Помоги проекту - поделись книгой:
«Когда новый флаг первый раз поднялся над „Нань-Шанем“, Джакс (второй помощник) долго мрачно смотрел на него. Какое-то время он пытался совладать с собой, потом не выдержал:
– Но это же нелепо – ходить под таким флагом! Как по-вашему, капитан?
– А что такого с этим флагом? – спросил капитан. – По-моему, нормальный. – И он пошел в конец мостика, чтобы рассмотреть получше.
– А по-моему, нелепый! – крикнул возмущенный Джакс, убегая с мостика.
Капитан Маквир был поражен такой реакцией. Вскоре он спокойно отправился посмотреть „Международный свод сигналов“ и открыл его на странице, где яркими пятнами были представлены флаги всех стран. Ведя пальцем по рядам, он добрался до Сиама и стал внимательно рассматривать красный фон и белого слона. Рисунок был очень простой, но, чтобы убедиться окончательно, Маквир взял с собой книгу на мостик: хотел сравнить рисунок с флагом на мачте. Когда Джакс, едва сдерживая гнев, вновь появился на мостике, капитан сказал ему:
– С этим флагом все в порядке!
– Все в порядке? – пробормотал Джакс, бросаясь на колени перед ящиком, из которого он яростно вытащил запасной лотлинь.
– Да, я посмотрел в книге. В два раза больше в длину, чем в ширину, а точно посредине слон. Уж наверно, на берегу они в состоянии сшить местный флаг. Само собой. Так что вы ошиблись, Джакс.
– Ладно, капитан, – начал Джакс, решительно вскакивая, – что тут скажешь… – Дрожащими руками он нервно разматывал бухту троса.
– Ничего, ничего, Джакс, – примирительно сказал капитан. Он тяжело уселся на складной брезентовый стульчик, который особенно любил. – Теперь вам только нужно следить, чтобы слона не вешали вниз головой, пока не привыкнут».
А полковник Брамбл, когда ему говорили о серьезной опасности или другой отвлеченной трудности, странным образом интересовался какой-то цифрой или деталью одежды.
Принимать явления жизни такими, какими приносит их каждый день, и стараться использовать как можно лучше – вот самый простой и благородный образ долга. «Закон жизни – работа. Праздно лежащий железный предмет ржавеет, стоячая вода в пруду зацветает и гниет, так и человеческий дух, лишенный действия, мертвеет, теряет силу и перестает побуждать нас оставить свой след на земле».
Но в действии человеческая судьба, ничтожная по сравнению с величием Вселенной, обретает собственное благородство.
«Зрелище человеческих проявлений заслуживает восхищения и жалости. Эти проявления также достойны уважения, и тот, кто неравнодушен, вздохнет над ними, но без стона, улыбнется, но без насмешки. Смирение, не безразличное, а спокойное, с открытыми глазами, – единственное из наших чувств, где невозможно сфальшивить. Не то чтобы я считал смирение последним словом мудрости, но мудрость – это хотеть того, чего хотят боги».
V. Аристократ-реалист
Достоинства, которые Конрад особенно ценил, присущи скорее морякам, чем тем, кого он пренебрежительно называл «береговой командой». Вот как объясняет он превосходство моряков: «На берегу люди все делают плохо. Слишком безопасно и практически никакой ответственности. Они ведь знают: что бы они ни делали, на их городок не обрушатся потоки воды и они не потонут вместе с женами и детьми». Только в море командир на самом деле командир, первый после Бога, и его не удерживают никакие швартовы, социальные или эмоциональные. Он избавлен от ложных руководителей, которые выдвинулись благодаря красноречию или интригам на суше, но во время тайфуна не продержатся и пяти минут.
Любой человек, испытывающий реальную опасность, хочет иметь рядом настоящего уважаемого начальника. Джакс, готовый в какой-то миг отступить перед бурей, испытывает неимоверное облегчение, услышав в темноте голос Маквира.
«– Не теряйтесь, ни от чего не теряйтесь. И лицом к ветру! Пусть говорят что хотят… Стоять лицом к ветру! Всегда стоять лицом к ветру. Только так вы справитесь. Вы новичок… Стойте лицом к ветру! Больше ничего не надо. Ну, еще хладнокровие…
– Да, капитан, – ответил Джакс.
Сердце у него отчаянно билось, но он почувствовал, что доверяет, без всякой причины. Словно теплое дыхание, пришедшее откуда-то со стороны, согрело и родило ощущение, что теперь он готов выполнить любую задачу. Джаксу послышался отдаленный шепот тьмы. Он заметил это, но без всякого волнения – благодаря новой вере в себя. Так человек в надежной кольчуге смотрит на острие направленного на него копья».
Мировоззрение любого человека действия, например Киплинга, к которому Конрад достаточно близок, – это философия аристократа. Не то чтобы Конрад, будучи командиром, не любил простого матроса, умеющего действовать и повиноваться. Но, подобно Киплингу, он терпеть не может тех, кто вечно чего-то требует, протестует, постоянно заботится о своих правах и никогда не думает об обязанностях. Подобный тип выведен в образе Донкина в романе «Негр с „Нарцисса“».
«Все знали: он не умеет ни управляться с рулем, ни сплести вместе два конца веревки; в темные ночи он отлынивает от работы; забравшись на реи, отчаянно цепляется за них руками и ногами, осыпая ругательствами ветер, дождь, мрак. Человек, проклинающий море, пока другие тяжело трудятся, выходящий на работу последним и уходящий с нее первым, не способный выполнять три четверти своих обязанностей и не желающий делать остальное. Избалованное дитя филантропов и моряков с пресноводных судов, во всем подобных ему; симпатичный и достойный похвалы тип, ревниво следящий за соблюдением всех своих прав, но ничего не желающий знать о выносливости, смелости, взаимовыручке, молчаливом доверии, связывающем членов экипажа. Мошенник, отпрыск предместий самого низкого пошиба, полный презрения и ненависти к тяжкому морскому труду».
