Литературные портреты: Волшебники и маги

После войны, на которой он потерял сына, Киплинг живет вдали от каждодневной городской суеты, в усадьбе Бейтманс-хаус с прекрасным садом. Гости, посещавшие писателя в то время, находят его весьма энергичным. Взгляд под густыми бровями все такой же острый; голос остался молодым и бодрым. Я не знаю манеры разговора, которая яснее, чем речь Киплинга, сообщала бы собеседнику ощущение, что он присутствует при гениальном, иными словами, стихийном и достоверном выражении мыслей. Если в Англии на некоторое время молодежь как будто несколько отдалилась от его творчества, это ни в коем случае не обеспокоило Киплинга: по его мнению, каждое поколение должно найти свой способ чувствовать, свой подход к жизни. И сколь безмятежно писатель принимает частичное затмение своей славы, столь же равнодушно он, похоже, взирает на ее новый блеск.

II. Героическая концепция жизни

«Киплинг, – пишет Роберт Грейвс, – это литературный образ Британской империи…» Литературный образ Британской империи? Вот уж явно недостаточно, чтобы объяснить водоворот благородных чувств, в который творчество Киплинга ввергло такое множество молодых французов, едва появились первые переводы. «Ким», «Сталки», «Книга Джунглей» в то время сделались нашими любимыми книгами. В переписке Ривьера и Алена Фурнье[148] я обнаруживаю отголоски собственного восхищения и восторга моих лицейских однокашников. Ах, как же мало мы размышляли о британском империализме, зачитываясь книгами «Сновидец» или «Строители моста». В произведениях Киплинга мы искали не только дивное повествование, но прежде всего героическое представление о жизни.

Это представление не было ни исключительно британским, ни исключительно имперским. Киплинг показал, что оно одинаково как для римского чиновника в Галлии или Британии, так и для английского офицера, отрезанного от своих в Гималаях, или одинокого французского офицера в Атласских горах. Оно также не являлось исключительно военным или колониальным. Киплинг, какова бы ни была изображенная им среда, всегда обнаруживал постоянную и необходимую иерархию, каркас героического общества, которое формируется всякий раз, когда группе людей предстоит выполнить сложную задачу.

Превозмогая лень, зависть, страх, властолюбие и желание или хотя бы пряча эти страсти под маской молчания, герои побеждают хаос, который, не прояви они бдительность, привел бы все общество в состояние беспомощности. Когда герои выбиваются из сил, а порядок почти восстановлен, их сменяют великие управители. Эти «великие сахибы» сильны, осторожны и молчаливы. «Великие сахибы, обсуждая дела, используют очень мало слов, говоря между собой, и еще меньше, когда общаются с посторонними», – замечает один туземный мудрец. Благодаря умению и самообладанию государственные мужи некоторое время сохраняют созданные героями общества. Затем видимая прочность порядка внушает эгоистам и болтунам такую уверенность, что они выдвигаются в первые ряды. И тогда начинается правление бунтовщиков и жуиров, которые разрушают все общество, и цикл начинается сначала.

Киплинг изобразил три класса людей. Людей действия, героев-основателей – он узнал их совсем молодым, в Индии. «И горжусь я, оставляя труд и муку за спиной, что мужчины разделяли эту каторгу со мной»[149]. Человек действия присутствует во всем творчестве Киплинга, это он строит мосты, кормит голодных, командует гуркхскими стрелками[150], владеет хлопковыми плантациями. Его характер очень прост: для него не существует ни любви, ни семьи, пока не завершен каждодневный труд. Он никому не доверяет заменить себя, разве что другим людям действия: они моложе, но во всем подобны ему, и он относится к ним как к сыновьям, заставляя их работать как проклятых. Однако он не уступит никому другому чести принудить его к неустанному труду, который добровольно берет на себя сам.

Человек действия постоянно наталкивается на дикое сопротивление вселенной. Задумать мост, начертить его – труд относительно легкий; человек один на один с бумагой. Однако, начав строительство, приходится считаться с цепями, которые скользят, с блоками, которые ломаются, с рабочими, которые бунтуют, а главное – с яростью реки и с постоянно сопутствующим гневом богов. Ибо боги испытывают отвращение к победам людей; греки прекрасно это знали. Герой с безукоризненным равнодушием принимает подобные удары судьбы.

