Помоги проекту - поделись книгой:
– Что же делать-то? Пропадет девка!
Почесал лысину поп, да и говорит:
– А подошлю-ка я, пожалуй, к ней звонаря нашего. Он хоть и придурковатый, зато здоровья на троих. И две молитвы знает. А уж я подскажу ему, как надо действовать. Нечего ему на колокольне ворон пугать. Пусть лучше хворобе вашей окаянной подсобит. Демона изгонит.
На другой день чуть свет явился звонарь. Болезная наша только на него глянула, и тут же на пол с лавки сползла, ноженьки подкосились. Здоровенный чертяга, нечего и говорить. Такой начнет беса гонять – мало не покажется. Его к столу зовут отобедать, а он мимо.
– Еда обождет. Мне, – говорит, – батюшка наказал спермоначала дело свое исполнить. Так что я, пока не позабыл, что да как, леченье начну. Невтерпеж самому – так помочь охота.
Девку в комнату завел и велел родителям дверь снаружи держать. И что б там ни случилось, внутрь не входить – иначе все попортят.
Они так и сделали.
Что там началось! Это уму непостижимо. Отец с матерью на дверь налегли, а там аж половицы трещат да все ходуном ходит. Звуки такие доносятся, что и не описать. Страх голимый. То вой, то чистый рев. То визги больная издает, то охает, то стонет. То плачет, то в хохот кинется.
Сколько эта бойня с бесом длилася – сказать не берусь. Только вдруг стихло все. А вскорости и звонарь наш из двери показался. Башка всклокоченная, сам весь как из бани – красный, мокрый, дышит тяжко. Подрясник мятый, драный, чем-то изгвазданный. И только одно слово прохрипел:
– Пить!
Дали ему квасу, так он всю лохань осушил. Опосля рот утер и говорит:
– Одним разом тут не обойтиться. Хвороба запущенная. Ну да Бог терпел, и мы потерпим. Пускай она пока отлежится, а завтра я опять приду.
И с тех пор стал ходить-захаживать да лечить-излечивать. Родители только дверь держат да квас подают. А за дверью каждый день беса гоняют. И что вы думаете? Хоть и долго лечил, мучился, а отступила хвороба. Поправилась наша девка, исцелилась. Помог ей звонарь. И теперь помогает. Раза два-три в неделю приходит, не забывает. Но это так, для профилактики только.
Сказка про щуку
Жил-был на свете парень. Жил как все. Обыкновенно. Вместе со своей матерью.
Вот как-то просит его мать-старуха принести ей щуку. Говорит:
– Что-то захотела я рыбки фаршированной. Может быть, в последний раз ее покушать придется.
А до этого мамаша его два года хворала. И чего с ней приключилось, никто не знает. Может быть, просто от старости, а может быть, сглаз какой. Неведомо. Сын и говорит ей:
– Может, какой другой рыбки хочешь?
– Нет, – упорствует она. – Хочу щуку!
Пошел сын на базар. И ведь как не повезло – нету нужного товару! Это вот завсегда так. Словно назло кто делает. Когда не надо, так всего полно, а как приспичит, хоть тресни, а самого простого не раздобыть. Так и тут. Он уж все ряды обошел по два раза – нету щуки. Всякая разная рыба есть. Даже жабу одна старушка предлагала. Он – сын заботливый, купил двух карпов. Но так, на всякий случай. А чего мать просила – нету.
Расстроился страшно. Не дай бог помрет мамаша, так щучки и не отведав. Каково ему будет жить после этого?
Бредет он понурый, глядь, а на задворках базара телега и пьяненький мужичишка. Товар продал и уже корзины на телегу нагрузил. А из одной корзины, когда он ее перевернул, щука вывалилась. Парень аж поперхнулся от радости. Дал мужику денежку, а тот и брать не хочет. Говорит:
– Бери даром. Она уж, поди, протухлая. Долго тебя дожидалася.
Схватил ее парень, да сломя голову домой, матушку обрадовать. Добрый был парень. Ласковый.