У Конрада нет и в помине демагогической сентиментальности; естественно, его невозможно упрекнуть в том, что он пытается этим соблазнить читателей. «В эпоху, когда внимание может привлечь лишь то, что носит революционный характер, в моих сочинениях ничего революционного нет. Революционный дух очень удобен тем, что освобождает человека от любых сомнений. Я не могу принять его абсолютный и жестокий оптимизм, таящий в себе угрозу фанатизма и нетерпимости». Конрад не верит, что демократия может спасти от войны, скорее наоборот.
«Эпоха войн, которые республиканцы прошлого столь красноречиво разоблачали как кровавое преступление, вызванное династическими амбициями, далеко не кончена. Войны грядущего будут другими, хоть и столь же частыми, но более жестокими. Мы увидим дикое упорство, свойственное любой борьбе за выживание. Мы еще пожалеем о времени династических амбиций, чья нелепость сглаживалась благоразумием и даже стыдом, страхом перед личной ответственностью и уважением определенных форм обычных приличий. И хотя над европейскими монархами посмеивались, когда те в переписке называли друг друга „братьями“, это родство было, по крайней мере, так же эффективно, как любая форма братства между соперничающими народами Европейского континента. Братство, как все утверждают, проистекает из демократии. В церемонном братстве монархов реально существующая кровная связь, хоть и мало чего стоила, оказывалась сильнее жажды славы или грабежа. Существовала и опасность ожесточить народ, а также уважение божественного права другого. А глава демократического государства не может ни призвать на помощь предков, ни иметь прямого наследника. Поэтому бессмысленно называть „братом“ руководителя другого демократического государства, так же лишенного предков и наследника, как ты сам».
К слабому полу Конрад относится так же пессимистически, как и к народу. Моряка объединяет с рыцарем то, что оба проводят бо́льшую часть жизни вдали от дома. Моряк издалека идеализирует женщину, его представление о любви – романтическое и рыцарское. Поэтому реально существующая женщина разочаровывает его куда больнее, чем, например, классических моралистов вроде Бернарда Шоу или Мольера. Героев Конрада, как и персонажей Киплинга, женщины нередко пугают. Так, классик спокойно напишет: «У женщин нет никаких моральных устоев; их убеждения зависят от тех, кого они любят». Тогда как моряка-романтика удивляет, что женщины лишены достоинств, свойственных мужчинам. Но в конце концов, он понимает и женщин:
«Знаете, честь, это прекрасное наследие Средних веков, – у женщин ее никогда не было. И поскольку можно сказать, в принципе, что женщины всегда получают что хотят, приходится предположить, что честь им и не нужна. Нет у них и никакой осмотрительности, разумной осмотрительности, которой славимся мы… Их тайный девиз – чувства любой ценой. Одних добродетелей им мало, им нужны еще и злодеяния. А почему? Потому что в этой полноте –
VI. Творческая манера Конрада
Убеждения Конрада позволяют также представить себе его методы работы. Глубокое уважение к честным труженикам, глубокое презрение к болтунам и педантам. Конрад говорил лишь о том, что хорошо знал сам. И старался выразить это с абсолютной точностью. По его мысли, художник, как и ученый, должен стремиться только к истине. Долг писателя казался ему близким к долгу моряка.
«Выполнять свою работу лучшим образом, в точности описывать то, что видел, отшлифовывать фразы, как экипаж драит палубу, ждать только одной награды – молчаливого уважения равных себе. В этом и состоит честь писателя».
У него особая манера вести повествование. Генри Джеймса удивляла сложность конрадовских историй. «Мистер Конрад, – говорил он, – единственный сторонник метода, состоящего в отображении самого трудного аспекта выбранной темы». «Единственный» звучит тут несколько странно, так как самым верным и успешным поборником этого метода был сам Генри Джеймс. Но правда и то, что у Конрада этот метод поражает все же больше, потому что кажется не столько осознанным выбором писателя, сколько реакцией честного человека.
С точки зрения писателя, главным достоинством автора должна быть «полная честность в выражении собственных чувств, даже в лихорадке творчества». Адекватно передать то, что видел, слышал, чувствовал, проникнуться реальными эмоциями, их поэзией, но ни в коей мере не преувеличивать силу этих эмоций или поэзии – таков был литературный идеал Конрада.
Историю героя рассказа «Плантатор из Малаты» автор услышал от журналиста, работавшего в колониях, на корабле по пути из Сингапура. Историю лорда Джима он узнавал постепенно от разных людей. Он мог бы ее переиначить, как сделал бы Стивенсон. Мог вести рассказ от имени героя, придать повествованию автобиографическую форму, как, например, Дефо. Но в этом случае ощущения героя пришлось бы выдумывать, а это Конрад себе запрещал. Он услышал рассказ о подлинных событиях, значит так его и передаст. Сначала автор знакомит читателей с рассказчиком, а тот уже представляет персонажей.
Но и это еще не все. Рассказчик, тот, кто выводит автора на след сюжета, не знает его целиком. Иногда он прерывается, чтобы представить другого информатора, добавляющего неизвестные детали. А иногда и сам автор отправляется на поиски свидетелей, способных по-новому взглянуть на уже знакомые события. Таким образом, читатель видит, как писатель «общается» со своим произведением. Складывается впечатление, что сюжет существует реально, но не виден, спрятан в хаосе скрывающих его подробностей, тогда как автор кружит рядом по открытой галерее, откуда лишь иногда может бросить быстрый взгляд на те или иные без конца меняющиеся детали.
Есть ли последователи у этой сложной творческой манеры? Создается впечатление, что в настоящее время лучшие из молодых английских романистов мудро отказались от подобных мучительных упражнений. У какого-нибудь Гарнетта или Хаксли обо всем говорится просто и прямо. Но не забудем, что главное у Конрада – не литературная техника. Главное – его четкое представление об особой форме человеческого величия.
VII
«Человек – лишь слабый проблеск света во мраке бури, но он ей неподвластен, и в этом проблеске содержится все».
В этой фразе великого математика Анри Пуанкаре выражена, по справедливому замечанию критика Рамона Фернандеса, вся философия Конрада. Мы видим, насколько его образ мира отличается от представления Уэллса, для которого человеческий ум – источник великого света, которым при желании можно было бы охватить всю планету. Так что каждый судит согласно собственным критериям, и философия человека действия отличается от философии кабинетного ученого. Конрад, как и Киплинг, был среди людей действия и вместе с ними сражался с бурями небесными и гражданскими. Сражался даже больше, чем Киплинг. Оторванный от своей страны, лишенный корней, дважды лишенный, потому что море надолго увело его даже от приемной родины, он, возможно из-за этих потерь, лучше других различал человеческие достоинства. Я охотно взял бы за жизненное правило и девиз его слова, которые уже цитировал: «Наш преходящий мир держится на нескольких очень простых принципах, настолько простых, что они, должно быть, так же стары, как холмы вокруг нас. И один из них – принцип верности». Именно в этом – основа жизни человеческого общества, и горстка моряков на нескольких досках среди волн – его вечный символ.
Литтон Стрейчи[286]
Среди изучаемых нами авторов Литтон Стрейчи – едва ли не самый примечательный. Действительно, в эпоху подавляющего главенства романистов славы, и весьма широкой славы, добился автор трех исторических книг. Мы бы не так удивились, если бы их высоко оценили историки, но как раз английские университетские профессора относились к Стрейчи враждебно, поскольку он, хоть и отличался огромной эрудицией и замечательно умел выискивать живописные детали, не считал историю наукой и настаивал на том, что место Клио среди муз. Тут он добился успеха, поскольку был выдающимся художником слова, может быть, лучшим английским прозаиком того времени. Мы постараемся выяснить причины успеха Стрейчи – ведь темы его очерков в принципе не были предназначены широкой публике.
I. Произведения и стиль
О жизни Литтона Стрейчи известно не много. Историю историка так и не написали. Может, когда-нибудь найдется биограф, достойный мастера биографии. Скажем лишь, что он родился в 1880 году в семье сэра Ричарда Стрейчи, офицера высокого ранга, служившего в британских колониальных войсках. Стрейчи-младший учился в Кембридже, а в 1912 году опубликовал в научном издании работу «Вехи французской литературы». Приблизительно в то же время он печатал в английских журналах статьи на темы, связанные с Францией. Чтобы дать первое представление о стиле Стрейчи, я хотел бы тут же процитировать его статью о Расине – наименее ценимом в Англии из всех великих французских писателей. Стрейчи исключительно тонко анализирует причины такого отношения:
«Причина, несомненно, в двойственном происхождении нашего языка, где яркая первозданность саксонских слов мощно контрастирует с двусмысленным великолепием латинских. Может быть, дело еще в том, что мы любим плоды богатого воображения, в том, что на нас широко и глубоко повлияли великие мастера причудливых метафор – древнееврейские пророки. Поэтому в нашей прозе, поэзии, во всей концепции литературного творчества преобладает патетика, стремление поражать воображение и смелость, доходящая до дерзости. Ни один разумный человек об этом не пожалеет, потому что именно ими и прославлена наша литература. Произведения Шекспира, где экспрессивность доходит до взрыва, являют собой самый совершенный пример и окончательное оправдание национального стиля. Но в результате мы настолько отвыкли от других способов выражения поэтической красоты, что не представляем себе стихотворения без редкого слова. Мы не чувствуем очарования умеренности, ясности, тонкости и точности. Вместо них мы видим лишь холод, однообразие и с облегчением возвращаемся к любимой блестящей арии. Как если бы мы настолько привыкли смотреть на боксеров, борцов и гладиаторов, что изысканный менуэт больше не производит на нас впечатления… Но будем благоразумны и вглядимся в эти строки:
В этих строчках нет ни одного редкого слова, ничего, что западает в душу или ошеломляет. Самые обычные слова и предложения. Но разве они не околдовывают? Разве эти звуки не зачаровывают слух красотой и мягко не откладываются в памяти? В этом и состоит успех Расина: самыми простыми средствами он достигает того, для чего другие поэты, образно говоря, напрягают все мускулы. Узость словаря лишь доказывает магию его искусства».
Тот, кто сумел столь точно и справедливо охарактеризовать поэзию иностранного автора, несомненно, был талантливым критиком, его ценили в узком кругу. В Лондоне вокруг Стрейчи сложилась группа выдающихся умов. Впоследствии почти все они приобрели известность: романистка Вирджиния Вульф, художественный критик Клайв Белл, экономист Кейнс, недавно покинувший нас замечательный Фрэнсис Биррелл[288]. Но вплоть до 1918 года известность Стрейчи не распространялась за пределы Блумсбери.
В мае 1918 года он выпустил маленькую книжку, вызвавшую большой шум. Заглавие «Выдающиеся викторианцы» звучало дерзко; персонажей книги – кардинала Мэннинга, Флоренс Найтингейл, доктора Арнолда, генерала Гордона[289] – большинство англичан считало едва ли не священными забальзамированными образцами, легендами, что призваны служить для правоверных вечным примером. А Стрейчи не принимал легенды; под ритуальным обликом он старался отыскать следы живого грешного существа; он показывал, что «выдающиеся» личности были обычными людьми, во многом не поднимавшимися выше среднего уровня. Немало умных людей страдало от исторической условности, которая долгое время защищала викторианцев. Книга Стрейчи принесла им облегчение, тем более что ирония смягчалась в ней внешним простодушием, а острая сатира была представлена в изысканной форме.
И метод, и тон отличались оригинальностью. До Стрейчи жанр биографии был в Англии особенно тяжеловесен, и ярче всего это проявилось в XIX веке. Приведем мнение Стрейчи:
«Кто их не знает, эти два толстых тома, нужных нам для почитания усопших, с массой непереваренных материалов, небрежным стилем, тоном унылого панегирика, плачевным отсутствием выбора, взгляда со стороны, стройности изложения? Они нам так же хорошо знакомы, как похоронная процессия, и имеют тот же вид медленного и мрачного варварства. Порой приходит в голову: может быть, они тоже созданы похоронной конторой по одному из пунктов договора».
Суждение суровое и, по мнению некоторых биографов Викторианской эпохи, несправедливое. Но характер биографий описан в нем точно. Викторианские семьи после смерти известного человека выбирали какого-нибудь уважаемого эрудита, отдавали ему разные бумаги и советовали быть благоразумным. Эрудит, чувствовавший себя в этом потоке документов счастливым, как краб в своей лужице, собирал как можно больше писем, неизданных фрагментов, отрывков из газет, кое-как соединял комментарием и, закончив работу, полагал, что создал «научный труд».
Стрейчи считал сбор материала не целью, а средством. Традиционные биографии, длинные, неуклюжие, пристрастные, но содержащие множество фактов, станут для него источником, из которого он извлечет детали для собственных текстов. Он понял, что даже в заурядных панегириках можно обнаружить богатые россыпи истины, великолепные поводы для сатиры. В книгах предшественников он с бесконечным терпением станет искать подробности, которые могут освежить портреты викторианцев под кистью большого художника.
Освежить? Может, больше подойдет слово «отретушировать»? А еще лучше сказать, что Стрейчи погрузил историю в необходимую ему дымку, сфумато. До него (исключая гениальных мемуаристов, таких как Босуэлл, Рец, Сен-Симон[290]) характеры исторических личностей представлялись слишком упрощенно. Напротив, Стрейчи описывает своих героев как талантливый романист, внимательный к телодвижениям и жестам, к невольно вырвавшейся фразе; его персонажи кажутся живыми.
Перечитайте, например, описание необычного человека – лорда Хартингтона (позже герцога Девонширского)[291], которому английский народ долгое время доверял чуть ли не абсолютно, и убедитесь, что этот текст ближе к Лабрюйеру и даже к Прусту, чем к Маколею[292].
«Лорд Хартингтон был скроен по модели, дорогой сердцу его соотечественников. Он был не просто честен, его честность была именно английской честностью… В нем в высшей степени воплощались самые важные для окружающих достоинства – беспристрастность, солидность, здравый смысл, достоинства, которыми англичане сами желали обладать и которые, как они верили в счастливые минуты, им присущи. Если у них вдруг возникали сомнения, в любом случае перед глазами имелся ободряющий, зовущий к идеалу пример лорда Хартингтона, который ни во что глубоко не входил, никогда не горячился и не имел ни малейшего воображения. Все, что они узнавали о нем, складывалось в общую картину и усиливало их восхищение и уважение. Его любовь к спорту на открытом воздухе вызывала ощущение безопасности; разумеется, можно считать надежным человека, у которого два честолюбивых желания – стать премьер-министром и выиграть дерби (причем второе важнее первого). Его любили, потому что он был небрежен, неаккуратен, не хотел жить по хронометру, потому что совал в карман пиджака чрезвычайно важную депешу и потом обнаруживал ее, нераспечатанную, на ипподроме в Ньюмаркете несколько дней спустя. Его любили за то, что он терпеть не мог всякие сантименты. Окружающие были в восторге, узнав, что когда во время какой-то церемонии многоречивый оратор произнес: „Это был самый счастливый день моей жизни“, лорд Хартингтон вполголоса проворчал: „Самый счастливый день моей жизни был, когда мой хряк получил приз на ярмарке в Скиптоне“. Но особенно лорда Хартингтона любили за то, что он наводил скуку. До чего утешительно сознавать, что с лордом Хартингтоном можно быть полностью уверенным в одном: никогда, что бы ни случилось, он не проявит ни блеска, ни тонкости, ни чего-то неожиданного, страстного или глубокого. Слушая его тяжеловесные речи, где очевидные истины следовали одна за другой, люди чувствовали, что эта тягостная, бесконечная скука оправдывает и узаконивает их доверие».
Другой, даже лучший пример – книга «Елизавета и Эссекс», где представлен тонко обрисованный портрет королевы Елизаветы. Каждая фраза как будто повторяет часть предыдущей, словно движется неуверенной походкой – чтобы выразить противоречивую истину.
«Ей помогал не только ум, но и характер. И здесь тоже проявлялась смесь мужских черт и женственности. Уверенный шаг и гибкость в движениях, упорство и колебания: именно этого и требовали обстоятельства. В любой ситуации какой-то глубокий инстинкт мешал ей сделать окончательный выбор. А если это все-таки удавалось, она стремилась крайне резко возразить против своего решения, а потом еще более резко – против собственных возражений. Такова уж была ее натура: во время штиля держаться на поверхности моря неопределенности, а при ветре лихорадочно лавировать, бросаясь от одного борта к другому. Обладала ли она, как положено человеку действия, сильному человеку, умением выбирать свой путь и держаться его? Или терялась, безнадежно запутавшись в окружавших ее сетях, и почти неизбежно должна была погибнуть? Ее спасала женская сторона натуры. Только женщина могла быть такой бесстыдной перебежчицей, только женщина могла одним движением сердца, столь цельного и столь мало обремененного угрызениями совести, отбросить остатки не только постоянства, но и достоинства, чести, обычного приличия, лишь бы до конца избегать ужасающей необходимости принять окончательное решение. Впрочем, надо признать, что одной женской уклончивости тут недостаточно: чтобы не подчиниться постоянному давлению, нужна мужская смелость, мужская энергия. И этими качествами Елизавета тоже обладала, но тут они парадоксальным образом послужили лишь одному: придали силы, чтобы с неукротимым упорством повернуться спиной к принуждению».
Изящество нюансов, порой доходящее до вычурности, – таков стиль Стрейчи. Автор пробует разные подходы, набрасывает, стирает, накладывает одно на другое. Он преуспевает в описаниях неопределенности, сложности. Лучше всего ему удались портреты таких персонажей, как принц Альберт или Роберт Сесил, которых он может и должен писать серым по серому, или как Бэкон, «в котором смешивались и переплетались отстраненность философа, пыл гордеца, беспокойство невропата, нетерпение честолюбца, роскошная утонченность человека со вкусом, – все эти качества подчеркивали друг друга и придавали его тайному гению изысканность и блеск змеи». Или характеристика Гладстона, в чьем характере «энтузиазм, благородство и честолюбие были настолько нераздельно смешаны, что и самые яростные враги (а они никогда не отличались благодушием), и самые близкие друзья (а они никогда не отличались безразличием) могли одинаково правомерно обосновать и свои обвинения, и свои похвалы».
Размышления Стрейчи почти всегда заканчиваются не выводами, а вопросами. Его любимые слова – «subtle» (тонкий, неуловимый) и «perhaps» (может быть). Когда он заканчивает описание какого-нибудь персонажа, отчаявшись что-либо еще из него «вытянуть», то обычно чувствует сожаление и раскаяние. И добавляет последний параграф, который чаще всего начинается словами «and yet…» («и тем не менее…»). Так он искусно разрушает конструкцию, им самим только что терпеливо возведенную. Я уже упоминал Пруста. Действительно, Стрейчи близок Прусту своей приверженностью бесконечно малому в ряду страстей и характеров. С Прустом роднит его и качество стиля, редкого и утонченного, сочетающего непосредственность и строгость, небрежность и точность. Как Пруст, Стрейчи прежде всего большой поэт, то есть тот, кто может воссоздать живой мир с помощью новых образов. Я говорил о поэтической красоте, отличающей описание смерти королевы Виктории. Эта картина – словно строфа, завершающая поэму. Читая его, невольно вспоминаешь «Траурный марш на смерть Зигфрида» из «Гибели богов» Вагнера.
II. Искусство или наука
Итак, что нам известно о Стрейчи? Прекрасно пишущий историк, стремящийся преподнести историю в облачении всех прелестей стиля и поэтической композиции. Но прежде всего – что такое история? У Стрейчи нет никаких сомнений: он считает, что искусство. Но многие историки не согласны. Для них история – наука и ничем другим быть не может.
Во Франции этот спор оживил Поль Валери. «История, – пишет Валери, – самый опасный продукт из всех, что произвела химия интеллекта. Свойства истории хорошо известны. Она вызывает мечты, она опьяняет народы, вызывает у них ложные воспоминания, преувеличивает их реакции, не дает затянуться старым ранам, мешает спокойно отдыхать, доводит до мании величия или мании преследования, делает целые нации желчными, нестерпимыми и суетными».
«История указывает народам, как им себя вести, но на каком основании? Узнать это абсолютно невозможно. Историки Французской революции соглашаются друг с другом точно так же, как Дантон соглашался с Робеспьером, правда без таких тяжелых последствий, потому что историки, к счастью, не располагают гильотиной».
Разумеется, существуют исторические факты, достоверность которых признается всеми историками. Карла Великого короновали в 800 году, а битва при Мариньяно состоялась 15 сентября 1515 года. В нашем распоряжении имеются тексты договоров, приказов, отчетов национальных собраний. Да, но историк может
Подобно Полю Валери, Литтон Стрейчи решительно возражал против истории как науки:
«Тот факт, что вопрос, принадлежит ли история искусству, не только ставился, но и серьезно обсуждался, несомненно, одно из удивительных проявлений человеческого безумия. Чем иным она может быть? Ясно, что история – не собрание фактов, а рассказ о них. Факты прошлого, если их просто соединить, дают компиляцию. Безусловно, компиляция может быть полезна, но это не история – точно так же, как собранные вместе яйца, масло, салат и петрушка – еще не омлет».
И в другом месте:
«Какие качества необходимы историку? Несомненно, умение глубоко вникать в факты, умение их излагать и собственная точка зрения. Два последних связаны. Но нельзя сказать, что они неразделимы. Например, профессор Гардинер[293] умел вникать в факты и излагать, но у него не было своей точки зрения. В результате его книга о самом интересном периоде истории Англии напоминает огромную кучу опилок. Но не забудем, что собственная точка зрения вовсе не означает симпатии. Можно сказать, что скорее наоборот. Во всяком случае, весьма любопытно отметить, что многие историки были на ножах со своей темой. Образованный вольнодумец Гиббон потратил двадцать лет жизни на описание варваров и предрассудков. Мишле был романтиком и республиканцем, но его „История средневековой Франции“ и „История Французской революции“ куда ниже по уровню великолепного описания веков классицизма и абсолютизма».
Большинство историков не согласились бы и с мнением Валери, и с аналогичной позицией Стрейчи. Фюстель де Куланж[294], например, заявлял, что предвзятое отношение к документам лишает их изучение всякого смысла. Эрудитов прошлых веков он упрекал в том, что те искали в исторических текстах доказательства правомерности монархии, а Монтескье – в поисках доказательства необходимости свободы.
«Сторонники парламентского строя искренне верили, что в наших старинных документах содержится описание Национального собрания и вообще почти всей практики парламентаризма. Другие хотели найти сведения о происхождении современного суда присяжных. Французские эрудиты привносят в историю свой партийный дух; немцы – любовь к германской нации. И те и другие искажают истину. Обладатель предвзятого мнения плохо читает текст; он ищет в нем то, что подтверждает его убеждения, и отказывается видеть то, что их опровергает. Он якобы смотрит документы, но воспринимает лишь отображение собственных идей».
Далее Фюстель де Куланж словно бы заранее возражает Стрейчи:
«Многие думают, что для писателя уместно и полезно иметь предпочтения, основополагающие идеи и концепции. Это будто бы придает его творчеству больше жизненности и обаяния, словно соль, улучшающая вкус пресных фактов. Считать так – значит обманываться относительно самой сути истории. История – не искусство, а чистая наука. Возможно, что от этой научной истории исходит некая философия, но нужно, чтобы она исходила естественным путем, сама по себе, почти независимо от воли историка».
На это Стрейчи ответил бы (да, по существу, и отвечал, так как я ему показал эту цитату) примерно так:
а) Можно изучить огромное количество документов, но невозможно изучить их все, особенно если речь идет об отдаленном прошлом; при самом ответственном отношении к делу истина может ускользнуть от историка. Тем более что самое важное не всегда отражено в документах. Случаются переговоры, не оставляющие никаких следов и тем не менее совершающие переворот в истории.
б) Документы столь многочисленны и к тому же столь противоречивы, что историку волей-неволей приходится делать выбор, а выбор несовместим с объективностью, которую требовал Фюстель де Куланж.
в) Нельзя называть историю наукой, потому что наука отвечает определенным критериям. Занимающиеся наукой могут ставить опыты, проверять результаты и делать это сколько угодно раз. К истории это неприменимо. Историк, пусть самый сознательный и честный, не может считаться ученым в той же степени, как физик или астроном.
Противники этой точки зрения могут возразить, что с историей Нового времени дело обстоит иначе. Задокументировано почти все; если кому-то и случается ошибиться, обращаясь к документам, это все-таки менее серьезно, чем вообще их игнорировать. А если кто-то использует документы выборочно, он в любом случае должен применять традиционные методы историков.
Если мне будет позволено вмешаться в этот спор, я скажу, что не понимаю, почему, если истина установлена (в той слабой степени, в какой мы способны ее познать), самая основательная критика и самый серьезный метод мешают попыткам сделать из истории произведение искусства.
III. Три качества историка
Мы не собираемся выяснять, кто прав – Поль Валери с Литтоном Стрейчи или Фюстель де Куланж. Речь идет только о Стрейчи. Вспомним о трех качествах историка, как он их определял, и постараемся понять, в какой мере сам он ими обладал.
Первое качество – способность глубоко вникать в факты. Но что это за факты? Стрейчи собирает их множество. Для него важны детали. Разумеется, время от времени он позволяет себе нарисовать общую картину, изобразить какой-либо период, но прежде всего он внимательный читатель мемуаров. В них он ищет, казалось бы, незначительные, но истинные детали.
«Клио – одна из прославленных муз, но всем известно: наравне с сестрой Мельпоменой она обладает неприятным свойством – напыщенностью. Со своими корсетами, драпировками и важным видом она иногда бывает почти невыносима. Но к счастью, судьба внесла коррективы. Судьба постановила, что при торжественных выходах Клио будут сопровождать некие существа, бесенята, что бегают вокруг, хихикают, дразнятся, обезьянничают, угрожают задрать даме юбку и даже иногда тянут за манто, самым скандальным образом открывая ее нижнее белье. Это газетчики, любители писать письма, болтуны, мемуаристы и журналисты прошлого, страстно любящие обнажать ничтожество, скрываемое великими, и в то же время напоминать, что история говорит о случившемся в реальной жизни».
При создании чьей-то биографии или даже исторического труда необычайно увлекательно отправиться на охоту за живыми подробностями, которые можно найти в мемуарах и письмах. Иногда читаешь сотни страниц – и ничего, кроме общих и спорных мыслей, но вдруг за поворотом какой-то фразы возникает жизненный эпизод, и на нем внимательный читатель задерживает взгляд. Как радостно, например, узнать, что д’Орсе смеялся очень громко, приговаривая «Ха-ха!» и слишком крепко сжимая руку друга. Стрейчи – мастер деталей: он знает, что в детстве королева Виктория научилась у гувернантки делать маленькие картонные коробочки, украшенные золоченой бумагой и рисунками цветов; что перед отъездом из Германии принц Алберт угрюмо слушал оперу «Вольный стрелок», а перед смертью повторял слова из оперы: «Liebes Fraüchen, gutes Weibchen»[295]; что королева в ответ на рискованные шутки холодно говорила: «Нескромно!» Стрейчи показывает нам вечер в Виндзоре, общество за круглым столом, королевские альбомы гравюр, бесконечные шахматные партии принца с тремя приближенными дворянами. Стрейчи полагает, что история состоит скорее из таких эпизодов, чем из великих замыслов и обширных планов. «Международная конференция, – как-то сказал он мне, – это люди, у каждого свой характер, привычки, невралгии, здоровый или больной желудок. Если писать историю конференции, это будет не только анализ государственных интересов, но и обзор реакций разных характеров друг на друга». Писатель отнюдь не отрицал историческую правду, просто искал ее в бесконечно малом.
Больше всего Стрейчи любил превращать какую-нибудь одну деталь в символ. Например, он пишет о леди Эстер Стэнхоуп из знаменитого рода Питтов. Стрейчи особенно интересуют носы членов семьи. «У носа семейства Питт весьма любопытная история. Его эволюцию можно изучить на примере трех поколений. За великолепным крючковатым носом лорда Чатама, на изгибе которого рождались империи, последовал рвущийся вверх нос Уильяма Питта Младшего, упорный символ неукротимого высокомерия. Завершает эволюцию леди Эстер Стэнхоуп. Ее нос, хоть и стремится в высоту, теряет маскулинность. Костяк, представленный у деда и отца, исчез. Нос леди Эстер выражал ярое честолюбие, фантастическую гордыню, он презирал Землю, он поднимался ввысь к чему-то несказанному. Одним словом, это был целиком и полностью задранный нос». Этими словами начинается очерк о леди Эстер Стэнхоуп, и, как часто бывает у Стрейчи, тема вновь появляется в конце, когда речь идет о смерти героини. «Конец наступил в июне 1839 года. Слуги тут же растащили все, что имелось в доме, но какое дело было до этого леди Эстер? Она лежала на постели, большая, невероятная, со своим задранным носом».
Здесь история становится наполненной символами поэмой. Чудесно, но нельзя не признать, что для достижения подобного эффекта, возможно, пришлось пожертвовать чем-то более значительным. Возможно, эта карикатура приближает нас к истине, возможно, даже в чем-то превосходит, но это все же не истина. Конечно, бесенята, что, хихикая, бегают вокруг Клио и поднимают юбки достойной дамы, весьма забавные создания. Лучшие из мемуаристов и авторов писем доставляют нам живое эстетическое удовольствие. Но Фюстель де Куланж вполне справедливо сомневается в точности подобной реконструкции прошлого. Потому что мемуарист был субъективен, памфлетист записывал истории, где заведомо содержалась ложь, автор писем распространял сплетни. В ряде случаев, которые нам довелось изучить после Стрейчи, он проявил себя скорее большим художником, а не крупным историком. К генералу Гордону он был несправедлив. Его Дизраэли куда более смешон, чем в жизни, и не столь глубок. Его королева Виктория в последние годы правления далеко не так точна и сильна, как свидетельствуют ее письма. Скажем так: Стрейчи – собиратель фактов; можно восхищаться широтой его познаний и исследований, но тяга к насмешкам и чрезмерное пристрастие к эпиграммам иногда побуждают его жертвовать простотой и точностью ради увеселения публики.
Поговорим о манере повествования Литтона Стрейчи. Восхищает простота его тона и ужас перед красноречием. «Сломай риторике хребет!»[296] – эти слова Верлена могли бы стать девизом Стрейчи. Ему нравится, когда писатель лишь наводит на мысль. Стрейчи хвалит Стендаля за то, что тот никогда ни на чем не настаивает: «Может быть, лучшее свидетельство ума – способность к краткому изложению. Бейль[297] это умел. Сколько пассажей в его романах выглядят как искусно составленные резюме какого-то затерявшегося колоссального повествования». По отношению к красноречию Маколея и других общепризнанных английских историков Стрейчи безжалостен. «С Цицерона и до наших дней великий недостаток красноречия в том, что оно выплескивает на нас все. Приходится выслушивать даже самые известные и очевидные истины». Таким писателям Стрейчи рекомендует дозу Стендаля. Правда, Маколею это средство не поможет, его болезнь не поддается лечению. Бодрящие страницы «Пармской обители» на него бы не подействовали. Желая сказать, что генерал Фредерик Шомберг[298] похоронен в Вестминстерском аббатстве, Маколей считает необходимым выразить это так: «Именитый воитель покоится в досточтимом аббатстве, славном хранилище праха многих поколений принцев, героев и поэтов!» Ничего не поделаешь. И незначительная деталь – Шомберг похоронен вовсе не в Вестминстере, а в Дублине – уже не имеет особого значения по сравнению с безвкусицей стиля.
Помимо красноречия, Стрейчи ненавидит в исторических трудах морализаторство, например у Карлейля[299]. «Больше всего в нем раздражает это дурновкусие. Честное слово, бедному Людовику XV можно было позволить умереть без проповеди из Лондона. Но нет, как упустить такой случай! Проповедник вдохновенно произносит крайне высокопарную речь о предметах самых очевидных: о смертности и хрупкости коронованных лиц, о суетности удовольствий… Карлейль невероятно раздувает величие Кромвеля. И все портит, потому что хочет превратить своего персонажа в высокоморального героя, который нравится ему самому. В результате все смешано и спутано, а портрет основного персонажа разочаровывает».
Что касается Стрейчи, ему никак нельзя предъявить подобных упреков. Его тон восхищает простотой и непринужденностью. Вот как он пишет о детстве королевы Виктории:
«Нежная, привязчивая, она любила свою дорогую Лецен, и свою дорогую Теодору, и свою дорогую мадам де Спат. И свою дорогую маму… конечно, она любила и дорогую маму; это ведь был ее долг; но при этом – она не могла бы сказать почему – счастливее всего она чувствовала себя у дяди Леопольда в замке Клермон».
Эта непринужденная гибкость письменного слога, как будто точно повторяющего все извивы и колебания мысли, свойственна лучшим английским писателям нашего времени. Стрейчи, которого тут нужно признать мэтром, возможно, унаследовал эту черту у французов – Монтеня, Стендаля с его «Дневниками», Анатоля Франса («Литературная жизнь»), Жюля Леметра («Современники»).
«Не может быть изящного стиля без образов, – говаривал Пруст, – потому что лишь метафоры погружают дух в реальность». Стрейчи не боится оттенять рассказы об исторических личностях смелыми образами, сильно воздействующими на читателя. Вот он рассказывает о трудной судьбе кардинала Ньюмена: «Ему приходилось заставлять себя собирать пожертвования, писать статьи для „Студенческой газеты“, составлять планы медицинских лабораторий. Он был вынужден долгими месяцами ездить по самым отдаленным местам Ирландии в компании чудаковатых клириков и полудиких мелкопоместных дворян. Представьте себе чистокровного скакуна, тянущего фиакр».
О встрече Ньюмена с кардиналом Мэннингом:
«Это встреча голубки и орла; виден взмах крыльев, кто-то бросается на жертву, мелькает быстрый клюв, и беспощадные когти завершают дело».
А вот о жестоком отношении мисс Найтингейл к министру Сидни Герберту[300]:
«Она им завладела, она его поучала, формировала, всячески порабощала… Он не сопротивлялся, не хотел сопротивляться. Естественные склонности вели его в том же направлении, но эта страшная личность, двигаясь гигантскими шагами, безжалостно и неумолимо тащила его – куда? Ах! Зачем он только встретил мисс Найтингейл? Если лорда Пенмюра можно сравнить с бизоном, Сидни Герберт был оленем, изящным благородным животным, что обитает в лесу; однако лес оказался опасным. Легко представить себе: большие глаза, внезапно зачарованные кем-то обладающим кошачьей грацией и силой; тишина, затем тигрица вонзает когти в дрожащую плоть… и тогда!..»
О королеве Елизавете I:
«С неподвижным упорством старая курица высиживала английскую нацию, чьи трепещущие силы под ее крыльями все больше зрели и объединялись. Она не двигалась с места, но встопорщенные перья свидетельствовали о живой мощи».
Желая превратить историю в поэтическое произведение, Стрейчи и тут, словно Пруст, стремится, почти как в музыке, возвращаться к определенным темам, напоминает о них, смешивает и детализирует, берется за них снова и снова. В конце книги он выдвигает начальную тему, как порой композитор в финале оперы или симфонии. Процитирую восхитительный конец «Королевы Виктории», видения умирающей. Королеве представляются «леса Осборна весной, изобилие примул для лорда Биконсфильда, одежда и внушительная наружность лорда Палмерстона, и лицо Алберта под зеленой лампой, и первый олень, убитый Албертом в Балморале, и Алберт в своей синей с серебряным униформе, и барон, входящий в комнату, и лорд Мельбурн, прибывающий в Виндзор, а в это время на вязах гомонят вороны; и, на рассвете, архиепископ Кентерберийский на коленях перед ней; и крики индюка покойного короля; и мягкий голос дяди Леопольда, когда она еще жила в Клермоне, и Лецен с глобусом в руках, и перья со шляпы матери, опускающиеся ей на лицо, и старые часы отца в черепаховой коробке, и желтый ковер, и симпатичный, с узорами, летучий кисейный рукав, и газон Кенсингтона».
Считать ли это историей? Существует ли документ, спросил бы какой-нибудь Фюзель де Куланж, позволяющий узнать, что происходило в уме агонизирующей королевы Виктории? Ответить на это нечего. Допустим, что это не относится к истории, зато трогательно и прочувствованно.
Наконец мы подходим к проблеме точки зрения. «У каждого историка, – говорит Стрейчи, – должна быть своя точка зрения». У Стрейчи она есть. Он только внешне кажется безразличным. Он испытывает и яростную ненависть, и всепоглощающую любовь, но особенно ненависть. Пряча ненависть под легкой сетью насмешек, он лишь увеличивает ее наступательную силу. Стрейчи цитирует знаменитое выражение: «Я ничего не навязываю, я ничего не предлагаю, я излагаю». Но это, мягко скажем, не вполне соответствует истине. Он предлагает с помощью выбора того, о чем пишет; он навязывает с помощью выбора того, о чем умалчивает. «Выбирайте сами», – говорит нам фокусник, протягивая колоду карт, но до этого он старательно разложил их нужным образом, так что наш выбор предопределен.
Какова точка зрения Стрейчи? Ее оригинальность в том, что он привил к викторианской Англии идеи и тон француза XIX века. Историк Жак Эргон[301] (его перевод на французский «Знаменитых викторианцев» – шедевр вкуса и верности оригиналу) цитирует очень важный текст, объясняющий, почему Стрейчи сыграл для многих молодых англичан роль своего рода духовника:
Поделиться книгой: