Вполне может быть, что в середине XIX в. многие из описанных францисканцами запретов превратились в бытовые суеверия. Однако, проблема заключается в другом: почему в XIII в. пренебрежение этими «обычаями» влекло наказание смертью и почему иностранных послов, прибывающих ко двору великого хана, строго предупреждали о соблюдении правил, смысл которых не поддается уразумению. На смерть Чагатая поэт Седид А'вар сочинил стихи, в которых содержится иносказательный намек: «Тот, из страха перед которым никто не входил в воду, потонул в необозримом океане [смерти]»[139]. Ниже мы подробно рассмотрим запрет о вхождении в воду. Чагатай, третий сын Чингис-хана, считался истинным хранителем традиций, запечатленных в Ясе. Как видим, речь идет о более серьезных вещах, чем «суеверия».

В донесении брата Бенедикта Поляка, сохранившемся в пересказе брата Ц. де Бридиа, монгольские запреты восприняты как широко известные предписания, следование которым позволяет избежать совершения «грехов». Стройный перечень запретов наводит на мысль, что с францисканцами общался человек из придворного окружения, в чьи обязанности входило предостеречь иноземных послов от тех или иных «ошибок». Обратим внимание, что запреты в основном связаны с поведением внутри жилища. Особый интерес ситуации придает тот факт, что этим жилищем выступает шатер правителя. Вот как выглядел первый контакт францисканской миссии с Куремсой, чей улус располагался в западной части владений Бату. «Взяв дары, они повели нас к орде, или палатке его, и научили нас, чтобы мы трижды преклонили левое колено пред входом в ставку и бережно остереглись ступить ногой на порог входной двери. Мы тщательно исполнили это, так как смертный приговор грозит тем, кто с умыслом попирает порог ставки какого-нибудь вождя»{53}. Спустя два месяца послы прибыли в лагерь Бату в низовьях Волги и ситуация повторилась: «Выслушав причины, нас ввели в ставку, после предварительного преклонения и напоминания о пороге, как о том сказано выше. Войдя же, мы произнесли свою речь, преклонив колена»{54}. Ключевое слово в этой информации instructi 'обучать, разъяснять'. Объяснять обычаи чужеземным послам входило в обязанности специального лица, а случаи нарушения выяснял высокопоставленный царедворец. С одним из товарищей Вильгельма де Рубрука случилась неприятная история: он коснулся порога. Причину происшествия выяснял старший секретарь двора Булгай. «На следующий день пришел Булгай, бывший судьей, и подробно расспросил, внушал ли нам кто-нибудь остерегаться от прикосновения к порогу. Я ответил: "Господин, у нас не было с собой толмача, как могли бы мы понять?" Тогда он простил его. После того ему никогда не позволяли входить ни в один дом хана»{55}. Разумеется, брат Вильгельм схитрил, поскольку ранее, описывая прием у Бату, он поясняет, со слов проводника, что понималось под порогом: Tunc duxit nos ante papilionem, et monebamur ne tangeremus cordas tentorii quas ipsi reputant loco liminis domus 'Затем он отвел нас к шатру, и мы получили внушение не касаться веревок палатки, которые они рассматривают как порог дома' (Itinerarium. XIX. 5).

Ниже приводится выразительное свидетельство Марко Поло о том, что на пирах великого хана Хубилая к гостям, не знающим дворцовых обычаев, приставляли, как он пишет, баронов разводить иноземцев. Делалось это с той целью, чтобы гости не коснулись порога. Мы помним рассказ египетских послов, что входя в шатер, ни в коем случае не наступать на порог. В Орде им нельзя было стирать одежду, а приближаясь к шатру Берке они должны были снять с себя оружие, вынуть лук из сайдака, опустить тетиву и не оставлять в колчане стрел. Точно такие же инструкции были получены и францисканцами, однако, брат Иоанн в своем донесении отнес эти сведения к главе, посвященной богопочитанию, предсказаниям, очищениям и представлению монголов о «грехах». Скорее всего, египетские послы не вступали в «дискуссию» с монгольскими царедворцами по поводу тех или иных странностей церемониала и не искали глубинного смысла запретов, тогда как францисканцы оказались более чувствительны к проявлениям этой сферы кочевой культуры. Однако сам факт фиксации восточными и западными дипломатами неких предписаний сигнализирует о потенциальных конфликтных ситуациях, позволяющих обрисовать контуры загадочного имперского феномена.