Прибег, щуку в ведро с водой, сам радуется. Думает: сейчас почищу ее, выпотрошу, кожу сниму – и матушке отдам.
Вдруг рыбина хвостом шлеп по воде! Нырнула, выплыла и, глазом сверкнув, говорит:
– Спасибо тебе, добрый человек, что спас меня! Я тебе за это тоже добром отплачу. Выполню твои три желания.
Парень аж сел от удивления.
– Что же делать-то? – говорит. – Мамаша у меня хворая, просила фаршированной щучки перед смертью. Как теперь быть?
– Думай, – говорит щука. – Я только желания исполнить могу. Осчастливить. А уж чего кто хочет, дело не мое. – И бултых в воду. Подышать.
Думал, думал парень. Губами шевелил, ногти грыз, в затылке чесал. Кто же задарма счастье обрести откажется? А тут прямо из ведра такое предложение. Вот парень умом и растерялся. Столько всего надо – прорву целую! Жили они бедненько. Сидел он час или больше, пока материн голос не услыхал. Кинулся в дом и ну спрашивать:
– Чего ты, мать, пуще всего хочешь?
– Выздороветь, конечно!
– А сама не сможешь? – спрашивает сын.
– Дак уж два года толку нету.
– Ну а потом чего?
– Деньжат бы побольше. Когда денег полно, тогда и жизнь веселая. Делай что душа просит.
– А потом?
– Щуки фаршированной поисть охота, – говорит она.
Ударил себя парень по лбу и бегом к щуке. Постучался в ведерко вежливо. Показала голову щука, парень ей и говорит:
– Значит так. Первое желание мое такое – пусть мать здоровой сделается. Второе – мне золота, чтобы на всю жизнь хватило и еще осталось. А еще мать щуку фаршированную просит, но это я щас возьму лодку и сам сплаваю, выловлю. А после третье желание тебе скажу.
Парень кинулся к берегу. Мать в окошко глазеет, понять не может. Сын ее с ведром побеседовал, а потом опрометью куда-то кинулся. Вышла она тихонько во двор, к ведру подошла. Глядь, там щука. Да хорошая, увесистая. А парень уже лодку отвязывает, веслом гребет к заводи. Чует мамаша, что силы в ней прибавляются. Ноги крепче стоят, в руках кровь заходила, спина выпрямилась. Под ложечкой сосет – есть хочется. Это щука из ведра ей здоровье вернула, как первое сыновье пожелание. А парень глядит и глазам не верит – у него в лодке на лавке деньги пачками сами собой складываются, а под лавкой золотишко россыпью копится, сверкает. Он грести бросил, злато горстью сыплет и от счастья плачет слезами натуральными. Это щука его второе желанье исполняет. На всю жизнь ему денег откладывает.
Почуяв силу в теле, решила старуха делом заняться, чтоб время зря не терять. Скорехонько сбегала за ножиком, выхватила щуку за хвост, да хрясть ее башкой об ведро. И пока та всех чувств лишилась, окрепшая старуха ее быстренько освежевала, жабры вырезала, чешую очистила, шкурку с тушки содрала. Мясо порубила, фарш сготовила, кожу нафаршировала, да поставила в печь тушить. А сама сына ждет, избу прибирает, песни поет, радуется.
А у парня уж полна лодочка злата да денег. А он, ошалевший, все их гладит да плачет. Так и канул где-то на глубине. А мать щуки поела и опять ждет сынка. И до сих пор ждет. А все потому, что у каждого счастье свое. И всяк его по-своему понимает. Взбрело вот хворобе старой щуки фаршированной поесть – и гляди что вышло.
На всякий случай дам вам рецепт старинного блюда. Мало ли чего? Сгодится когда-нибудь.
Сказка про отзывчивого солдата
Жили на свете муж и жена. Давно жили, а ничего путного не нажили. Ни хозяйством маломальским не обзавелись, ни дитем человеческим. Скотины и той не было.
Что по хозяйству у них ничего не водилось – тут дело ясное. Руки у них не из того места росли. А головы – только для того, чтоб шапку да платок носить. Но вот почему деток нету – это прямо ума не приложу! Дело-то самое что ни на есть распростецкое. Всякому доступное. Ни ума не надо для этого, ни ученья. Народ и безголовый, и безрукий с этим легко справляется. У слепых и у тех дети имеются. О глухих и немых разных и говорить не приходится. Плодятся молчком, как тараканы. У горбатых дети бывают, у колченогих. Иные от падучей страдают – бьются, бедные, лихоманятся. А потом глядишь – мать честная! И у этих приплод появился.
Плодится народишко с Божьей помощью, множится. Устали не знает. А у наших и в этой безделице прореха. Ни удовольства, ни приплода.
Понятное дело, есть в жизни вещи тонкие, занятия трудные, мудреные. Вот, к примеру, занадобится тебе досточку ровнехонько обтесать да обстругать. Тут надобно уменье, сноровка. А то можно и занозу посадить, и палец топором оттяпать, ежели ты безрукий да безмозглый. Ну а когда ребеночка себе начнешь, как говорится, «строгать» – чем занозишься? И палец никоим образом не повредишь, потому как не обо что – там все краешки ровные, гладкие, мягкие да склизкие. Ни зазубринки тебе, ни занозинки. Или, скажем, собрался ты сходить клюквы насобирать – там, конечно, есть опасенье, что в болоте застрянешь, в трясине увязнешь, в топь провалишься. А тут-то что?
Дите делать – не по болоту блукать. Хоть и хлипко, а не увязнешь. Хоть и мокро, а не простынешь. И не провалишься, и ряска не засосет. Там, в тех местах, самая страшная глыбь на пол-локотка, не больше. При всем желании не захлебнешься.
Но у наших супружников и тут ничего не получалось. Срам один, да и только! Молодые еще, бестолковые. Над ними все уж смеялись, от мала до велика. В кого ни плюнь, все многодетные. У одних – трое, у других – пятеро. И по шесть человек есть. Умудряются двойню разом, а то и тройню приносить. А у наших и двор гол, и дом пуст. И что ни семечко, то пустое. Шелуха одна. Но они к жизни такой привыкли. На насмешки не откликались. Так день за днем и проходил.
Только вот однажды шел мимо ихнего селенья солдат. Сам собою стройный, бравый, в голифах зеленых, с ранцем на плече. И негде ему было ночлег обрести, все дома народом полнехоньки. Вот ему на избу супружников наших и указали. Приняли его мужик с бабой, место для сна отвели. А так как у солдата и харчи с собой были, то они за ужином и разговорились о житье-бытье. Хозяева солдату на бездетность и бесхозность свою жалятся, да на то, как все над ними надсмехаются-потешаются. Солдат ус крутит, слушает, поддакивает.
– Злой, – говорит, – народ кругом. Нет бы помочь людям словом и делом, да где уж там! Все своим личным заняты, для себя только и стараются. А помощь-то, уж прямо скажем, плевая.
Поели они, спать засобирались. Солдат и говорит мужику:
– Ты, браток, иди-ка на мое место ложись. А я этой ночью на твоем ночевать буду. Полежу да погляжу, чем помочь можно. Нельзя вас в таком положении бросать. Хоть и во вред себе, а уж так и быть. Услужу людям.
Обрадовался мужик и пошел в чулан спать.
Прошла ночь. Свет вернулся. Врать не буду, не видал, что и как, – какое было солдатское обученье. Только бабенку нашу с утра как будто подменили. Раньше всех соскочила, румяная, улыбчивая, веселая. По хозяйству кинулась, опару поставила, блинов напекла. Раньше и к празднику с ней такого не случалось. Дом метет, пол скребет – чистоту наводит. Занавески стирает, сама напевает. Муж глядит и узнать ее не может, только диву дается.
День, в такой-то радости, мигом пролетел. Опять к ночи подоспело. Поели они, повечеряли. А баба солдату уж подушку взбивает да сама к коечке его подталкивает. А солдатик-то наш доел кашу, ус облизал и говорит:
– Нынче буду мужа твоего учить, девонька. Нынче его очередь. Ему ведь тоже помочь надо.
Расстроилась баба, да делать нечего. Дело-то такое, обоюдное. Так что эту ночь она в чулане провела. И опять не скажу, чему солдат в этот раз мужика учил, что ему показывал. Мне об том неведомо. Темная ноченька тайну укрыла. Только пришла теперь очередь бабе изумляться. Глядит она на мужа своего и только глазами хлопает. А тот, посвистывая, двор прибирает, дровишки расщепляет, самовар раздувает и чаем свежим солдата угощает.
Так теперь они по очередности и проходят обученье. Ден с десять менялись местами мужик с бабой. Только пришел срок солдатику в обратный путь отправляться, на службе объявляться.
Баба слезы льет горючие. Мужик понурый сидит, еле слышно всхлипывает. Однако делать нечего, проводили своего постояльца и, даже не поемши, с расстройства спать собрались. Баба снопом повалилась, к стенке отворотилась, а мужик подле ее ворочался-ворочался, вздыхал-вздыхал – и в чулан ушел. Теперь всякую ночь лежат они без сна, да все ждут друг от дружки чего-то. Ждут, наверное, когда начнет солдатское ученье действовать. Только оно чего-то все никак не действует. Тоска одна, да долгие глупые ночи. А иной раз соседи видят, как на закате стоит баба у плетня, вдаль смотрит да украдкой слезу концом платочка смахивает. А другой раз мужик ее у ворот остановится и тоскливо так постоит, повздыхает, покачает головой. Некому их, бедных, поучить. И помочь некому. Злые люди вокруг, для себя только и стараются. А нехорошо это, неправильно.
Сказка о пророчестве
В некотором царстве, в некотором государстве у знатных мужа с женой родилась девочка. Они ее долго ждали, и по случаю рождения устроили большие смотрины. Народу понаехало – тьма тьмущая. Все с пожеланиями и подношениями. Многие от чистого сердца пришли, а многие – чтобы отметиться и выслужиться лишний раз. Это хотя и противно, однако неистребимо и повсеместно. Пусть и льстивые речи их, но все же приятные и отцу, и матери.
Вот лживые слова со всех сторон и льются. Только вдруг из толчеи этой вышла странная дама и, подойдя к колыбельке, заявляет:
– По исполнении срока дочь ваша, оттого что в своих родителей пошла, такая же безрукая и безмозглая, уколет палец веретеном и умрет.
Ахнули все. Родители дара речи лишились. Ужас всех охватил от такой смелости и страшности пророчества. Но тут подошла другая дама, хоть внешне и не красавица, но много лучше первой, и тихо так говорит:
– Нет, не умрет, а впадет в длительный сон!
А надо сказать, что в том государстве последнее слово всегда считалось решающим. У родителей аж от сердца отлегло. Все-таки уснет. Сон ведь не смерть. Сколько народу так вот и живут, как во сне. Ходят, чего-то делают, даже на больших должностях и в высоких званиях находятся… А сами, как мухи осенние, – чуть теплые, еле живые, сонные.
Только они передохнули, а тут еще одна странная дамочка.
– Уснуть уснет, – говорит, – но так в коме и пролежит до самой смерти!
Все опять разом задохнулись от откровенной неслыханности. И что людям не живется, кто их за язык с ихней правдой поганой тянет?! Ну знаешь ты эту правду, так и помалкивай! Тем более при таких знатных родителях ее высказывать. Как будто им одним видно, что и родители идиоты, и дети ихние еще дурней и гаже. Ну да ладно.
Пока мамаше духами шанельными виски терли, чтоб она не грохнулась об паркет наборный, из-за колонны появилась новая пророчица и бодро так заявляет:
– Да, в коме полежит. И до этого дойдет. Однако при хорошем уходе, в отдельной палате, молодой врачеватель поднимет девушку от сна долгого.
Стон облегчения вырвался из родительских уст.
– Все сделаем, – говорит отец. – Прямо сейчас и начнем. Даю распоряжение о постройке отдельной палаты!
А тут опять та, первая, странная дама выступила.
– Ага! Распоряжайся! – говорит, отцу в глаза глядя. – Строй палату отдельную. Только будет мое слово последнее. И никакой врачеватель, ни молодой, ни плешивый, ей не помощник. Загнется как миленькая и из комы не выйдет!
– Выйдет! – подняла палец к резному потолку с позолоченной лепниной та, кто подобрее. – Выйдет! И будет это после дождичка в четверг, двадцать седьмого мая, как сейчас вижу, и слово мое последнее!
– А на-ка, выкуси, твое! – захихикала третья дама и кукиш всем показала. – Двадцать седьмого числа, мая месяца, будет сорок дней помина по безвременно усопшей! Кома с летальным исходом. А молодой врачеватель поскользнется, вынося утку из-под спящей, треснется башкой об косяк и скончается. Мое слово верное!
– За парня не скажу ничего, но девка ваша к жизни все-таки вернется, – обратилась к отцу и матери последняя дама. – Вернется, говорю вам. Конечно, с потерями в функциях мозга от длительной и глубокой комы. Но узнавать вас будет и даже улыбнется. А плохо ли, когда дите улыбается?
Тут опять первая заорала:
– Мое слово последнее! Не бывать по-вашему! Кома и трехдневный траур. Так что вместо отдельной палаты давай, папаша, распоряжение об персональном склепе!
– А я говорю вам, что спящая еще вас всех переживет! – вступила странная дама номер два.
А там третья, четвертая – и опять по кругу, перебивая друг друга, последним словом клянутся.
Спор и пророчества до сих пор идут. Девочка уже выросла и живехонька. Двадцатилетие отметила. Конечно, многое из пророчеств сбылось. Узнает она всех, без конца всем улыбается, и провалы в голове серьезные, но на это никто внимания не обращает, особенно мужское сословие. Она корону носит и называется Мисс Некоторого Царства, Некоторого Государства. Все королевичи, принцы и прочее отродье ее руки домогаются и ею восхищаются. И никому никакого дела нет, что она окромя пудреницы ничего в ручках не держала. А уж о том, что такое «веретено», ей от самого рождения неведомо. Так что пророчества пророчествами, а дурам в нашем царстве (как, впрочем, и дуракам) живется во все времена очень даже распрекрасно.
Январская сказочка
Была глубокая ночь или очень раннее утро. Шутихи и совсем не шутихи смолкли. Зарево от фейерверков, бенгальских огней и прочих народных забав отгорело, отполыхало и погасло, и лишь кое-где нет-нет да и саданет взрыв – это какой-нибудь загулявший скоморох потешет себя петардой. Но все смолкнет, и опять воцарится счастливая тишина.
Дворовый парнишка Колька, с легкой проплешиной на темени, взятый в барский дом за кротость, тихонечко влез под лестницу, достал из штанов свечной огарочек, огрызок синего карандаша и клок бумаги. Примостившись в самом углу на кукорки, он задумался. В темноте где-то тихонько скребло и шуршало. Наверное, мышь грызла спрятанный кулек с семечками, да еще вьюга подвывала в газовой трубе.
Колька чиркнул спичкой, зажег фитиль и, послюнив карандашик, начал:
«Дорогая моя покойница бабушка Агриппина Пантелеевна! Пишу тебе я, Колька. Во первых строках прими мои поздравления с Рождеством и Новым годом. И всего тебе там хорошего. Потому что если и там хорошего нету, то уж и не знаю даже тогда и что! Хозяин мой, у коего я обретаюсь, жирует и всякое себе позволяет, и хоть бы хрен по деревне. Все ему в удовольствие и на радость. А уж как он куражится над нами, над дворовыми людишками, – то особенный сказ. Я в прошлом письме описывал все его беззакония королеве-матушке англицкой, покойнице. Но ответа еще не получал, хоша отсылал на казенный адрес, “до востребования”.
Жизня моя обыкновенно начинается еще до петухов. Варю барину кофей али чай, по евойному пожеланию. Апосля по дому мету, чистю все и мою. Стирка тоже на мне, так как бабу для этих нужд он из экономии не держит – скупой, спасу нету. А нынче, испивши чаю, начал он орать что есть мочи, ни с того ни с сего. А с чего орал, я так и не понял. А Собака наш дворовый, песик добродушный, от греха подальше спасаясь, лапками калитку открыл ключом и убег в поле, так что я его, бедолагу, еле-еле сыскал и воротил на евойное место. Лица на нем на бедном не было. Мы с ним дружка дружку жалеем. Потому как и я часто в поле бегаю от криков и понапраслины на свой счет. А тогда уж он, Собака, меня отыскивает и назад возвращает. А доктор, что приводили к Собаке, когда он застрадал ушами, открыл нам глаза. У него, говорит, нервная болезнь по психической части. У хозяина нашего. А у Собаки – уши.
Это как у меня в малолетстве, помнишь? Вы тогда меня в холодную воду кунали, обучали закаливанию, а уши вытереть от воды позабыли. Вот я и оглох. А после долго сопли шли. А когда ты сборами травными меня попоила, я и отмучился ушами, но пошли глисты, и ты сильно сокрушалась, что извела на них полкуска хозяйственного мыла. Ты плакала и приговаривала: “Матушка Дева святая! Этакое добро, да натурально в жопу! Горе-то како! Скоко бы я перестирала?!” Так-то ты причитала. Однако же спасибо тебе, покойница бабушка Агриппина Пантелеевна, великое – глистов как рукой сняло. Правда только кишки сохнут и надобно сильно тужиться, когда раз в три дня хожу за баньку в лебеду. Так что, ежели бы не твоя народная мудрость, заел бы меня глист на корню. А так, хочь и мучаюсь, а все же как-никак живу и даже радости кое-какие незначительные от этой жизни имею.
Осень, под Покров это еще было. Случилось барину с извозчиком за экипаж рассчитываться. А тут будто знаком каким добрым ветер так дунул, что у барина две рублевочки из рук вырвало и по ковылю понесло. И все! Барин в крик: “Ищи! – орет. – Собаку зови! Пускай он нюхает!” Мы понюхали и ну искать. А я и нашел. Только один рублевичек сунул под камушек, хоть и стыдно было, а другой донес. Барин все орал, что второе рублик я утаил, как словно бы видел. Даже меня пошарил там и сям, на предмет укрывательства. Устыдился я да побег обратно рыскать, а место потайное и позабыл где. Так камушек в ковылях и не сыскал. Теперь весну жду. Снег сойдет, все обнажится – вот я и найду заветный камушек. А уж там… С рубликом мне все нипочем. И вам свечечку упокойную поставлю. А уж не найду, то не взыщите».
Колька спохватился, что-то хрустнуло над головой. Он прислушался, с полминуты сидя с открытым ртом, но успокоился. Видно, старая лестница вздохнула о своей судьбе. Он утер нос и, послюнив карандашик, продолжил:
«А жизня моя в царских покоях несладкая. С петухами и встаю, и укладываюсь. А уж когда барин захворает, то ночь-полночь вскакиваю, тревожусь. А так как он хворает через день, то вот сама и посуди, покойница бабушка, какой такой есть мой отдых! А барин чудной, ей-богу. Третьего дни вышел по нужде на двор и, исправившись, стал орать: “Ох и бекеша у меня! Всем бекеша бекеша! Славная бекеша, чудо одно. Не чета Иван Никифоровичу!” Орет этак, а мороз был с ветром. Его и продуло. Теперь вот отпаиваю да натираю от кашля в грудях. Ну не дурак ли, господи прости?! Чего орал? Соседи еще с осени съехали на квартиры, в столице зимуют. Да и бекеши у него отродяся нету. Дурак. Он ведь, барин-то, человек вдовый. Фельшер, что уши лечил, сказывал секретно, будто бы извел он, изверг, всех своих девок и жен на всякие разные нужды непристойные. Вот теперь и вдовствует, сыч мордастый. Но все же я к нему снисхождение имею и жалость. Какой-никакой, а человек все же. Он и цветы страсть как любит, когда ему их подарит кто… Да и всякому подарочку рад, как дите какое глупое.
Поделиться книгой: