Жажда жизни бесконечной

Он и вообще много чего любит. Через эту любовь и хвори имеет. Уж как он, покойница бабушка, вино пить любит. А закусывать!.. А после горячее, непременно. И чтоб непременно разносолы всяческие. И десерт – это, конечно, само собой. А после опять вино, и закусывает. А как нальет шары да кисет табаку искурит, ну орать… И орет все равно из-за чего, хоть ни с чего. И посуду перебить ему – милое дело. Сведу его в опочиваленку, а после убираюсь, мою, мету, чтобы к утреннему кофею все чин чинарем выглядело.

Да еще Собаке наварить да накормить, да котику ласку уделить и любовь. Посидим с животными на крыльце, повздыхаем и снова заново жить принимаемся. Так-то! И так хочется тихого покоя. Да где он, покой? Покой нам только снится.

Вот и под заговенье снится мне покой. Будто летю я на ковре-самолете, а подо мною поля да леса, реки и горы. И садюсь я на берег синего моря. А предо мной остров Буян. Зелен весь. Красота! И вот иду я белым песком, тепло, ласково. Округ такая лепота, что и сказать тебе не умею. Как у тебя в раю, если ты, конечно, там, в чем я даже и не сумлеваюсь. Деревья везде, а на них ягоды диковинные. И всякую рви да кушай. И никто тебе по харе за это самовольство не даст. Всякая живность тебе рада – и птички, и стрекозки-бабочки. Мыши и те в их краях летают. Аки ангелы какие, только что черные. И семечки не воруют. И вот подхожу к белокаменным чертогам. Окна огромадные, отворенные. А в них занавесы из парчи да шелку атласного. И музыка играет, как на ярманке в праздник. И так-то хорошо, что душа поет, аки Лель, внутрях. И вдруг, мать честная, явился на крыльце барин и орет: “А-а-а! Живоглот ты этакий! Чего стоймя стоишь, одна маета от тебя, ирода! Быстро глину месить, щикатурить дворец, да плитку класть резную, да камень тесать, да полы мести, да ковры трясти!” Плюнул я в сердцах и не стал сон дальше досматривать. Пускай он сам там трудится да на крик исходит. Так и просидел ноченьку, на звезды глядючи. Одна мне все подмигивала. Думал, может, это ты, покойница бабушка, мне привет шлешь? А пригляделся – все перемигиваются. Между собой играют, или дразнятся».

Поулыбавшись чему-то, Колька поправил оплывший огарок и приписал:

«У всякого, бабушка покойница, своя судьба. У тебя своя и у барина моего своя. И у меня. Вот оставил я его там, а он ведь ничегошеньки делать не умеет. Руки у него невесть для чего приделаны. Он и орет-то от беспомочного состояния. Все у него валится, все рушится, все течет, все падает. Иной раз и рубаху наизнанку наденет и ходит так, шиворот-навыворот. А бывает, пукнет – обгадится. Не горе ли горькое? Вот и мыкаюсь с ним. Судьба такая. А я и не ропщу. Я и еще бы тебе написал, да щас огарок догорит. Да и бумага на исходе. А другой огарочек мыши сожрали. Наши мыши, здешние. Да и убираться мне пора, кофей варить, обеды готовить. У барина нынче гулянье большое – кошечка вон гостей намывает. А как снеги сойдут, я рублик свой отыщу. Вот тогда и сам погуляю. А нынче дел невпроворот. Дай Бог сил, дай сил. Да терпения! Остаюсь засим Колька, человек дворовый. С приветом! Дня десятого перед Крещением».

Он аккуратно сложил бумажку и, приподняв половичок, сунул ее под половицу под пол. Там таких бумажек уже было много. Огарок подмигнул своим оранжевым глазком и потух. Было тихо, тепло и уютно.

Дворовый Колька летел на ковре-самолете. Под ним синели реки, зеленели леса, расстилались поля, стояли высокие горы. Он вышел на берег моря возле острова Буяна и пошел вдоль невиданных деревьев. Он рвал и ел диковинные ягоды. Пели птицы, солнышко ласково грело ему темечко. Дорога привела к белокаменным чертогам. В отворенных огромных окнах теплый ветерок шевелил парчовые и шелковые шторы, слышалась музыка… Его ждали.

Былина-историна

Ну что ж, люди добрые, миряне православные. Расскажу вам историю давнюю, про жизнь трудную. Близко ли, далеко ли стояла деревня лапотная. Названье ей было – Заяйцево, почему так – никто не знал. Может, зайцы когда водились да вывелись, а может, яйца народ высиживал, – о том неведомо. Только на всю деревню в ту пору был всего один зайчишка, да и тот жил в уголке Полудурова – чудака местного. Да ишо у одного хуторянина, сказывают, яйца были что у того Штрауса. Но он с ним знакомства не водил, думал, все так и надо. Про деревню молва такая в народе шла, говорили: «За двумя Заяйцевыми погонишься, ни одного за яйца не поймаешь!» Так-то. Но не об этом речь веду.

Жил в одной избе парень. Звали его Илья, по родителю Мудовец. Илья Мудовец, одним словом. Сидел он, бедный. Долгонько сидел. Сперва дали ему пять лет. Потом десять. В третью ходку пошел на пятнадцать. Итого – тридцать лет. Шутка ли? Там он, не сходя с места, опустил какого-то Соловья. Кличка така, из разбойников. Не совсем, а полуопустил. Дали за это три. В обчем, по совокупности – тридцать лет и три года. Но за хорошее поведение, за смирный ндрав, да по амнистиям, что думские дьяки к праздникам давали, вышел Илья раньше сроку и прямичком домой дунул. Уж больно по бабе своей стосковался, между ног кол так и дымит, удержу нету. Бежит, ног не чует, только версты столбовые мелькают.

Добег! В избу вошел и обмер. Видно, баба его измену ему нашла. Кругом потреты с чужим лицом висят, штаны да вещи чужие лежат, носки по углам чужие стоят. Все чужо. Заплакал Илья Мудовец, слеза горючая потекла. Куды идти, че делать – не знат. А тут сосед. Добра душа Никитич. Его за доброту сызмальства все так и звали – Добрынюшка. Утер он слезу Илюше, к себе завел – вина подал, картохи с солью. Горе выслушал. Выпили, заели. Ишшо налили. Потолковали. Илья про изменщицу да хахаля ее все пытает да плачет. И решил позвать Никитич батюшку из недостроенного прихода. Совет чтоб дал. Он умный, грамоту знат. Псалмы поет – никто не поймет. Мудер поп. И род весь – одни попы. И прадед, и дед, и батюшка. Одно слово – Попович. Алешка в миру. А в сане – Алексий. И побег Добрыня Алешу Поповича звать. А Илья сидит, вино пьет да думу думает. И нашло на него воспоминанье, словно дымом окутало…

Был он ишшо вьюноша да шел лесом-просеком. Искал чего-то и вышел на пруд. А дело было зимой. Глядь, а на бережке сидит кто-то. Подошел поближе, посмотрел и обмер – девка-краса, чудо-коса, море-глаза.

– Кто ты?

– Аленушка! Тятя Алусей звал.

– А чего тут?

– Да вот братцу годовщина. Помянуть пришла.

И поведала горе свое. Как стал ее братец козлом. Как просила его не пить чего попало. Да где там. Пристрастился и лакал чего ни попадя. Окозлился и утонул в вине. Озеро-то не простое, а омут хмельной. Вот оно што.

Взял он ее и так залюбил, что едва жизни не лишил. Кое-как водой отлили.

Да недолгое их щастье вышло. Стал набеги делать на ихные края злой басурман из соседней степи. Увидал как-то из лесу Аленушку и возжелал ее. Она хворост собирала. Хотел овладеть, да она вовремя сбегла.

А басурман был не так себе – а сам Хам Хуйдияр. Нахальник, охальник и насильник. Скольких христианских дев испортил, и не только христианских, один шайтан знает. Ну и удумал украсть он Алусю. Пошла она на двор по нужде, а Хуйдияр уж ждал ее. В копешке сена скрывался. Ухватил за косу русу и в лес по снегу прет. Выскочил в чем мать родила Илья – в пимах на босу ногу да в рубахе. Нагнал Хуйдияра да одним махом башку отбил. Отбил да на забор воткнул. Страх! В кандалах его в Сибирь гнали, бедного. Так-то вот за любовь поплатился…

Стук раздался. Вошел Добрыня, а следом Алеша Попович с кадилом. Окурил избу, стол осенил и стакан опорожнил. Штрафной. Сели думать, чего делать. Пока думали – ведро выпили. И не зря. Удумал мудрый Попович. Надо обратно Аленушку Илюше возвратить. И то верно. А как? А так! Мать твою! Приворожить зельем приворотным. И все! Есть одна бабка-повитуха в соседней деревне, она всех сводит. За что возьмется – все стрясется, случится, свершится. Колдунья, одно слово.

Пошли к ней. Обсказали, как и что. Она стала варить, жарить, парить, травы мочить. Дала поллитру, велела, чтоб выпила девка заблудшая. А как отдать бутыль Алусе? Удумал и тут Попович. Скоро пойдет на омут Алуся, брата-козла помянуть, – Попович тут как тут с молебном, вот и впарит поллитровочку.

Так и случилося. Опорожнила Аля бутыль, и… Матерь Божья! На Поповича полезла. Юбку задирает, целоваться норовит – приворожилася. Попович перекрестился, да и благословил грешницу.

Так и пошло. Пристрастилась Аленушка к приворотному снадобью. Без зелья приворотного и не подходи. Всех сраной метлой в шею гонит. А достанешь бутылочку, она тебя с поклоном в дом, да за стол, да по стаканчику. И так улюлюкается, что кто ни зайди – отказу нету. Всем рада-радешенька. Теперь все так и говорят: «Ну что, пузырь берем и к Улюлюкиной?» Очереди стоят.

Хотел было ее убить Илья Мудовец, да сидеть сызнова уж больно неохота. Теперь бутылочку у сводни купит – и в очередь общую. С мужичками покалякает, хлопнут по стаканчику. А уж после любовной утехи и жить веселей. Вот так-то. Такая историна! Чистая былина.

Сказка про царевну-лягушку

У одного Царя было три сына. Славные ребята. Тройней родились, тройней воспитывались. Троим и время пришло жен себе искать. Отец ничего умней не придумал, как дать им стрелы да лук – выстрелить в три разные стороны. Где, дескать, упадет стрела, там и жена будущая.

Все вроде демократично, справедливо. Они отца слушались. Сделали как велено. Побежали в направлении полета, каждый за своей стрелой. Ну и одному досталась невесть кто, второму – невесть что, а у третьего брата упала стрела и вовсе в ряску болотную. И все было бы ничего, если бы не одно злополучное «но». Так как возле стрелы он ничего, кроме лягушки, не обнаружил, то и понес ее для ознакомления к отцу, чтобы решить деликатный вопрос о женитьбе.

Но надо заметить, дело все происходило во французской земле, где есть некоторые предпочтения. Одним словом, он лягушку принес, представил двору и по повелению царя-отца… лягушку приготовили к свадьбе и подали со всеми соответствующими церемониями в кляре и сухарях, с чесночным соусом, трюфелями и бутылкой бургундского. Оно, конечно, судьбу парню сгубили, но традиции превыше всего. На то она и Франция.

Теперь и в разных других странах эту моду переняли на лягушачьи тушки. То ли таким образом от женитьбы бегут, то ли вкус тонкий, французский в себе развивают.

Сказка про рыбака

Плыл по морю рыбак в своей лодке. Невод бросал, садки рыбацкие расставлял, рыбу добывал, песни напевал. Его и звали так – Садков. То ли фамилия, то ли погонялово. Но не об этом речь.

Вдруг из самого моря фонтан поднялся водяной. Всего его замочил и лодку водой залил. А из забурлившей волны, из самой глыби ее, морское чудище появилось. Но только не убоялся рыбак Садков, весла не бросил, а отряхнулся от воды, постоял да и спрашивает:

– Ты кто же это есть такое?

Поглядело чудище морское на Садкова своим глазом круглым и отвечает:

– Я – чудо-юдо рыба-кит!

– Чего? – переспросил Садков. – Чудо?

– Юдо, – подсказало чудище.

– Юдо? Из евреев, что ли? – уточнил Садков. – Надо же как, даже и тут вы водитесь! – изумился он.

Округлила рыба-кит глаза, да как хлопнет по воде хвостищем – обиделась, видно, – а после фонтан к небу брызнула и в глубину нырнула, только ее и видели. А уж такую волну подняла, что едва лодку Садкова не перевернула и его самого не утопила. Все снасти на дно ушли, сам кое-как выплыл. Но жалеть его нечего – сам виноват. Надо ведь башкой своей думать, прежде чем о национальных вопросах расспрашивать. Вопрос-то ведь деликатный.

Коврик

Коврик был страшно обидчив. На своих новых хозяев он обиделся сразу же после того, как они пренебрежительно потрепали его по густой, упругой щетинке и бросили в багажник автомобиля. Он обиделся еще больше, когда его швырнули на пол возле какой-то полуоблупившейся входной двери. Подумаешь! Ну и что, что у нее позолоченная ручка! Что с того, что в нее вмонтирован глазок?! Ручка все равно медная, а глазок подслеповат, и сквозь него видны лишь контуры. А коврик – юн и свеж. Он весь благоухает, благодаря новомодному ворсу. Что из того, что этот ворс отечественного производства? Изнаночная сторона сделана из прорезиновой ткани импортной, иностранной выделки. Это кое-что значит! Это не абы что!

Он чуть было не потерял самообладание, когда впервые в жизни о его новомодную щетину вытерли ноги. Он даже не понял, что произошло. Какие-то ботинки, какая-то пыль, что-то неприятное, скользкое и омерзительное. Он обиделся. Но вскоре это повторилось. Обида росла, но и унижения росли. Об него вытирали ноги охотно и часто. Ему казалось, что его унижали с радостью. Он негодовал, но всем было совершенно наплевать.

Щетина примялась, замусорилась, потеряла былой блеск. Он обиделся невероятно, когда его подняли и несколько раз ударили о забор, потом встряхнули и снова бросили на прежнее место. Он весь съеживался от обиды на всех, на каждого, кто вытирал ноги и, даже не взглянув на него, входил в облупившуюся дверь. Ему было приятно лишь то, что никто не обращал внимания и на нее – ни на ее позолоченную ручку, ни на вмонтированный глазок. Особенно обидным было время, когда он лежал в совершенной водяной хляби, а входящие несли несусветную грязь на своих подошвах. Он буквально переполнялся обидой, но наступавшие даже не замечали его, лежащий в грязной жиже.

Однажды чьи-то руки взяли его и вышвырнули под забор. Он упал, и в высокой траве его уже никто не видел. Впрочем, и смотреть было не на что. Щетина вся вылезла, импортная подкладка порвалась, истрепалась. Он был похож скорее на мокрую половую тряпку. Он был сломлен от унижения и обиды.

Его и впрямь ужасно жаль. Он прожил свою нелепую жизнь, но так и не понял, в чем его призвание.

Чудеса любви

Страшное проклятие наложила злая колдунья на юную прекрасную девушку. За ее доброе, отзывчивое сердце и справедливость колдунья превратила ее в девушку-свинью, с толстым свинячьим носом-пятачком и жирными ушами. Но в проклятии было и послабление: если ее, в облике свиньи, полюбит красивый, статный, смелый юноша и, невзирая ни на что, поцелует, то любовь свершит истинное чудо! Колдовские злые чары рухнут, и девушка-свинья превратится в царевну-лягушку, зеленую и пучеглазую.

Исповедь счастливой жертвы рекламы

Он был среднестатистический мужчина. Среднее образование, среднего телосложения, средних способностей – одним словом, как большинство. В толпе не отличишь, в темноте перепутаешь. И жил как все: пил, курил, на сторону ходил, привирал, приспосабливался, с женой поругивался. Словом, ничего экстраординального. А так как и в годы вошел средние, то это как-то его начало огорчать. Лысина наметилась, животик отвис, то там то сям заныло, заболело. То изжога, то печеночка, то почки, то сердчишко. Простаточка сильно увеличилась, а эрекция уменьшилась. И тоже сильно.

Соли в костях, сахарок в моче, камешки в желчном, песочек в почках. И фамилия не Михельсон, и даже самые незначительные изменения в погоде чувствует, хоть Гидрометцентр возглавляй. Выпьет – плохо, не пьет – еще хуже. Покурит – одышка, не курит – давление подскакивает. Страдает. То поджелудочная от острой пищи, то диарея с каши. Жена смотрит с презрением и без сожаления. Он на нее – с ненавистью и полным равнодушием. Спать стали раздельно.

Лежал как-то он с бронхитом, кашлем мучился, а тут по ТВ реклама. Раньше-то он ее сразу выключал – хрень-то эту смотреть, время драгоценное тратить. А здесь все равно времени девать некуда – бюллетень дали. Книжку не почитаешь – зрение сильно упало, да и не привык он к книгочтениям. Ну так вот… Рекламируют, значит, «фитокомпклекс» по восстановлению физических и умственных сил. Последние как бы без надобности, а физические хорошо бы восстановить. Он жену попросил, та, за отдельное вознаграждение, сходила и купила. Стал он принимать, как в рецепте значилось.

А тут новое рекламное объявление. Уже по радио услыхал. Рекламируют чудо-пластырь от никотиновой зависимости. Срочно купил. Сам ходил и наклеил везде, где советовали, и даже с другой стороны. Наклеил. И ведь что интересно. Начали восстанавливаться силы, и стал хотеть не хотеть курить!

Теперь уж он только рекламу смотрит и слушает, а все остальные передачи выключает. Купил по рекламной акции набор по мягкой очистке всего организма. Изумился количеству шлаков. Хотел и жену изумить, но она на период чисток съехала к маме. Очистился – чисто младенец. Кроме соски (в смысле, клизмы) ничего в доме не осталось.

А тут как раз натолкнулся на рекламу по кодированию от пьянства. Пить бросил, да так, что даже на стеклотару смотреть не может. Пьет только кефир из полиэтиленовой мягкой упаковки. Купил прибор, по рекламной акции со скидкой, – зрение улучшил. Теперь даже в темноте, если прищурится, то очень многое различить может. Помог милиционерам автоугонщиков изобличить. Ему, в качестве поощрения, средство от выпадения волос вручили. И грамоту. Так через две недели после втирания стали волосы кучерявиться! Причем, что характерно, везде. И там даже, где не втирал.

А тут новая радость! Рекламируют восстановление потенции от полной до частичной импотенции. Это он сразу же поехал и приобрел. А так как он оказался первым и единственным, кто приобрел этот чудо «Йо-хо-хуэм-Б», ему как подарок приложение продали со скидкой в 53 %, координатор слуха. Надо видеть это чудо! Беруши с лекарственным наполнителем. Он их сразу вставил и не слышал напутственных речей, побежал домой бороться с импотенцией. По дороге увидал магазин, а там рекламная акция. Увеличение мужского органа и усиление эрекции с коррекцией по собственной инициации. Купил. Стал принимать – сам себя в зеркале не узнает, как все у него по мужской части разрослось, раскучерявилось.

Соседка рассказала, будто чудо творит химический состав крови, что рекламируют по раздельному питанию с микродобавками в макродозировках от «ВНИИИ-ООО+», а если вводить в рацион два дня голодания и частичное сыроедение, так это сразу десять – пятнадцать лет долой, а то и больше. Не думая помчался, приобрел, начал. Летать стал… во сне. Но это же признак роста! И точно, начало расти все: волосы, ногти, достоинство, в смысле, собственное человеческое достоинство. Уважение к себе. Еще бы – чист как агнец, слышит, видит, не пьет, не курит, не ест, по бабам ни-ни. Кучерявый, веселый, два раза в день с потенцией справляется собственными руками. Мышцы эластичные, стан гибкий – ни отложений, ни осложнений. Все точно по рекламным обещаниям.

Он уж и по второму кругу пошел, так как наука не стоит на месте, развивается, усовершенствуя чудо изобретения. Так он пропил курс разрекламированных новейших таблеток из вытяжки африканской мухи по общему укреплению всех членов, генетическому исправлению и усилению на нанотехнологическом уровне. Силы столько! Девать некуда. С женой на развод подал – смешно молодому парню жить со старухой! В интернет вошел, а там реклама свеженькая. «Иммуномодулятор и пролонгатор двойного радиуса действия без побочных эффектов», патент № 094, одобрено и рекомендовано Министерством обороны. Первому купившему – рассрочка, скидка, бонус, путевка на Святой Источник к местам паломничества, с бесплатным проездом в обе стороны на маршрутном такси.

Пальто уже на бегу застегивал, только бы первым успеть! Темно еще было, раным-ранехонько. И как не углядел… В колодец городской канализации, как лом, провалился. Только шапку ветром снесло. Она тут же, у открытого люка, упала. Сломал все, что восстановил, укрепил, увеличил, пролонгировал, омолодил. В последний раз окончательно прочистился. И предстал. А все потому, что от несчастных случаев ни препаратов, ни их рекламы – нет. Одна только надежда – на Бога.

Но я где-то прочитал: «На Бога надейся, да сам не плошай!» То же ведь хорошая реклама!

Старая сказка

Только и слышишь кругом: «Ах, как быстро летит время! Где моя веселая молодость? Как незаметно прошла жизнь!» Слышишь, но не веришь. «Это не про меня, – думаешь ты. – Это не со мной». И только когда твоего плеча коснется холодная рука старости и ты вздрогнешь, тут-то и скажешь себе: «Как быстро прошла жизнь! Как незаметно пролетели годы! Вот и меня посетила старость. Не забыла обо мне, не прошла мимо».

Так думал старый больной Буратино. Он проживал теперь в сырой и холодной каморке своего папы Карло. Его изводил праправнук Шушеры, такой же злобный и нахальный крысеныш. Внутри Буратино завелся жук-точильщик и нещадно пилил и грыз беднягу ночи напролет, не давая ему заснуть. Да и какой там сон? Скрипели и руки, и ноги, спина рассохлась окончательно, вывалилась сердцевина и при ходьбе сыпалась труха. Поэтому он старался меньше двигаться.

Правда, три дня назад, когда стало совсем невмоготу, он побрел к старому пруду в надежде встретить Дуремара и попросить его поставить на спину пиявки. Но оказалось, что пруд почти весь высох, а старая жаба поведала ему печальную историю о том, что Дуремар на старости лет повредился рассудком, бегал с сачком вокруг пруда и орал, что отловит Тортиллу и сдаст в харчевню «Три пескаря», где из нее сварят деликатесный суп, а ему за это дадут несколько золотых. Дуремар забыл, что бедная Тортилла почила ровно год назад, а сам он говорил речь на панихиде.

Буратино печально побрел домой и упал возле театра Карабаса Барабаса. Правда, театра давно не было. После смерти основателя труппа распалась. Мальвина хотела организовать антрепризу, но Пьеро выступил за раздел имущества. Начались дрязги, и театр развалился. Они еще какое-то время ездили на гастроли по Стране Дураков, но интереса у публики к ним уже не было, и жизнь театра затухла.

Буратино упал и сильно вывихнул ногу и руку. Какой-то мальчик с «Азбукой» помог ему встать и доковылять до каморки. Буратино развернул старый холст с нарисованным на нем очагом и чуть-чуть отогрелся, вспоминая то время, когда они жили вдвоем с папой Карло. Ах, какая это была счастливая жизнь! Как прекрасно все начиналось в Стране Чудес! Как наивно верили они в то всеобщее счастье, в общую радость! Добрый мечтатель Карло. Милые друзья артисты. Где они все? Кто вспомнит о них? Они рассыпались от времени, а побитое молью чучело пуделя Артемона пылится в прихожей старого театра, из которого устроили ломбард. Кто бы мог подумать, что все кончится так печально? Лиса Алиса и Кот Базилио обвели их всех вокруг пальца. Они устроили «Поле чудес», где царит обман и настоящая грабиловка. Но жадных и глупых так много на свете, так много желающих, отдав пять золотых, получить миллион, что грязное дело Алисы и Базилио процветает и очереди дураков не видно конца.

Хорошо еще, что Буратино удалось сохранить золотой ключик, так что, когда пришла пора хоронить папу Карло, он заложил его в ломбард и купил все необходимое. Старый башмачник приковылял проводить своего верного друга. Сверчок сыграл на скрипочке очень грустную мелодию, и Буратино остался на свете совсем один. Нет, не один… С ним вместе старый холст и нарисованный на нем очаг, в котором он когда-то давным-давно проткнул своим длинным носом дырку. Вместе с ним его память, в которой сохранилась счастливая и разная жизнь. И в этой жизни все его друзья, все его радости и надежды, время, в котором он еще и знать не знал, и думать не думал, что настанет день, когда его тронет за плечо своей холодной рукой пришедшая старость. Она придет и заберет все, оставив только эти воспоминания, превратив его самого в старое сухое полено.

Все правильно. Все очень закономерно.

Сценарий для поздней осени

Киноповесть

По привычке, еще вне определенного сознания, на уровне рефлекса, выработанного за последние десять лет каждодневного своего злоупотребления, которое он именовал выдуманным словом «залупотребление», Андрей Николаевич Соловьев шарил дрожащей пятерней по подоконнику, где должна была быть пол-литровая банка с водой. У человека, живущего в строгом режиме, свои неукоснительные порядки, нарушение которых чревато и самонаказуемо.

Вода в банке – первый вспомогающий реабилитационный шаг, точнее, жест, который несет облегчение обгоревшим внутренностям и, остужая иссохшие губы, чистым ручейком пробивается сквозь спазмы к мозгу и дает слабое, но все-таки реальное ощущение того, что ты еще жив и не за горами утро, а значит, страхи не будут сводить крючковатыми судорогами твое сухое и холодное тело.

Он приложился сухими губами к краям банки и, слегка постукивая зубами о стекло, вбулькал в себя несколько глотков – и тут же лег. Все эти годы – с вечера, в любом состоянии – он наливал воду в банку и ставил на утро, спасая себя от внутреннего суховея и, порой, от невозможности физического передвижения.

В шкафу слегка задребезжало стекло, и на улице загромыхал трамвай. Значит, уже пять часов утра. Потому что если бы он проспал первый трамвай, а это бывает, то в шесть уже светлеет в окне, а Дукин, сосед по коммуналке, первым всегда идет в туалет и всегда, когда проходит мимо двери, начинает тихо петь любимое: «Нет, не тебя так нежно я люблю». Он в какой-то степени интеллигентный человек, естественные звуки в клозете смущают его, и он пытается скрыть их вокалом. У него две смешные комнатки, но жена его все равно оставила.

Андрей Николаевич вспомнил встречу с его теперь уже бывшей женой, оказавшуюся для четы Дукиных прощанием. Дукина пригласила к себе.

– Андрюша, зайди, – сказала она, постояв в дверном проеме и с минуту молча взирая на комнату Соловьева. – Все же прожили пять лет как семья. Почти.

На столике в их гостиной комнатке стояла бутылка водки, лежал новенький красный паспорт. Дукин сидел на диване и с лицом человека, дегустирующего конский навоз, смотрел на водку и паспорт одновременно. Его изумлению не было предела.

– Садись, – велела Дукина и поставила три разные рюмки, положила на тарелку крупные коральки докторской колбасы и печенье. Потом села сама и объяснила ситуацию, взяв в руки паспорт и ткнув пальцем в статью «семейное положение». – Хватит! – сказала она и разлила водку. – Может, жить осталось с гулькин нос, а жить все равно охота. Так что ничего мне, Мишенька, от тебя больше не надо. Подавись! Теперь моя фамилия знаешь какая? Жемчужина! Андрей, я тебе адрес оставлю, только этому тихушнику не давай, а приедешь к нам – познакомлю с новым мужем. Он цыган. Черноглазый, кучерявый. Не чета тебе, обмылок плешивый. Возьму псевдоним еще и буду Ляля Жемчужная.

– Ты говорила, он молдаван, – тихо заметил Дукин.

Дукина закатила глаза.

– А кто такие молдаване? – изумилась она. – Ну кто? Цыганская кровь! Цыгане, а ты дурак. И все. – Она налила по полной. – Летом поедем к его родне и в табор уйдем. «Цыгане шумную гурьбой по Бессарабии кочуют, в шатрах изодранных ночуют»… а с милым рай и в шалаше. А ты тут сиди в скворечнике своем, глухарь лысый. Нет, это все не мое, выпьем! Мне свобода нужна, простор. У меня душа-то цыганская.

Она вдруг полезла в собранные и сложенные кучей вещи и, крикнув: «Андрей, налей-ка пока по рюмахе!», стала рыться в тряпье. Вытащив скатерть с кистями, она укрылась ею и, взяв рюмку и выпив, разбила ее вдребезги, пошла с цыганским выходом и дурным голосом запела: «Раздану-данай, раздану-данай». Тряся плечами и проплывая мимо, заехала по физиономии Дукину и, наскочив на него, заорала:

– Жизнь за тебя ухлопала, лысый валенок, куда годы мои подевал? Куда подевал целую жизнь? Говори, колено лысое, зачем жили? Все мимо прошло, вспомнить нечего! Андрей, иди к себе! – бросила Дукина через плечо. – Я напоследок поговорю с этим тихим омутом. Убивать не буду. У меня новая жизнь впереди.

И вышедший в коридор Андрей услышал очередные вопросы Ляли Жемчужной: «На черта мы прожили вместе? Ни дитенка, ни котенка. Что ты сделал-то в жизни, чего добился, упырь безмозглый? Я-то дура! Надо было уйти сто лет назад. Все жалела, а ради чего?»

Опять задребезжало стеклышко. Андрей медленно начал вставать, как бы опасаясь, что одна из частей его тела отвалится. Посидел немного, свесив ноги, и, отбулькав еще несколько глотков, встал. Окно, как старый телевизор КВН, тускло синело перед ним и показывало серое кино о конце осени. Крыши, корявые деревья, трамвайные провода.

– Продолжение следует, а я так рассчитывал на эту ночь, – пошутил он вслух, так как разговор с самим собой был естественной частью его жизненного уклада.

Он долго разглядывал лицо в зеркале ванной комнаты, трогал его рукой, оттягивая отекшие веки. А потом долго стоял под струями душа, долго скоблил лицо старой бритвой. Когда вернулся из ванной, солнышко вяло поигрывало с водой в банке, бросая слабенькие отблески на потолок. Вернувшись, он допил воду и обшарил глазами свою горницу.

Открытый книжный шкаф напомнил о трамвае, звякнув битым стеклом в дверце. Жалобно взглянули с переплетов несколько русских гениев поэзии и прозы, в который раз ставшие заложниками русского похмелья. Вернувшись, он допил воду и сел на смятую тахту. В окно постучали.

– Входи, входи! Я тоже сегодня поздно проснулся, – сказал, не оборачиваясь, Андрей. – То ли водка из говна, то ли перебрали вчера? – спросил он.

В проеме окошка показался большой черный ворон. Глаз его поблескивал, и поблескивало что-то в клюве. Андрей подошел и принял подношение. Это была золотая цепочка. Он разглядел ее и укоризненно отчитал приятеля:

– Вся страна ворует, и ты туда же? Где упер-то? Грешно красть. Будешь тырить – расстанемся. Ей-богу! Ну заходи!

Ворон взлетел и сел на полку с книгами, но неудачно, и посыпался вместе со всем содержимым, свалил на пол. Андрей плюнул, но не стал ругаться, сказал только:

– Все-таки водка, видно, дрянь – тяжелое похмелье. Координации никакой. – И, присев, начал собирать с пола упавшие журналы и книги.

Андрей Николаевич вынул несколько книг, переложил какие-то бумаги, часть из которых рассыпались по полу. Он начал собирать их и нашел трепаную записную книжонку. Послышалось: «Нет, не тебя так нежно я люблю», – Дукин шествовал в сортир. Андрей Николаевич листал книжку, глуповато улыбался, словно читая любимые и знакомые строчки.

– Сколько ваш Белый стоит? – Молодой человек был серьезен и явно знал, о чем спрашивал.

– Он в отличном состоянии, хорошее издание, – начал было Соловьев.

– Сколько хотите? – перебил покупатель.

– Какой только дряни не предлагают! Весь хлам тащат, – сказали какие-то люди в толпе продвигавшихся среди толкучки.