Литературные портреты: Волшебники и маги

Человек-который-курит. Вы бы передохнули.

Студент. Да, надо бы. (Человек-который-курит листает книгу.) Пальмовый вор… Краб-паук… Краб-большеглаз…

Студент. Вы увлекаетесь крабами?

Человек-который-курит. О! Ничего о них не знаю.

Студент. Это ребята симпатичные, комичные и нервные. Поизучайте их. Они удивительные.

Человек-который-курит (рассеянно). Меня интересуют другие животные.

Студент (с интересом). Какие другие?

Человек-который-курит. Покрупнее краба. Но может быть, они и не слишком отличаются друг от друга.

Студент (с интересом и весело). А! Так вы лобстеров изучаете?

Человек-который-курит. Нет, не лобстеров. (Закрывает книгу.) Вы же ученый человек, и вам никогда не приходила в голову мысль, что, может быть… в общем, достаточно просто наблюдать за людьми?

Студент (как будто делая открытие). Нет… Нет… Не скажу, что меня посещали такие мысли. (Садится.) Мужчины и женщины. (Оглядывается, как будто видит их в первый раз.) Прежде всего предполагаю, что, если задуматься, они, как и крабы, существа странные.

Человек-который-курит. Странные, как крабы, и занимаются странными делами.

Студент. Но знаете, я ведь так никогда не думал. Нет. Не удивительно ли? Никогда не задумывался.

Человек-который-курит. Вот, может быть, сейчас и займетесь этим. Время у вас есть, и сад этот тоже…

Слева на сцену выходит поэт. На вид ему лет тридцать девять. Высокий, костлявый. Напряжен, чем-то возбужден, недоволен. В руке держит лист бумаги. Перечитывает строфу. Бредет рассеянно, бормоча стихи, потом останавливается, чтобы внести исправление.

Студент (оглядываясь). Этот сад…

Человек-который-курит (поэту). Всё, как вижу, трудитесь?

Поэт (поднимая голову). Да, строфы вот… С ума меня сведут.

Человек-который-курит. А вы бы отвлеклись немного. Прогуляйтесь вокруг озера. Как знать. Может, лебеди, утки, пеликаны, что-нибудь еще… Посмо́трите на них и вдохновитесь.

Поэт (с чуть просветлевшим лицом). Я думаю… Возможно. Да, это мысль. Большое спасибо. Пойду. (Рассеянно идет влево.)

Студент (поворачиваясь к Человеку-который-курит, заинтригованно). Что это с ним?

Человек-который-курит (показывая лежащую на скамье книгу). Он сейчас сочиняет новую Песнь Радости.

Студент. Что-что он сейчас делает?

Человек-который-курит. Вот его книга. Он тут буквально только что сидел. Держите. (Листает книгу студента.) А что, если нам поменяться нашим объектом исследования? На час? Что скажете? Вы мне крабов, а я вам…

Студент (очень возбужденно). Чудесная мысль, верно? Что я обнаружу? Какой гигантский краб тут водится?

Слева выходит богатая дама. За ней следует служанка. Богатой даме на вид лет пятьдесят. Она высокая и толстая. Одета богата и безвкусно. Страдает ревматизмом. Служанке лет девятнадцать. Крепкая, порывистая. Грубоватая, но лицо умное. Несет подушечку, табуретку, шарф и маленькую шелковую сумочку. Богатая дама проходит полсцены, служанка замечает скамейку и зовет даму.

Служанка. Мадам, тут скамейка…

Студент поднимается, встает за скамейкой и наблюдает.

Богатая дама (медленно поворачивая голову на одеревеневшей шее). Да.

Служанка быстро подходит к скамье, расстилает на ней большой шелковый платок, прислоняет к спинке скамьи подушечку. Богатая дама садится, опирается спиной о подушку.

Богатая дама (очень медленно, очень четко, очень устало). Слишком высоко.

Служанка (поправляя подушечку). Прошу прощения, мадам.

Богатая дама (снова вертясь). Слишком низко.

Служанка (смиренно). Мадам… (Поправляет подушечку.) А сейчас?

Богатая дама (опять вертится). Хорошо.

Служанка (доставая из сумки веер). Ваш веер, мадам. (Протягивает. Поправляет под ногами табуретку. Выпрямляется и идет вправо.)

Богатая дама (повышая голос). А свисток?

Служанка (подавая маленький свисток на ленточке). Прошу прощения, мадам. (Уходит вправо. Едва она исчезает, как богатая дама свистит в свисток, коротко и резко. Служанка бегом возвращается.) Мадам?

Богатая дама (бросая взгляд себе на ноги). Неровно.

Служанка (еле сдерживаясь, пододвигает табурет ровно под ноги богатой дамы). Вот, мадам.

Богатая дама. Хорошо.

Служанка снова уходит.

Человек-который-курит. У вас очень услужливая служанка, не так ли?

Богатая дама (удивлена, что кто-то думает, что она может завязать разговор с незнакомцем). Да, надежная. (Снова свистит. Служанка прибегает.) Шарф…

Служанка (тщательно кутает богатую даму). Мадам…

Богатая дама (раздражаясь). Нет-нет!

Служанка. Слишком высоко?

Богатая дама (решая быть спокойной). Оберните.

Служанка (в изумлении). Обернуть?

Богатая дама. Да, оберните.

Служанка. Мадам…

Богатая дама. Честертон, я вам двадцать раз на дню, тридцать раз на дню напоминаю, что… (Указывая себе на шею.) Сквозняки.

Служанка (поняв наконец, что от нее требуется. Смиренно соглашается с собственной глупостью). Прошу прощения, мадам. (Оборачивает шарф вокруг шеи своей хозяйки.)

Богатая дама. Хорошо.

Служанка снова уходит.

Студент (который с увлечением наблюдал за сценой, заинтересован, заинтригован, почти охвачен энтузиазмом). Ну что, вы соорудили себе отличную норку, да?

Богатая дама пристально на него смотрит. Из-за болей в шее она повернулась к нему всем корпусом.

Безусловно, я должен объясниться. Да. Вы, вероятно, находите странным то, что я торчу здесь и наблюдаю за вами. Но только подумайте, я… В общем… Я читал про крабов.

Она удивляется еще больше и наставляет на него лорнет.

Но мой присутствующий здесь друг сказал мне, что человеческие существа, хотя они, естественно, намного крупнее крабов…

Богатая дама (в изумлении). Что?

Студент (почтительно улыбаясь). Вы только не подумайте, что я на что-то намекаю. Я просто хочу сказать, что… видите ли… как студент, изучающий естественные науки…

Она свистит, одновременно поднимается со скамьи, не сводя изумленного взгляда со студента, ничего не говоря, но негодуя. Она всем корпусом повернута и нему и таким образом идет вправо. Он следует за ней, в отчаянии оттого, что ее оскорбил.

Но я, естественно, не хочу сказать, что вы похожи на краба. Нет, ни в коей мере. Просто… Поскольку я тут искал какую-нибудь человеческую особь…

Та уже ушла со сцены, по-прежнему передвигаясь боком. Прибежавшая по свистку служанка забирает табурет, подушечку, платок.

Человек-который-курит (поднимается и смеется). Если вы будете так неуклюже топтаться в воде, ваши крабы все разбегутся»[124].

* * *

Вероятно, теперь современная британская мысль становится вам более ясна. Вначале – отсутствие морали, концепция материального мира как мира фатальности и отчаяния. Затем – трагичность такого положения дел приводит к тому, что лучшие писатели проникаются сочувствием к человеку. И в результате – этот мягкий нигилизм приводит к тому, что писатели ищут выход из ситуации, и из этих поисков некоей упорядоченности может когда-нибудь получиться классический период в литературе.

Я же лишь попытался вытащить на свет кое-каких крабов – крабов британских, мистиков и одновременно юмористов. Надеюсь, что их странные телодвижения вас заинтересовали, и, может быть, вы сами захотите отправиться на поиски спрятавшихся под камнями крабов.

Волшебники и логики

Вступительная заметка[125]

Эти эссе, посвященные некоторым английским писателям нашего времени, были написаны для Лекционного общества в качестве курса публичных лекций, прочитанных мною в 1935 году. Я стремился выбирать авторов, которые дали своему поколению не только эстетическое удовольствие, но и философию. Их слишком много, чтобы можно было рассказать обо всех. Я постараюсь по возможности восполнить пробелы во второй части, однако картина все еще остается неполной без Томаса Харди, Джона Голсуорси, Арнольда Беннетта, Джорджа Мура и некоторых других современных писателей.

А. М.

Редьярд Киплинг[126]

Каждый наделенный большим талантом автор рано или поздно обретает поклонников в других странах; однако число писателей, которые вызывают восхищение масс за пределами своей родины, очень невелико. Из французов души английских читателей затронули только Бальзак, Гюго, Дюма-отец и, возможно, Анатоль Франс. Из англичан, которых читают во Франции не профессионалы и не страстные любители литературы, мы можем назвать Шекспира, Свифта (но только его «Гулливера»), Дефо (но только «Робинзона Крузо»), Диккенса и, разумеется, Киплинга. В период между 1900 и 1920 годом он разбередил души молодых французов, как мало кто из французских писателей. Его речевые обороты («Но это уже совсем другая история»[127]) вошли во французский язык. Его сказки вдохновили на новые игры французских детей, герои стали примерами для подражания. Мы попытаемся проанализировать причины этого непосредственного и повсеместного влияния, которое и сегодня творчество Киплинга оказывает на подростков.

Забавно – в то время как слава Киплинга росла и распространялась по всему миру, в Англии она находила многочисленных противников. Чем это объяснялось? Тремя вызывающими отторжение моментами. Первый – это обычная реакция критиков на то, что публика чересчур верно следует их прежним благосклонным суждениям. Второй момент более тонкий: герои Киплинга словно стыдятся, когда автор обнажает перед читателями скрытые пружины их добродетелей. Сущность героя Киплинга заключается в незнании своей отваги и мудрости. Герой Киплинга молчит, особенно если речь идет о его собственных поступках. Читая Киплинга, который открывает сущность своего героя для других, а также, несомненно, для него самого, публика, возможно, испытывала едва уловимое раздражение. И наконец, в определенный период творчество Киплинга оказалось в Англии связано с политикой, и его сторонники не сумели отличить гений от случайности. Когда время освободит творчество от всего постороннего, мы увидим, что Киплинг был не только величайшим английским писателем нашего поколения, но также и единственным современным писателем, создавшим прочные и долговечные мифы.

I. Жизнь и творчество

Редьярд Киплинг – сын талантливого книжного иллюстратора Джона Локвуда Киплинга. Мать писателя, Алиса Макдональд, была дочерью священника методистской церкви, ее сестры вышли замуж, одна за Бёрн-Джонса[128], другая за художника Эдварда Пойнтера, а третья – за промышленника Альфреда Болдуина, отца Стэнли Болдуина, позже ставшего главой партии консерваторов и премьер-министром Великобритании.

Джон Локвуд Киплинг был директором школы Изящных искусств в Бомбее, и Редьярд родился в Индии (в 1865 году), где прожил до пяти лет. Его кормилицей была одна из многих описанных им «айя»[129], так что, еще не научившись говорить по-английски, он освоил хиндустани, лингва франка Северной Индии, представлявший собой своего рода ключ к пониманию бесчисленных наречий, «распространенных между Гималаями и мысом Корморан». В детстве Киплинг думал и мечтал на хиндустани. Мы легко можем представить его болтающим с коренными жителями, которые заваливали его подарками. Как и все англо-индийские дети, он восхищенно слушал их истории и больше смыслил в особой природе Индии, чем многие члены законодательного собрания.

Поскольку у ребенка было слабое здоровье, родители решили увезти его из Индии. И отправили пятилетнего сына в Портсмут, где поручили заботам семьи отставного морского офицера. В одиннадцать лет мальчик поступил в училище «Юнайтед-сервисез-колледж» в Вестворд-Хо[130]. В стихотворении, предваряющем книгу «Сталки и компания», он вспоминает, чему учили в британских школах: характер важнее знаний; человек, не слишком задумываясь и не споря, должен выполнять повседневную работу; и наконец, быть полезным своей команде и подчиняться командиру.

Здесь достойные мужиНас, избрав, учили,Не скупясь на бич и плеть:Ежедневно – бич и плеть(Памятуй сейчас и впредь!) —Ибо нас любили.Так отплатим же мужамСлавным – славной данью,Ибо, зная жизни смысл,В нас вложили здравый смысл,В полном смысле Высший смысл —Тот, что выше знанья!Мы вольны в своих путях,Но всего свободнейТе, кто помнят, что единВечный мира властелин,Войн и мира господин —Промысел Господний.Так учили нас мужи:Чтобы без подпорокВстать с колен – берись за трудИ, начав, окончи труд;Хочешь, нет ли – места тутНет для отговорок.Слуги древка и клинка,Крючьев абордажных,Что мы в силах дать Царям?Что мы в дар несем Царям?Жар сердец несем Царям —Чистых, непродажных.Так учили нас мужиДолго, раз от разу:Нерушим и тверд закон,Чти предписанный закон,Преступать не смей закон,Выполняй приказы[131].

В семнадцать лет Киплинг получил от этих мужей славных все наставления, которым должен следовать молодой англичанин, чтобы начать взрослую жизнь. Он возвращается в Индию. К тому времени его отец становится хранителем Лахорского музея. С описания этого музея, который туземцы называют Домом чудес, начинается роман Киплинга «Ким». Чтобы заработать на жизнь, Редьярд поступает на службу в должности помощника главного редактора «Гражданской и военной газеты»[132]. Возможность наблюдать за передвижением по кабинетам редакции самых разнообразных репортажей, людей и событий – колоссальный опыт для писателя.

«Редакция притягивает к себе людей всевозможных сортов, и это не идет на пользу порядку. Дамы из зенана-миссии умоляют редактора немедленно бросить все и отправляться делать репортаж о христианской церемонии награждения на задворках какой-то деревни, затерянной в непроезжей глуши; обойденные по службе полковники, усевшись поудобнее, излагают замысел серии из десяти – двенадцати – двадцати четырех передовых статей на тему „По старшинству или по заслугам“; миссионеры интересуются, почему им не позволяют, помимо традиционных способов поношения собратьев по ремеслу, оскорблять их и из-под неуязвимого „по мнению редакции“; севшие на мель гастролирующие театры заявляются всей труппой и уверяют, что сейчас оплатить рекламу не могут, но по возвращении из Новой Зеландии или с Таити вернут долг с процентами; изобретатели механических опахал и несокрушимых мечей, колесных осей и вагонных сцепок приходят в редакцию, располагая неимоверным количеством чертежей, патентов и свободного времени; чайные компании, вооружившись редакционными перьями, неторопливо доводят свои рекламные проспекты до совершенства; секретари танцевальных комитетов требуют полнее описать блестящий успех последнего бала; врываются незнакомые дамы со словами: „Будьте любезны незамедлительно отпечатать сотню дамских визитных карточек“ (ведь это, вне всякого сомнения, входит в обязанности редактора); и всякий беспутный бродяга, кочующий по Великому Колесному пути, не преминет предложить свою кандидатуру на должность корректора. И все время звонит телефон, и в Европе убивают королей, и империи грозятся: „Придет и ваш черед!“, и мистер Гладстон обещает навлечь все кары небесные на британские доминионы, и черные мальчишки-курьеры гудят, как усталые пчелы: „Ру-ук-пись чай-ха-йех“ („просят рукопись сдавать“), а добрая половина газеты все еще пуста, как Мордредов щит»[133].

Этот юный редактор время от времени публикует в своей газете стихи. Юмористические и зачастую довольно безжалостные, описывающие жизнь англоиндийцев. Те из читателей «Гражданской и военной газеты», которые обладали литературным вкусом, должны были сразу угадать в нем гения, поскольку ни один поэт (даже молодые Байрон или Гюго, с юности мастерски владевшие литературной формой) не ступил на путь творчества столь поразительным образом. В первых же поэмах Киплинга проявилась его мощная и горькая философия, весь свойственный ему юмор. В 1886-м в возрасте двадцати одного года он объединяет их в сборник, который издается в Лахоре под названием «Departmental ditties»[134].

Затем Киплинг поступает в более солидную газету, «Пионер», выходившую в Аллахабаде, и в течение двух лет публикует все у того же местного англоиндийского издателя множество небольших сборников рассказов: «Простые рассказы с гор», «Три солдата» и, наконец, «История Гедсбая». Все три шедевра увидели свет, когда их автору было всего двадцать три года. Прозаик дебютировал не менее уверенно, чем поэт. Чем он хотел заниматься? Кем хотел стать? Тогда он еще и сам не знал. Его первые рассказы наводят на мысль об этаком Мопассане экзотических стран. Мир, который он описывает, – это прежде всего мир Симлы[135], горного курорта, куда англоиндийцы отправляют летом своих жен и детей, чтобы уберечь их от нездорового климата.

Здесь много женщин, отдыхающих без мужей, и много холостяков, также отправившихся сюда, чтобы подлечиться или развлечься, а среди них – несколько крупных чиновников, всегда готовых сменить деятельное покровительство мужа на незначительную благосклонность жены. Все это Киплинг описывает со свойственной ему беспощадностью. Но уже по «Истории Гедсбая» и «Трем солдатам» мы начинаем понимать, что все эти блеклые чувства и административные интриги не являются для него главным в жизни. Значение имеют добродетели, преподанные ему в Вестворд-Хо мужами славными, и то роковое столкновение, которое постоянно происходит между этими добродетелями и внешним миром.

Когда эти небольшие сборники в серых обложках достигли Лондона, британцы пришли в восхищение. Как ни странно, до сих пор об империи было написано мало книг, отмеченных воображением. «Разумеется, поначалу, – пишет Роберт Грейвс[136], – приверженные старой традиции англоиндийцы с большим беспокойством и даже неприязнью отнеслись к Киплингу. „Куплеты заморского департамента и другие стихи“, с намеками на корсеты, розовые домино и обхваченные чужими мужьями талии, казались омерзительной книгой. „Простые рассказы с гор“ вызвали возмущение. Адюльтер подавался там как порок, вполне естественный. Право, эта Симла могла бы быть Парижем! Но в Лондоне все иначе». Симла представлялась такой далекой, такой экзотической. Но был у этих рассказов и подтекст: в них присутствовал и нравственный пафос, и ощущение имперского братства, что трогало англичан, а вскоре, поскольку жизнь в очередной раз подражала искусству, должно было привести англоиндийцев к тому, чтобы возвыситься над самими собой и сделаться похожими на собственные портреты.

Успех был незамедлительный и ошеломляющий. Английский издатель напечатал второй тираж; критики кричали о чуде. Успех был почти опасным. В романе «Свет погас» Киплинг описывает соблазны, подстерегающие молодого, весьма преуспевающего художника, и, конечно, адресует самому себе советы, которые дает его герою пожилой почитатель:

«…если ты не будешь соблюдать величайшую осторожность, то станешь рабом чековой книжки, а это смерть. Тебя опьянит – уже почти опьянила – жажда легкой наживы. Ради денег и своего дьявольского тщеславия ты станешь писать заведомо плохие картины. Намалюешь их целую кучу, сам того не заметив…»[137]

Но этот молодой человек умеет, достигнув успеха, сохранять здравомыслие, и я не думаю, что Киплинга когда-нибудь можно было упрекнуть в том, что он описывает то, чего не знает. К этому моменту он уже совершил большие путешествия и во время одного из них, в Америку, женился на дочери американского издателя Кэролайн Бэйлстир. К тридцати годам Киплинг опубликовал бо́льшую часть своих индийских историй, кроме «Кима» – самой прекрасной из них, которая увидела свет лишь в 1901-м.

Из рассказа его французского переводчика Робера д’Юмьера[138] мы узнаём, каким был Киплинг к моменту своего возвращения в Англию. Он поселился в небольшой деревушке Роттингдин, в окрестностях Брайтона. «Поэту не дать больше тридцати. Его глаза особенно привлекают внимание; за стеклами неизменных очков они полны света, доброжелательности, живости и жажды познания жизни во всех ее формах. Тело его обладает своеобразным проворством, нет тех размеренных жестов, которые свойственны обычному англичанину…» Робер д’Юмьер отмечает, что речь Киплинга часто прерывалась смехом. Редьярд назвал ему своих любимых французских авторов: Рабле, Мопассан… «Знаете ли вы Лоти? Он хороший морской офицер? Я имею в виду, с профессиональной точки зрения»[139]. В высшей степени киплинговский вопрос. Затем Киплинг признается Роберу д’Юмьеру, что испытывает ужас перед сентиментальными романами: «Возможно, дело в моем восточном воспитании, но в романах мне не нравятся женщины вне дома. В реальной жизни они очаровательны, но в литературе их слишком много. Есть столько других сюжетов…» Этот портрет говорит о молодом, бойком, изумительно живом и остром уме.

В то время Киплинг имел успех, выходящий далеко за рамки литературного. В 1900 году Шеврийон[140] рассказал в предисловии к французскому переводу Киплинга, что англичане находят в его поэмах одновременно национальный и религиозный идеал: «В песнях и балладах, которые сегодня повторяют в казармах, на кораблях и плантациях, Киплинг упоминает бога, который проявляет удивительное единство с Англией». В одном стихотворении воспевается и море, вспаханное англичанами, и откормленные мясом люди, и Сити незримая мощь, и Вестминстер, «аббатство, что славу Сада сплотило вокруг алтаря»[141]. Вот тот центр, из которого исходит таинственный флюид, собирающий в единую жизнь столько жизней отдельных людей и целых групп… Граждане империи – сплоченный народ не только потому, что они одной крови, но потому, что чтут закон.

Коль, мощью призрачной хмельны,Собой хвалиться станем мы,Как варварских племен сыны,Как многобожцы, чада тьмы,Бог Сил! Нас не покинь! – внемли,Дабы забыть мы не смогли![142]

Такова основная мысль и чувство знаменитой «Отпустительной молитвы» – гимна, который Киплинг написал на следующий день после юбилея королевы… «Lest we forget, lest we forget…»[143]

В одной из своих книг Уэллс также отметил значение, которое киплингизм имел для молодых людей. «Но в середине 1890-х годов эта маленькая фигурка, в очках, с усами, с толстым подбородком, с усиленной жестикуляцией, с выкриками мальчишеского увлечения сильною властью, с лирическим восторгом перед звуками, цветом, перед самым запахом империи, сделалась как бы национальным символом. Он удивительно овладел нами, цитаты из его звучных стихов были у всех на языке, сам слог наших разговоров изменился под его влиянием. Что, в сущности, дал он мне? Он сильно помог расширению моего географического понимания, он дал мне слова для выражения того желания дисциплины, самоотвержения, организации сил, каких не было у социализма нашего времени, нет и у теперешнего социализма»[144].

Так что к 1900 году Киплинг становится рупором империи. В это время, как следствие империалистической доктрины, начинается война в Трансваале, и трудности этой войны, ее продолжительность и разочарования, которые она принесла английскому народу, вызвали определенную реакцию. Эта реакция будет иметь заметный политический результат, ведь именно она повлечет за собой либеральные настроения 1906 года. Она также окажет длительное и несправедливое влияние на литературную репутацию Киплинга. На протяжении некоторого времени политические страсти не позволят либеральным критикам признать, что гений Киплинга совершенно независим от политических идей.

«Мы согласны, – говорит г-н Ле Гальенн[145], – что для поддержания империи необходимы определенные добродетели и что всякой нации следует верить в себя, но не с тем, что Господь следит за нашими победами, и не с тем, что победа империи может представлять собой христианский долг. Киплинг говорит нам о Бремени белых[146]. Да, мы взяли на себя Бремя белых людей, но тогда, когда это Бремя было выгодно нам, когда это было в наших интересах. Разве мы кричали о Бремени белых, когда речь шла о спасении Армении?» И, пародируя знаменитую «Отпустительную молитву» Киплинга, Ле Гальенн пишет:

Только помня о Боге, талдычили нам,Сохраним мы нашу Империю,Но фортуна скорей улыбается нам,Когда забываем о вере мы, когда забываем о вере мы…

После жизни в Индии, Соединенных Штатах и Трансваале Киплинг удалился в английскую деревню, и многие его почитатели подумали, что он перестанет писать. Он нашел своих героев на больших дорогах Кима. Станет ли он отныне жить воспоминаниями? Отыщет ли среди фермеров Сассекса масштабные сюжеты? Современники сомневались.

Книга «Пак с Волшебных холмов» оказалась одновременно неожиданностью и предметом нового восхищения. Переселившись, Киплинг сумел обновиться и остаться Киплингом. При этом не покидая собственного сада. Дети в книге – это его дети. Ручей, который «за долгие века проложил себе глубокое русло в мягкой почве долины»[147], – тот самый, что протекает ниже его лугов. Мельница, феодальный замок – у него по соседству. Великие сюжеты всегда просты. На этой земле древней цивилизации сменяли друг друга крестьяне-туземцы, римские легионеры, нормандские бароны. Киплинг воскресил их для своих детей.