Умей принудить сердце, нервы, телоТебе служить, когда в твоей грудиУже давно все пусто, все сгорело.И только Воля говорит: «Иди!»Наполни смыслом каждое мгновенье,Часов и дней неумолимый бег, —Тогда весь мир ты примешь как владенье,Тогда, мой сын, ты будешь Человек![151]

Если народ – это такие люди, тогда из печальных стечений обстоятельств он умеет извлечь урок и поражение становится для него оружием, с помощью которого будут одержаны грядущие победы. Так, после сильнейшего удара по самолюбию, каковым стала для Англии Трансваальская война, Киплинг советует своей стране почерпнуть из самой этой боли силы для нового броска.

«Это было нашим заблуждением, нашим величайшим заблуждением – и теперь мы должны извлечь из него урок. У нас сорок миллионов причин для неудач, но оправдания нет ни единого. А потому чем больше мы будем работать и чем меньше болтать, тем большего добьемся. Мы получили великий урок – и благодаря ему еще можем стать великой страной»[152].

Герой служит не ради славы, не ради денег, а за честь служить. «Скотт служил восемь лет в ирригационном департаменте и получал восемьсот рупий в месяц при условии, что если он верно прослужит государству еще двадцать два года, то может выйти в отставку с пенсией рупий четыреста в месяц»[153]. Почти всегда, если герой на своей должности трудится хорошо и с пользой, в тот момент, когда он уже полагает, что всего добился, он узнает, что его сместили и другой пожнет все плоды, и в этом автор тоже видит прекрасную возможность проявить нравственную дисциплину.

Подобное общество героев, построенное практически по единому образцу, существовало всегда: в римском легионе и в англоиндийском полку, в учреждениях – например, на заводах. На самом верху находится Вождь, который имеет планы, руководит и приводит в движение, настоящий Вождь, ибо Киплинг не испытывает ни симпатии, ни снисхождения к тому, кто занимает положение незаслуженно. Ему нравится в «Поправке Тодса» демонстрировать нам неведение некоторых «советников» и то, как их может просветить ребенок. В книге «Пак с Волшебных холмов» он с удовольствием выводит Максима – всемогущего военачальника, вскоре он, может, даже станет императором Рима, однако ему запросто угрожает центурион. И он непримирим к волочащемуся за женами своих подчиненных апоплексическому полковнику. Но Киплинг столь суров к недостойному вождю, потому что знает цену вождю истинному.

Подле вождя – младший по званию. Он совершает героические поступки и уводит беседу в сторону, если кому-то вздумается заговорить о них. Именно он однажды сменит вождя, однако он никогда не думает об этом дне и будет потрясен, если кто-либо об этом упомянет. «Адъютанту дали новое назначение; и Коттар радовался за него, потому что он восхищался адъютантом и не мог представить себе, кто мог бы быть настолько значительным, чтобы занять его место; поэтому он чуть было не упал в обморок, когда эта мантия опустилась на его собственные плечи и полковник сказал ему несколько любезных слов, заставивших его покраснеть»[154].

На следующей ступени в армии мы обнаруживаем сержанта, на стройке – бригадира. По-своему он тоже вождь. Киплинг с большим почтением относится к сержанту. Когда Англия хочет сделать из фараона человека, она посылает к нему сержанта Имярек. «Не было ни Графа, ни Барона. / Был простой, обычный человек, / Что науку и тупице преподнес бы по крупице, – / Наш Сержант – / Сержант британский Имярек»[155]. Если вождь правит благодаря своим героическим достоинствам, младшему офицеру вменяются в обязанность уважение к дисциплине и отличная результативность.

И наконец, в последнем ряду народа героев (последнем по классификации, но не по ценности и значимости) идут бравый солдат и хороший рабочий. Это о них Киплинг написал одно из лучших своих стихотворений:

Дети Марии легко живут, к части они рождены благой.А Детям Марфы достался труд и сердце, которому чужд покой.И за то, что упреки Марфы грешны были пред Богом, пришедшим к ней.Детям Марии служить должны Дети ее до скончанья дней.Это на них во веки веков прокладка дорог в жару и в мороз.Это на них ход рычагов; это на них вращенье колес.Это на них всегда и везде погрузка, отправка вещей и душ,Доставка по суше и по воде Детей Марии в любую глушь.«Сдвинься», – горе они говорят. «Исчезни», – они говорят реке.И через скалы пути торят, и скалы покорствуют их руке.И холмы исчезают с лица земли, осушаются реки за пядью пядь.Чтоб Дети Марии потом могли в дороге спокойно и сладко спать.<…>Смерть сквозь перчатки им леденит пальцы, сплетающие провода.Алчно за ними она следит, подстерегает везде и всегда.А они на заре покидают жилье и входят в страшное стойло к ней.И дотемна укрощают ее, как, взяв на аркан, укрощают коней.Отдыха знать им вовек нельзя, Веры для них недоступен Храм.В недра земли их ведет стезя, свои алтари они строят там,Чтобы сочилась из скважин вода, чтобы, в землю назад уйдя,Снова поила она города, вместе с каждой каплей дождя.Они не твердят, что Господь сулит разбудить их пред тем, как гайки слетят,Они не бубнят, что Господь простит, брось они службу, когда хотят.И на давно обжитых путях и там, где еще не ступал человек,В труде и бденье – и только так Дети Марфы проводят век.Двигая камни, врубаясь в лес, чтоб сделать путь прямей и ровней,Ты видишь кровь – это значит: здесь прошел один из ее Детей.Он не принял мук ради Веры святой, не строил лестницу в небеса,Он просто исполнил свой долг простой, в общее дело свой вклад внеся.А Детям Марии чего желать? Они знают – ангелы их хранят.Они знают – им дана Благодать, на них Милосердья направлен взгляд.Они слышат Слово, сидят у ног и, зная, что Бог их благословил,Свое бремя взвалили на Бога, а Бог – на Детей Марфы его взвалил[156].

Когда сыны Марфы служат в армии, имя им – Томми Аткинс[157]:

«Эй, Томми, так тебя и сяк, ступай и не маячь!»Но: «Мистер Аткинс, просим Вас!» – когда зовет трубач.Когда зовет трубач, друзья, когда зовет трубач,Да, мистер Аткинс, просим Вас, когда зовет трубач![158]

А теперь, как положено во всякой системе мира, в произведениях Киплинга следует против Сил Добра выставить Силы Зла. Если Человек Действующий для Киплинга – это бог света, Ормузд, то Человек Говорящий – это Ариман, бог тьмы. Когда Человек Говорящий намеревается контролировать Человека Действующего, Киплинг становится жестоко-насмешливым. Мы чувствуем, как он ликует, когда член парламента Пейджет, утверждавший, что жара в Индии – это миф, испытывает на себе песчаные бури, печеночные колики и со слезами говорит о своем home[159]:

В июле, в обморок упав,Сознался Пейджет, что не прав,Что тем, кто едет в этот ад,Удвоить надо бы оклад!…Уехал Пейджет. Я готовПринять и прочих болтунов,А жизнь внушила бы им тут:Они себе и людям врут!О, Индия, страна чудес:Умнеют даже лорды здесь!Дай, Господи, парламент тотМне под команду хоть на год![160]

Тема Пейджета вновь возникает в истории «Маленькие хитрости». Здесь мы видим, как некоторые люди действия, управляя провинцией и предаваясь своему любимому спорту – охоте на лис, смогли близко узнать коренных жителей долины Нила; они стали наблюдать за ирригационными каналами и плотинами и в конце концов озаботились их содержанием в исправности. Тут появляется Человек Говорящий, разумеется не способный понять столь неделовой подход. Он вмешивается во имя великих принципов, чтобы прекратить это безобразие, и становится всеобщим посмешищем.

Политика Киплинга – политика самоотречения и аристократизма. Улей процветает, пока пчелы работают, соблюдают закон и кормят королеву. И он пропал, если молодые пчелы принимаются подвергать правила сомнению, прислушиваться к моли, которая твердит о необходимости «лелеять своих товарищей по труду». Киплинг совершенно не склонен к сентиментальности. Закон улья гласит: для того чтобы не дать проникнуть в него бабочке «мертвая голова», следует возводить восковые перегородки, но молодые пчелы-реформаторы смеются над этими страхами:

«– Что за глупости, – сказала пчелка-однодневка. – Во-первых, я никогда не слышала, чтобы Мертвая Голова входила в улей. Люди так не делают. Поверьте Мертвой Голове, и она будет доверять вам. Строительство восковых перегородок указывает на отсутствие доверия. Именно об этом говорит наша дорогая сестра в сером.

– Вот именно, – сказала моль, – в перегородках нет ничего английского, они не более чем провокация и влекут за собой лишь бессмысленные потери воска, столь необходимого для более возвышенных и более практичных целей. Если бы мне было дозволено преподать здесь небольшой урок толерантности, естественной доброты по отношению к этой старинной страшилке, которую вы называете Мертвой Головой, жизнь моя была бы прожита не зря»[161].

Улей, где допускаются такие дискуссии, однажды будет окурен пасечником, а его пчелы позорно погибнут; и действующие подобным образом народы будут наказаны Богом Сражений.

Из-за того что Киплинг воспевал достоинства дисциплины и самоотречения, многие либеральные критики сочли его позицию враждебной идее свободы. Это неверно. Он полагал, что свобода – это не анархия, а напротив, она в высшей степени зависит от соблюдения закона. Человек, по мнению Киплинга, ценой определенных жертв может стать благородным и цивилизованным существом, но в естественном состоянии это жестокое и опасное животное, подверженное таким слабостям, как страх и безумие. Выстроенный Киплингом образ человеческого мира довольно близок библейскому: «Земля дрожит от гнева, и темен океан… От гордости и мести, и низкого пути, от бегства с поля чести незримо защити…»[162] Даже те его герои, которые являют нам образец самообладания, добились этого только благодаря победе над собой. Но где-то в глубине таится опасный зверь.

«Из Человека, будь то англичанин или индус, необходимо изгнать дикаря: он пробуждает и приводит в движение сильные глубинные жизненно важные инстинкты, которые привлекают его своей мощью, потому что они напрягают и потрясают всякую личность, так что из нее брызжет вся содержащаяся в ней энергия… Одна и та же убийственная ревность застилает красной пеленой глаза афридиев[163] и уроженцев Йоркшира. Лежа с двумя товарищами в траве на отроге Гималаев и подстерегая человека в ожидании момента, когда можно будет выстрелить, рядовой Леройд[164] рассказывает им историю своей первой любви. Ему вспоминается лицо соперника, которого однажды захотелось убить в угольной шахте в Ланкашире, и его вновь охватывает жажда убийства. Речь становится взволнованной, прерывистой, затрудненной; он начинает заикаться; глаза вылезают из орбит и смотрят в одну точку; он погружается в кровавое видение; в этот момент он оскаливается, „его губы приподнимаются над желтыми зубами, и на его налитое кровью, побагровевшее лицо становится неприятно смотреть“»[165].

А посему необходимо, чтобы Закон и соблюдение Закона упорядочили бы этот порочный хаос.

Даже в джунглях есть закон, который соблюдают животные. Когда под влиянием злобного тигра стая волков перестает слушаться старого вожака Акелу, удача тотчас покидает клан, лишившийся предводителя. Кто-то из волков охромел, попав в капкан, кто-то волочит лапу, перебитую ружейным выстрелом, кто-то запаршивел, потому что съел какую-то мерзость. И когда Маугли приносит им полосатую тигриную шкуру, один из них завывает: «Будь нашим вожаком, о детеныш! Нам опротивело беззаконие, и мы хотим снова стать Свободным Народом».

Только закон и повиновение превращают хаос в порядок. Киплинг описывает финал парада в Индии, и движение этого множества людей представляется ему символом устрашающей мощи народных масс – мощи, которая благодаря дисциплине преобразуется в красоту:

«Движение войск прекратилось; почва успокоилась; вся линия войск салютовала; тридцать оркестров заиграли сразу. Наступил конец парада, и войска под дождем направились к своим лагерям.

И я услышал, как старый, седой, длинноволосый начальник племени из Центральной Азии, приехавший вместе с эмиром, задавал вопросы одному туземному офицеру:

– Скажите, – спросил он, – как могли сделать эту удивительную вещь?

Офицер ответил:

– Было дано приказание, его выполнили.

– Да разве животные так же умны, как люди? – продолжал спрашивать азиат.

– Они слушаются, как люди. Мул, лошадь, слон или вол, каждый повинуется своему погонщику; погонщик – сержанту; сержант – поручику; поручик – капитану; капитан – майору; майор – полковнику; полковник – бригадиру, командующему тремя полками; бригадир – генералу, который склоняется перед приказаниями вице-короля, а вице-король – слуга императрицы. Вот как делается у нас.

– Хорошо, если бы так было и в Афганистане, – сказал старик, – ведь там мы подчиняемся только нашей собственной воле.

– Вот потому-то, – заметил офицер туземцу, покручивая свой ус, – вашему эмиру, которого вы не слушаетесь, приходится являться к нам и получать приказания от нашего вице-короля»[166].

Тут мы улавливаем очень простую и очень ясную мысль Киплинга. Тем, кто не способен сам выбрать себе вождя, придется покориться чужим вождям. «Свобода, – говорит Аристотель, – это умение подчинять и подчиняться». Народы, не соглашающиеся подчиняться, утратят также и право подчинять. Итак, повторим еще раз: Киплинг не враждебен свободе; он всего лишь излагает неукоснительные и неизбежные ее условия. Этот Закон с прописной буквы, о котором он так часто говорит, является для него естественным плодом тысячелетней человеческой мудрости. Она не могла бы появиться из болтовни собраний или голосований толпы. Она есть. И может быть преобразована лишь мудрецами, которые способны документально зафиксировать существующий закон.

Сама идея голосования неоднократно подвергалась нападкам Киплинга. Где-то он говорит о том, что существуют два метода правления: считать головы или рубить их. Читатель порой задумывается, уж не склоняется ли Киплинг естественным образом ко второму. О всеобщем голосовании он сочинил жестокий рассказ «Как голосованием признали землю плоской»[167] – поразительное предвидение, где он описал человечество, которым наконец управляет здравомыслящий, объективный скрытый совет, и вдруг один американский город восстает, решив, что ему хотят вернуть право голосования.

Но если Киплинг не испытывает особого почтения к массовому избирателю, то к человеку из народа он относится с уважением. Он с удовольствием рассказывает о семействе фермера Хобдена, которое из поколения в поколение вот уже больше тысячи лет владеет одним и тем же участком земли и обрабатывает его. Римлянин, нормандец, сакс – сеньор былых времен и нынешний финансист могли думать, что покупают ферму. Тогда как на самом деле все они подчинились непрерывающемуся роду Хобденов. Ибо только тот способен сохранить то, что имеет, кто трудится и кто достоин того, чем распоряжается.

Вот вам Джунглей Закон – и Он незыблем, как небосвод.Волк живет, покуда Его блюдет; Волк, нарушив Закон, умрет.Как лиана сплетен, вьется Закон, в обе стороны вырастая:Сила Стаи в том, что живет Волком, сила Волка – родная Стая[168].

III. Женщина в героическом обществе

Разумеется, герои в этом, напоминающем рыцарский, мире Киплинга имеют рыцарское представление о женщине и о любви. В момент действия настоящему герою следует быть чистым. Этот Парсифаль из Индийской гражданской службы[169] бережет себя для некой недоступной юной девы, которая ждет его в Англии. Он man’s man[170] – верный своему долгу, полку, дружбе.

В новелле «Человек, который хотел стать королем» двое искателей приключений задумали завоевать королевство в Гималаях и заключили между собой договор, который гласил: «1) Я и вы решим это дело вместе, то есть будем королями Кафиристана. 2) Ни вы, ни я, пока не решится это дело, не взглянем ни на напитки, ни на какую белую или темную женщину, потому что сношения с первыми и вторыми – опасны. 3) Обещаем вести себя с благоразумием и достоинством, и если один из нас очутится в затруднительном положении, другой будет при нем»[171]. И когда лучший из них двоих преступил клятву, когда он предпринял попытку завоевать женщину, их предприятие рухнуло. «В Библии сказано, что короли не должны расточать свою силу на женщин, в особенности если они добыли себе невозделанное царство»[172].

Зачастую кажется, будто герои Киплинга смотрят на женщину как некоторые первобытные племена, видящие в ней колдунью, средоточие могучих и опасных сил:

Сердце робкое мужское разрывается, тоскуя:Богоданную Супругу не заменишь на другую!Подтвердят мужья и люди из охотничьего кругаТо, что всякая Супруга злее всякого Супруга![173]

Даже лучшая из женщин опасна, поскольку пробуждает целую бурю чувств. Капитан Гэдсбай слыл самым отважным офицером розовых гусар, пока не женился. Супруга любит его; у нее и в мыслях нет препятствовать ему в службе; однако, сама того не желая, она является помехой. Гэдсбай испытывает тревожные смешанные чувства: страх потерять ее и желание жить для их ребенка входят в конфликт с действием, делая человека бессильным.

«Кап. М. У вас неимоверно серьезное лицо. Что-нибудь неладно?

Кап. Г. Как сказать. Я думаю, Джек, вы не слишком строго осудите меня. Отойдемте еще. Дело в том, что я решил… по крайней мере, серьезно думаю… бросить службу.

Кап. М. Что-о-о?..

Кап. Г. Не кричите. Я собираюсь подать в отставку.

Кап. М. Вы? Вы сумасшедший человек!

Кап. Г. Нет, только женатый.

Кап. М. Послушайте, что же это значит? Вы же не хотите бросить нас? Не можете! Разве лучший эскадрон лучшего полка лучшей кавалерии в мире недостаточно хорош для вас?

Кап. Г. (кивнув головой через плечо). По-видимому, ей нехорошо живется в этой забытой богом стране; кроме того, следует думать о ребенке и тому подобных вещах, знаете.

Кап. М. Разве она говорит, что не любит Индии?

Кап. Г. Хуже всего, что она не сознается в этом из боязни расстаться со мной.

Кап. М. А зачем созданы горы?

Кап. Г. Во всяком случае – не для моей жены.

Кап. М. Вы что-то очень уж мудрите, Гедди… и от этого вам навряд ли будет лучше.

Кап. Г. Не в том дело. Ей нужна Англия, и ребенку там будет лучше. Я брошу службу. Вы не понимаете…

Кап. М. (горячо). Вот что я понимаю: скоро придется объезжать тридцать семь новых лошадей, обучить партию диких рекрутов, которые принесут больше забот, чем лошади, устроить лагерь для холодной погоды, разместиться на новых позициях, ожидать вторжения русских, и вы, лучший из нас, отказываетесь от всего этого? Подумайте немного, Гедди. Вы этого не сделаете.

Кап. Г. Черт возьми, я полагаю, у человека есть обязанности перед семьей?

Кап. М. (в сторону). Не могу себе представить, чтобы какая-нибудь женщина стала между мной и полком. (Вслух.) Не могу сказать. Очень вероятно, я поступил бы не лучше вашего. Мне грустно за вас, страшно грустно, но, если вы так чувствуете, вы поступаете благоразумно.

Кап. Г. Да? Надеюсь. (Шепотом.) Джек, задумав жениться, хорошенько проверьте себя. Я неблагодарный мошенник, но женитьба, даже такая удачная женитьба, как моя, мешает человеку работать, делает бессильной его руку, управляющую саблей и… о боже… отправляет в ад его понятия о долге. Иногда, хотя она так добра и мила, иногда я жалею, что не остался свободным…»[174]

Так же как женщина убивает человека действия, она убивает человека творческого. В рассказе «Самая удивительная повесть в мире» молодой банковский служащий по имени Чарли, большой писатель, не осознающий своего таланта, воссоздает историю пиратов тысячелетней давности. Словно вспоминая свою предыдущую жизнь, он без труда сочиняет превосходные морские стихи и песни до тех пор, пока однажды не показывает своему другу фотографию девушки «с кудрявой головкой и глупенькой беспечной мордочкой. – Ну разве она не восхитительна?.. Я ничего не знал, ни о чем не думал: это было как удар грома»[175]. В этот момент Чарли познал любовь к женщине, чувство, которое размывает воспоминания, так что самая удивительная повесть в мире никогда не будет написана.

В романе «Свет погас», как только Дик проклинает искусство и теряет интерес к своей работе, друзья тотчас делают вывод, что он совершает глупости из-за женщины: «Из-за нее он зря потратит время. Он женится на ней и растеряет свой талант. Он станет уважаемым мужем, порядочным человеком».

По отношению к куртизанке Киплинг проявляет всю снисходительность индийцев. Она необходима; она представляет собой часть извечной структуры человеческих сообществ.

«Лалан – представительница самой древней в мире профессии. Лилит была ее прапрапрабабушкой, а это, как известно, было еще до дней Евы. На Западе люди оскорбительно отзываются о профессии Лалан, сочиняют о ней трактаты и раздают их молодым людям в целях сохранения нравственности. На Востоке, где профессия эта наследственная и переходит от матери к дочери, никто не пишет трактатов и не обращает на нее внимания, и это – явное доказательство того, что Восток не способен устраивать свои собственные дела»[176].

Однако если он принимает куртизанку, имеющую собственную профессиональную гордость, то, будучи мужчиной, совершенно по-рыцарски испытывает ужас перед неверностью замужней женщины. В юности, живя в Индии, Киплинг наблюдал и описал странную роль, которую может играть Далила в мужском обществе. Он понял тайную причину, по которой Потифар Габбинз, несмотря на очевидный недостаток таланта, «стоит у верхушки древа»[177], и почему, благодаря прекрасной Корнелии, которая «тонкой слыла музыкантшей (Талия – как у слона!)», имеющий сильный тенор Артаксеркс Дженкинз – теперь «Сила и Власть»[178] в государстве. В Симле Киплинг видел слегка перезрелых женщин, которые, изменяя с молодыми офицерами своим мужьям, склоняют юношей изменить служебному долгу. Этих дам он презирал. Он наблюдал сражения женщин и замечал те невидимые и смертельные раны, которые они наносят друг другу.

«Миссис Хоксби[179] было достаточно обменяться со своей соперницей всего одним взглядом, чтобы понять: между ними идет война, настоящая война; и она вздрогнула, заметив, что шансы у них неравные, потому что она „продвинула“ своего любовника совсем немного дальше, чем следовало бы, и тот начал об этом догадываться».

Только вот Киплинг испытывает такое почтение к профессионалу, хорошо делающему свое дело, что его уважение распространяется и на Селимену[180], которая отменно справляется со своим ремеслом кокетки. Стоит ему заговорить о Симле, его фавориткой становится ужасная миссис Хоксби; он боится ее и ее колдовских чар и при этом восхищается ею. Когда ей хочется вырвать только что прибывшего в Индию зеленого юнца из когтей миссис Ривир, другой ловкой и опасной дамы, и вернуть это дитя его английской невесте, миссис Хоксби действует как благородная дама, со всем женским искусством, и, наблюдая за этим поединком, Киплинг в душе радуется[181].

«В начале августа миссис Хоксби поняла, что пора вмешаться.

Человек, который много ездит верхом, точно знает, как поведет себя лошадь в тот момент, когда он ее оседлает.

Точно так же женщина, столь же опытная, как миссис Хоксби, точно знает, как очень молодой мужчина будет вести себя при определенных обстоятельствах, особенно когда он влюбился в женщину вроде миссис Ривер.

Она сказала себе, что рано или поздно бедный Плафлз расторгнет эту помолвку, просто чтобы доставить удовольствие миссис Ривер, и в качестве награды она будет держать его у своих ног до тех пор, пока это ей будет доставлять удовольствие. Она сказала, что знакома с симптомами подобного поведения. Кто же, кроме нее, мог их знать?

Поэтому она отправилась в кампанию, чтобы отбить Плафлза с помощью вражеского оружия. Эта борьба длилась семь недель. Мы назвали это семинедельной войной, и война за землю дюйм за дюймом шла с обеих сторон.

Подробный отчет может заполнить весь том, но он не будет полным. Любой, кто знаком с этими вопросами, может самостоятельно восполнить пробелы.

Это было великолепное сражение, другого такого не будет, пока развевается английский флаг, а ценой победы стал Плафлз»[182].

Впрочем, женщины тоже страдают в любовных баталиях, и Киплинг не остается бесчувственным к их мучениям. Он написал прекрасное стихотворение «Mary, pity women» – плач женщины, которую ее возлюбленный, моряк, оставляет с ребенком:

Та, что жизнь дала мне, та, что воспитала(Пожалей нас, Дева!), раньше нас все знала.Спать отправь надежду, разбуди кручину.(Пожалей нас, Дева!) Море ждет мужчину![183]

На аналогичную тему написан сильный и горький рассказ «Любовь-женщин». А исполненный боли диалог героини и героя, строящих планы побега, из рассказа «Холм иллюзий» не уступит некоторым сценам «Анны Карениной». Только вот, прекрасно понимая женщин и жалея их, Киплинг, похоже, постоянно помнит, что он – режиссер героического общества; он и не может позволить, чтобы это общество было разрушено из-за каприза, страданий или ревности, и только для подруги героя в нем уготовано законное место.

Ибо, разумеется, в рыцарском обществе, как во времена средневековых эпических поэм[184], для восхитительных женщин уготовано свое место. Мы встречаем прежде всего жену капитана Вильяма, которая помогает победить голод; ей нравится слушать, как мужчины рассказывают о своей работе, а поэзия (и поэт Киплинг ликует) вызывает у нее головную боль. Когда Вильям обручается, она беседует со своим будущим спутником жизни о плотинах, каналах, орошении, о детях, которых следует спасти, и о голоде в восьми дистриктах. «И теперь любовь беспрепятственно царит в лагере средь бела дня».

А поскольку жена есть у вождя, у солдата тоже должна быть супруга – женщина уверенная, основательная, которая умеет ждать, готовить пищу, перевязывать раненых: «…теперь, если тебе предстоит жениться, выбирай старую, потому что красота бесполезна, если твой ужин остыл».

У Киплинга мы не найдем никаких духовных и чувственных амазонок, которые встречаются у Уэллса или Хаксли. У него женщина – или опасная и таинственная колдунья, или боевой товарищ, сильная женщина Писания. И совершенно очевидно, что в героическом усилии, требующем от мужчины всего его мужества, будь то усилие человека действия или человека государственного, женщина, которая не умеет быть боевым товарищем, очень скоро становится злым гением. Хоть это и жестокая мысль, но верная.

IV. Художник в героическом обществе

Какое же место в своем героическом мире отводит этот художник – художникам? В каждом писателе, которому нравится изображать человека действия, есть полный сожалений, неудовлетворенный человек действия. Именно поэтому такой писатель в своих произведениях ставит человека действия над художником. Это в полной мере относится к Киплингу. В рассказе «Конференция представителей власти» он выводит знаменитого писателя Евстахия Кливера, с восторгом и восхищением принятого молодыми англоиндийскими офицерами. Капитаны и лейтенанты признательны ему за поразительную точность, с какой он описал их работу и их страну. Преклоняющийся перед героями Евстахий Кливер тронут их восхищением, однако, наслушавшись разговоров этих мальчишек, которые – все до единого – уже управляли, командовали и убивали, он надолго умолкает, прежде чем снова заговорить:

«– Я не могу понять этого. Зачем вам нужно было видеть и проделывать все эти вещи, когда у вас еще не прорезались зубы мудрости?

– Я не знаю, – сказал Инфант, как бы оправдываясь, – я не много видел, одни только бирманские джунгли.

– А мертвых людей, а войну, а представителей власти, а ответственность власти? – сказал Кливер тихим голосом. – К тридцати годам для вас не останется никаких новых ощущений, если вы будете так быстро жить, как жили до сих пор. Но я бы хотел послушать еще рассказы, много рассказов! <…>

Все еще помня недавнюю обиду, я коротко сказал ему:

– Благодаря небу в нашей стране найдется тысяч десять театров не хуже этого.

На это он отвечал мне какой-то цитатой, суть которой была в том, что хотя опера представляла великолепное зрелище, но я могу быть уверенным, что очень немногие губы складывались бы для пения, если бы могли найти удовлетворение в поцелуях. Из чего я сделал заключение, что Евстахий Кливер, декоратор и колорист в словах, богохульствовал, говоря о своем собственном искусстве, и очень будет жалеть об этом на следующее утро»[185].

Человека же, которому не пришлось ни страдать, ни творить и который живет только книгами, Киплинг в стихотворении, напоминающем Дантову песнь, предоставляет его собственной жалкой участи:

Томлинсон умер на Беркли-сквер.Тут же в апартаментыНагрянул – ух! – расторопный Духи – хвать за вихры клиента.Хвать за вихры и в иные мирыего потащил поспешно.И Млечный Путь, как брод под дождем,во тьме зашумел кромешной.Потом, как муха, пропел он глухо,ослаб и пропал для слуха,И вот уже Петр встречает у ВратТомлинсона и Духа.«Ответствуй, Томлинсон, – молвил Петр,ответствуй громко и чинно,Что доброго сделал ты для людей,пока не пришла кончина?На крохотной, одинокой Землекакое ты сделал дело?»Тут голая Томлинсона душа,как кость под дождем, побелела.<…>И Ветер, дующий меж Миров,пронзил его, словно шилом,И Томлинсон начал рассказ о том,что доброго в жизни свершил он.<…>«О князе московском я в книге прочел,я слышал о нем к тому же,Я думал о князе, как всякий другой, —не лучше и не хуже».«Дай нам пройти, не стой на пути», —души сказали страдальцу.Во гневе и скуке апостол Петрключи завертел на пальце.«Ты думал, считал, читал, почитал, —апостол промолвил зычно, —Заклинаю телом бывшим твоим:скажи, что ты сделал лично?»И Томлинсон глянул назад и вперед:позади без конца и краяЗияла Тьма – впереди негосияли Ворота Рая.«Я чувствовал, – молвил он, – я угадал,я слышал новость, что нектоПисал о том, что некто писало каком-то норвежском субъекте».«Ты чувствовал, ты угадал, – добро!У Врат не стой на дороге:Для праздношатаек и болтуновместа меж звезд – немного.Взяв напрокат то, что молвил твой брат,сосед и священник местный,От Бога наград дождешься навряд:Ему-то ведь все известно!Так что путь держи ко Владыке Лжии Зла, торопись, не мешкай,И… средь Адских Сфер вера Беркли-скверда будет тебе поддержкой!»

Затем Томлинсон летит вниз от звезды к звезде к воротам ада и надеется попасть хотя бы туда. Но сатана, похоже, не хочет его впустить, поскольку, даже чтобы попасть в ад, необходимо действовать. Человек бездействующий попросту не существует.