Доминион. История об одной революционной идее, полностью изменившей западное мировоззрение

«На том стою. И не могу иначе». Эти слова Лютер якобы произнёс, представ перед императором в Вормсе. Иоанн Лейденский тоже был убеждён, что во всём следует Слову Божьему, но ему пришлось заплатить за это куда более суровую цену. Его пытали раскалёнными клещами; ему вырвали язык; тело его оставили гнить в железной клетке. Всюду от Англии до Австрии начались гонения на анабаптистов. Умирая, эти люди не сомневались, что во всём следовали Слову Божьему. И они не могли иначе. Их преследователи, среди которых были как католики, так и лютеране, воображали, что предотвращают повторение того, что случилось в Мюнстере. Но зачастую они жестоко заблуждались по поводу своих жертв. Многие анабаптисты, вчитываясь в те же тексты, которые вдохновили Иоанна Лейденского и его последователей объявить себя орудиями Божьего гнева, трактовали их прямо противоположным образом и клялись никогда не брать в руки меч. Стихов в Священном Писании много; новых трактовок возникло столько же, сколько появилось новых читателей. Некоторые анабаптисты обнаруживали в Библии призывы истреблять врагов Божьих в точиле Его гнева, но многие, размышляя над рассказами о жизни и смерти Спасителя, извлекли из них совсем другие уроки. Сам Хут, чудом оставшись в живых после битвы при Франкенхаузене, раскаивался в том, что взял в руки оружие. Другие анабаптисты, став приверженцами абсолютного пацифизма, стремились не сокрушить мировой порядок, а спрятаться от него. Они поворачивались к земным властителям спиной, скрываясь в глуши отдалённых долин или в толпе обитателей перенаселённого города. Им казалось, что это единственный правильный путь, единственный путь, достойный христианина.

Когда-то Павел писал коринфянам: «…где Дух Господень, там свобода» [650]. Между этим утверждением и уверенностью в том, что существует только один путь к Богу, лишь одна истина, лишь один способ жить, всегда ощущалось противоречие. Григорий VII, опираясь на радикалов, пытался разрешить это противоречие при помощи реформ – столь масштабных, что весь христианский мир встал на новый путь, определивший его будущий облик. Папство заявляло, что воплощает одновременно свободу и власть; но эти претензии Римской церкви никогда не получали всеобщего одобрения. Веками различные группы христиан выходили из-под её юрисдикции, апеллируя к Святому Духу. Лютер зажёг спичку, но порох приготовили задолго до него. Именно поэтому, продемонстрировав свой протест в Вормсе и запустив серию взрывов, он сразу же потерял над ними контроль. Многие повторили его судьбу. Какой бы реформатор ни выдвигал претензии на власть над христианами, у тех оставалась возможность апеллировать к Духу; кто бы ни апеллировал к Духу, другие начинали претендовать на власть. Протест породил цепную реакцию, подорвав весь христианский мир.

В конце концов пять князей-лютеран пожелали придать этому процессу официальный характер. В 1529 г. они прибыли на заседание рейхстага, но осмелились выступить против решений, принятых католическим большинством, и подписали официальную «протестацию». К моменту смерти Лютера в 1546 г. протестантами называли правителей многих земель, включая те, которые в состав империи не входили. Дания стала лютеранской страной в 1537 г.; к тому же самому медленно, но верно шла Швеция. В других краях к протестантам причисляли представителей широчайшего спектра религиозных течений, между многими из которых существовали непреодолимые различия. Лютер, мастер агрессивных нападок, которые потрясли весь христианский мир, целился не только в папу римского. На тех, кто, как и он сам, осмелился пойти против Римской церкви, но был, по его мнению, лишён правильного понимания Святого Духа, он тоже обрушивал свой гнев. Среди его мишеней оказались богословы из городов Швейцарии и Германии, не разделявшие его взглядов на евхаристию; анабаптисты, чьё презрительное отношение к крещению младенцев и земным властям представлялось ему дикостью; Генрих VIII, который, как казалось Лютеру, возомнил себя Богом. Догадываясь, что ни к чему хорошему всё это не приведёт, Лютер задумался о чудовищной перспективе: мире, в котором представление о правде как таковой окажется безнадёжно размытым и всё будет считаться относительным. «Ведь тот, кто сбился с пути Веры, может после этого уверовать во всё, во что пожелает» [651].

После того как Лютер умер, предав дух свой в руки Бога Истинного, задача осуществить великое дело реформации, избежав катастрофических крайностей, с каждым годом представлялась всё более безнадёжной. Карл V одержал победу над князьями-лютеранами на поле битвы; города, уставшие от яростных споров враждующих реформаторов, были приведены им в покорность. Многие изгнанники, отчаявшись найти убежище на континенте, отправились за море, в Англию. После смерти Генриха VIII в 1547 г. там воцарился его юный сын Эдуард, которого протестанты провозгласили новым Иосией. Эта лесть имела под собой основания: Эдвард был ещё ребёнком, но делу Реформации он был искренне предан. Смущали его разве что бороды, которые отращивали германские протестанты. Унаследовав от отца титул главы Церкви Англии, юный король стал в руках радикалов из числа своих советников инструментом для проведения реформ. Они пользовались им, ни в чём себе не отказывая. «С тех пор как стоит мир, ни в одной стране за столь короткий промежуток времени не осуществлялись более масштабные преобразования» [652]. Но эти очевидные успехи отнюдь не были прочными. Всё, что монархия дала Церкви, она же могла у неё отнять. В 1553 г. Эдуард умер. На смену ему пришла его старшая сестра Мария, дочь Екатерины Арагонской и ревностная католичка. Разумеется, она тут же примирила Англию с Римом. Многих видных реформаторов сожгли на костре; другим пришлось бежать за границу. Из попыток опереться на светскую власть протестанты извлекли жестокий урок; но оставаться изгнанниками, лишёнными отечества, тоже было опасно. Бежавшие от гнева Марии столкнулись с проблемой, напоминающей квадратуру круга. Свобода поклоняться Богу так, как угодно Ему, ничего не стоила без дисциплины, необходимой, чтобы её сберечь. Можно ли вообще было найти их оптимальное сочетание? Можно ли было построить такой ковчег, который выдержал бы шторма и бури этой суровой эпохи?

Самую заметную и обстоятельную попытку найти ответ на эти вопросы предпринял реформатор, который и сам был изгнанником. Жан Кальвин родился во Франции. Интеллект и склонность к учёным занятиям сочетались в нём с талантом гениального управленца. Знаток законов, в обычных обстоятельствах он мог бы сделать блестящую карьеру в суде; вместо этого он присоединился к течению, которое власти Франции считали отвратительной заграничной ересью, и был вынужден в 1534 г. в возрасте 25 лет покинуть родину. К счастью для юного беженца, по другую сторону границы находились города, ставшие очагами реформ. Стремясь внести свой вклад, неутомимый Кальвин посетил Цюрих, Страсбург и Берн. В конце концов он осел в городе, название которого ничего не говорило большинству протестантов. В Женеве Кальвин впервые оказался в 1536 г. и два года пытался создать там богоугодную общину; всё закончилось тем, что и оттуда его изгнали. В 1541 г. ему решили дать второй шанс; Кальвин согласился вернуться лишь при условии, что городские власти официально гарантируют ему свою поддержку. Гарантии были ему предоставлены: Женеву раздирали политические и социальные противоречия, и властям казалось, что Кальвин, человек исключительных способностей, сможет залечить эти раны. Кальвину это действительно удалось: воспользовавшись редчайшей возможностью, он приступил к реформам с небывалой решительностью. Всего за несколько месяцев он реорганизовал Женевскую церковь, подверг пересмотру её отношения со светскими властями и заставил весь город участвовать в беспощадной программе восстановления нравственности. «Если вы хотите, чтобы я был вашим пастором, – предупреждал он членов городского совета, – вам придётся исправиться, отказавшись от беспорядочной жизни» [653]. Кальвин не бросал слов на ветер.

Разумеется, у него были противники. С ними он обходился грубо, даже жестоко, однако использовал только законные средства, не прибегая к физическому насилию. У него не было ни оружия, ни охраны. Когда посреди улицы враги плевали ему в лицо, он подставлял другую щёку. Он не занимал никакой должности в городском совете, а до 1559 г. не имел даже женевского гражданства. Источником его власти была кафедра проповедника; он держал горожан в подчинении исключительно как служитель Божьего Слова. Его почитатели, которых за пределами города становилось всё больше, видели в этом признак Божественного одобрения. Когда в 1555 г. в Женеву прибыли изгнанники из Англии, они были потрясены, обнаружив здесь образцовую христианскую общину: общество, в основе которого лежал идеальный баланс свободы и дисциплины. Увиденное произвело на них неизгладимое впечатление.

Практические аспекты богоугодного порядка заботили Кальвина больше, чем любого из реформаторов. Он исходил из того, что христиане не могут быть лишены «привилегии свободы» [654]. В соответствии с его представлениями о Церкви каждый христианин волен был как присоединяться к ней, так и покидать её. «Хотя весь мир погружён в глубочайший мрак невежества, всё же остаётся, как проблеск света» [655] совесть и то, что ею диктуется. Кальвин, однако, полагал, что не всем дано спастись. Лишь немногим избранным в ответ на искреннюю веру Бог дарует благодать. Таким образом, судьба каждого из потомков Адама предопределена: одним суждено оказаться на Небесах, других ждёт вечная смерть. Кальвин открыто признавал, что «мы должны ужасаться Божьему решению» [656], но отказывался закрывать на него глаза. Он знал, что многие отвергнут дары Святого Духа, и тем упорнее трудился, чтобы не просто создать общину избранных, но привести её в соответствие с Божьим замыслом. Для этого он учредил четыре чина. Пасторы должны были проповедовать Слово Божье, учителя – наставлять молодёжь, дьяконы – помогать обездоленным. Блюстителями морали мирян стали выборные «старейшины» – «пресвитеры». Из пресвитеров и пасторов состоял особый церковный суд – консистория, – заседавший каждый четверг. Каждый, кто пропустил воскресную службу, преступил одну из Десяти заповедей или нарушил один из законов, разработанных лично Кальвином, неминуемо получал повестку и обязан был явиться на заседание, какое бы высокое положение он ни занимал. За год предстать перед судом приходилось примерно каждому пятнадцатому жителю города [657]. Тех из горожан, кто ненавидел Кальвина, отрицал его богословие, уставал от ежедневных нравоучений и разглагольствований, больше всего пугала именно консистория. Они жили в страхе, чувствуя, что за ними повсюду следят, делают пометки, оценивают каждый их шаг. В свою очередь, протестанты, бежавшие от гонений, оторванные от дома и едва не разуверившиеся в том, что в беспорядочном падшем мире можно жить в гармонии с Божьим замыслом, идеализировали общину Кальвина именно потому, что он был всерьёз озабочен исправлением грешников. Один из поклонников Кальвина утверждал, что в Женеве была создана «превосходнейшая школа христианской жизни из существовавших на земле с апостольских времён» [658].

Беженцы желали добраться до Женевы, как лань желает попасть к потокам воды [659]. Благотворительности в учении Кальвина отводилась особая роль. Члены его общины готовы были оказать помощь даже нуждающемуся иудею: «…кто сеет скупо, тот скупо и пожнёт; а кто сеет щедро, тот щедро и пожнёт» [660]. Готовность женевцев помогать беженцам для Кальвина была важнейшим показателем успеха его миссии. Он признавал, что у многих горожан потоки нищих иноземцев вызывали глубокое отвращение. Но ведь в этом и состояла его задача – переучивать упрямцев. Превратив Женеву в приют для огромного числа беженцев, Кальвин достиг многого. Он подал исключительный пример благотворительности и продемонстрировал, что создать благочестивое общество вполне возможно. Это утешение внушало гонимым веру в то, что страдания их не были напрасными, что всё в жизни происходит в соответствии с Божественным замыслом. И если беженцам всё-таки удавалось вернуться домой, они рассказывали об увиденном соотечественникам. Враги презрительно именовали их кальвинистами и тем самым отдавали дань уважения реформатору. Чтобы жить в соответствии с Божьим замыслом в интерпретации Кальвина, вдохновлённые им люди готовы были платить любую цену: оставить позади прошлое, покинуть свои дома, отправиться в долгий путь – до самого края света.

Рассеивая туман

Дело было в 1581 г. Тёмной ночью несколько человек несли тело казнённого разбойника по улицам города Шрусбери. Они направлялись к холму, возвышающемуся над рекой Северн; над холмом возносился к небу один из высочайших шпилей всей Англии. Церковь Святой Марии была основана очень давно, при Этельстане; ещё до завоевания Уэльса, расположенного в шестнадцати километрах к западу от этих мест, её облюбовали папские легаты. Те времена давно прошли: ныне то, что протестанты презрительно именовали папизмом, в Англии было под запретом. Королева Мария, ревностная католичка, умерла в 1558 г. Трон унаследовала её сводная сестра Елизавета, дочь Анны Болейн. Над вратами церкви города Шрусбери теперь красовался её герб и библейский стих: «Много было жен добродетельных, но ты превзошла всех их» [661]. Однако до сих пор не все пятна папизма удалось смыть. Во дворе церкви стоял исполинский крест. Многим жителям Шрусбери он был очень дорог; но поэтому-то и нужно было от него поскорее избавиться. Под покровом ночи люди, похитившие труп, принялись ломать крест. Завершив начатое, они вырыли могилу там, где он когда-то стоял, и бросили в неё тело разбойника. Лучше казнённый преступник, чем памятник папизму.

Кальвин писал, что человеческий разум напоминает «кузницу, в которой выковывают идолов» [662]. На всех его реформах лежала печать этого страха перед готовностью падших смертных отвернуться от Бога, осквернить чистое сияние Его заповедей, воздвигнуть прямо в Его святилище золотого тельца. Со смерти Кальвина прошло более десяти лет; но к его предостережениям теперь прислушивались далеко за пределами Женевы. Самые большие тиражи его работ были напечатаны в Лондоне, причём спрос превышал предложение. Один предприимчивый издатель даже решил выпустить компиляцию его самых популярных трудов. Бестселлерами сочинения Кальвина в одночасье стали не только в Англии; слава его дошла до Шотландии, страны, о которой сами жившие в ней аристократы говорили, что она находится «практически за пределами человечества» [663]. В 1559 г. проповедь вернувшегося из Женевы изгнанника Джона Нокса спровоцировала в Шотландском королевстве волну благочестивого вандализма. Одна из общин, выслушав речь Нокса о грехе идолопоклонства, тут же отправилась разрушать местный собор. Некоторые энтузиасты поджигали аббатства и разоряли монастырские сады. Дело кончилось короткой, но кровавой гражданской войной; менее чем через год парламент Шотландии проголосовал за проведение в стране Реформации в духе кальвинизма. Борьба с идолопоклонством приобрела официальный характер. Отныне во всей Британии не осталось символов папистского суеверия, которые нельзя было на законных основаниях уничтожить. До крестов, воздвигнутых ирландскими монахами, современниками Колумбана, на скалистых островах, заросших вереском и терзаемых атлантическими ветрами, и до замшелых часовен, стороживших журчащие ручьи посреди валлийской глуши, добирались люди с кувалдами и делали своё дело. Скрыться от блюстителей благочестия, вдохновлённых Кальвином, становилось всё труднее.

Почему же крест, стоявший во дворе церкви Святой Марии, пришлось уничтожать втайне от всех? Люди, решившиеся на это, верили, что время истекало. По ту сторону Ла-Манша силы тьмы, беспощадные слуги ада, топили славные христианские города в крови избранников Божьих. В 1572 г., в праздник святого Варфоломея, тысячи протестантов стали жертвами резни на улицах Парижа. Во Франции, на родине Кальвина, повсюду убивали его последователей. В древнем Лионе пролилась кровь новых мучеников. В Нижних Землях разгорелся ещё более ожесточённый конфликт. Там располагались богатейшие города и процветали всевозможные протестантские течения. Ещё в 1523 г. двух антверпенских монахов обвинили в ереси, и Карл V велел их повесить, а монастырь их сровнять с землёй. Голландцем был и владыка Мюнстера Иоанн Лейденский. В последующие десятилетия в Нижних Землях было казнено больше протестантов, чем где-либо ещё, но ряды их неуклонно пополнялись. Многие из тех, кто противостоял монархии, располагавшей всеми богатствами Нового Света, находили в учении Кальвина жизненно важное утешение: меньшинство не обязательно неправо. Восстание против тирании – не грех, а, напротив, долг. Бог позаботится о своих избранниках. Конечно, уничтожение креста в английском торговом городке не шло ни в какое сравнение с борьбой против самой грозной военной машины христианского мира. Но менее благочестивым оно от этого не становилось. Верность нидерландских повстанцев Воле Божьей, их готовность рискнуть своей собственностью и своей жизнью, храбрость и изобретательность, при помощи которых они противодействовали идолопоклонству, – это вдохновляло всякого, имеющего глаза, чтобы видеть.

В Англии, как и в осаждённой Голландской республике, многие стремились к чистоте. Через год после уничтожения креста в церковь Святой Марии прибыл новый священник, объявивший, что королева, верно служа Богу, «одержала достойную победу над духовной тиранией» [664]. Но среди его паствы, как и повсюду в королевстве, было немало тех, кто считал иначе. Англия сильно отличалась от Голландской республики, в борьбу за независимость которой выдающийся вклад внесли кальвинисты, вследствие чего их церковь, гордо именуемая ими Реформатской, стала там господствующей и государственной. Протестантизм Елизаветы не был похож на кальвинизм. Её приверженность атрибутам папизма – епископам, хорам, распятиям – возмущала ревнителей благочестия. Она оставалась глуха к их призывам продолжить реформы, а они всё чаще выражали сомнения по поводу того, можно ли вообще считать Церковь Англии протестантской. Прозвище, которым наградил этих недовольных в 1565 г. один изгнанник-католик, – «пуритане», то есть «ревнители чистоты» [665] – очень им подходило. Они были уверены, что спасутся немногие; а упрямство королевы лишний раз убеждало их в том, что именно они – избранники Божьи. Они не просто имели право, они обязаны были взять на себя ответственность за реформы. Разве титулы епископов – не тщета «папистских пережитков» ?[666] Разве королевское жеманство – не тирания? Власть должна принадлежать благочестивому братству во главе с выборными пасторами и пресвитерами. Именно им предстоит продолжить начатое, очистить мир от обмана, а ковчег христианства – ото всех прилипших к нему моллюсков и водорослей, которые суть человеческие выдумки. Миссия казалась столь грандиозной, что на недовольство традиционных защитников Церкви и государства, всевозможных архиепископов и королей можно было не обращать никакого внимания. Задача ставилась ни много ни мало привести в порядок весь мир. Добиться единения Бога и человека.

Программа пуритан, конечно, была революционной – они отрицали традиции, они презирали суеверия, – но она отнюдь не была столь радикальным разрывом с прошлым, как казалось её горячим сторонникам или непримиримым противникам. Благочестивые борцы с идолопоклонством встречались не только на страницах Библии. В 1554 г., ещё при королеве Марии, папский легат, которого понтифик направил в Англию после её возвращения в лоно Римской церкви, выступил перед членами парламента. Он напомнил им, что именно папство некогда принесло в их земли весть о Христе и положило конец почитанию камней и деревьев. В Нижних Землях католические епископы, отчаянно пытаясь удержать паству, сделали особый акцент на культе святого Бонифация, познакомившего обитателей этих мест с Евангелием и срубившего дуб Тунора, чтобы построить церковь. Подобные атаки могли поколебать уверенность протестантов. Некоторые из них, конечно, настаивали, что христианство проникло в Англию задолго до Григория Великого, ещё во времена апостолов, и заслуги Римского Антихриста в этом не было. Другие утверждали, что Беда выдумал почитаемых в Британии святых, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся после свержения языческих богов. Но эти взгляды не прижились. Многие протестанты смотрели на историю Англосаксонской церкви как на источник вдохновения и образец для подражания. Конечно, потом она развратилась – как и весь христианский мир, – но в этом виноват был папа Григорий VII. Отказываясь от древних обычаев, протестанты не могли полностью подавить ощущение парадокса: отказ от традиций был для христианства чем-то традиционным.

На заре английского христианства, когда первый король Нортумбрии, услышавший Благую весть, согласился принять крещение и для этого направился вместе со своими людьми к реке, перед ними вдруг возник ворон. Ворон громко каркал; каждый язычник знал: это предостережение. Но миссионер, римлянин, посланный Григорием Великим, приказал поразить ворона стрелой. «Если себя саму неразумная эта птица не сумела уберечь от смерти, то не возвестит она будущего и людям крещёным, рождённым заново по образу Божьему…» [667] С этим согласился бы любой пуританин. Высмеивая рассказы папистов о следах дьявола на камнях или о том, что во время евхаристии Христос физически присутствует в собрании верующих, протестанты вовсе не сомневались, что божественное начало проявляется во Вселенной повсюду. В этом Кальвин был убеждён не меньше, чем Абеляр. Тайны Веры не предполагают разумного осмысления, но разум вовсе не бесполезен. Он вполне может вникнуть в неумолимое движение звёзд, пение птиц, восхваляющих своего Создателя, и цветение улыбающихся Ему цветов [668], открыв смертному пути Господни.

Со времён Лютера минул век – и протестанты уже могли считать себя наследниками революции, коренным образом изменившей христианский мир. Теперь на неё смотрели не как на промежуточный этап длительного процесса реформации, а как на единственный в своём роде переломный момент – как на Реформацию с большой буквы. Сторонники Реформации превозносили её как освобождение человечества от невежества и ошибок. Прежде мир был погружён во тьму – и христиане могли без конца и без доли сомнения выслушивать истории о всевозможных чудесах; но ныне, «когда туман начал рассеиваться, к ним стали относиться как к бабкиным сказкам, выдумкам церковников, иллюзиям духов и знакам Антихриста» [669]. Если верующие могли найти Бога внутри себя посредством личного духовного опыта, значит, Его можно было обнаружить и в огромном, сложно устроенном космосе.

Подлинные чудеса более не нуждались в том, чтобы паписты объявляли их чудесными.

XIV. Космос

Лейден, 1620 г.

Голландцы по-прежнему ощущали себя народом, спасённым от колесниц и коней Фараона. Лейден был освобождён сорок шесть лет назад, но воспоминания о чудовищной осаде города его жители хранили с гордостью. О том, как войскам испанского короля Филиппа II, сына Карла V, почти удалось взять город измором. О том, как отчаявшиеся повстанцы разрушили дамбы, чтобы спешащий на помощь к ним флот мог подплыть к стенам Лейдена. О том, как налетел чудовищный шторм, вода стала прибывать, и осаждающие в ужасе отступили. Каждый год 3 октября, в годовщину чудесного события, горожане возносили к Небесам молитвы, благодаря Бога. День был объявлен праздничным; многие постились, другие, наоборот, пировали, вспоминая о том, как Лейден «властью Бога Всевышнего был чудесным образом спасён и освобождён» [670]. Особой популярностью пользовались хлеб и селёдка – именно их союзники в 1574 г. раздали голодающим горожанам; но немало было и тех, кто вкушал тушёных грызунов. К 1620 г. Лейден вошёл в число городов, «обильных всяким богатством» [671], но кого-то это воодушевляло, а кого-то – тревожило. Горожане знали: всё хорошее таит в себе искушение. Человек должен упорно трудиться, занимаясь своим ремеслом, но не забывать, что всякая награда даруется ему Всевышним. Голландцам, внимательно читавшим Библию, не нужно было напоминать, что произошло с народом Израиля, когда он нарушил Завет, заключённый с Богом. Божий гнев, обративший в бегство испанцев, испугавшихся вод и ветра, мог обрушиться и на самих лейденцев. Впав в грех и расточительность, горожане рисковали вновь столкнуться с необходимостью ловить и готовить крыс.

У городских кальвинистов были веские причины для беспокойства. Государственная церковь Голландской республики пользовалась почётом, но Лейден вовсе не был похож на Женеву. В городе была консистория, но она дисциплинировала только тех, кто являлся на заседания добровольно. В городе таких находилось процентов десять, не более. Люди благочестивые не могли не замечать зловещих последствий этой распущенности. В университете профессора предпринимали попытки смягчить учение Кальвина о предопределении. На улицах начались столкновения враждующих группировок. Страсти накалились до того, что в 1617 г. вокруг ратуши выросли баррикады. В 1619 г. мятежные проповедники были наказаны, но конфликт до конца не утих. А тем временем многие жители Лейдена занялись танцами, пристрастились к театру или к огромным сырам. Родители прилюдно обнимали своих детей. Лютеране, анабаптисты и даже иудеи поклонялись Богу, как им заблагорассудится. Власти отказывались что-либо предпринять; их бездействие вызывало у членов Реформатской церкви протест, выражавшийся в многословных речах. К 1620 г. реформаты, вещая с лейденских кафедр и сравнивая голландцев с древними евреями, чаще вкладывали в это сравнение не похвалу, а грозное предостережение.

Но даже стремление отгородиться от идолопоклонства и создать угодное Богу государство, благочестивое и благоденствующее, омрачалось тенью упрёка. «Господи, когда всё было против нас, Ты привёл нас в землю, где мы разбогатели благодаря торговле, и Ты был к нам добр» [672]. Но как же те, кому не довелось пройти посуху меж расступившихся вод, те, кому приходилось жить за пределами республики трудолюбивых и мужественных голландцев, те, кого по-прежнему угнетал Фараон? Наступил октябрь. Лейденцы вновь принялись праздновать годовщину освобождения от испанцев. Проповедники-реформаты всё решительнее призывали республику достойно нести звание нового Израиля. А протестанты, жившие в долине Рейна и в Богемии, готовились к войне. Как и во времена Жижки, император-католик собирал войско для похода на Прагу. На этот раз целью было искоренение протестантизма. Голландцы, верившие, что обещанное Богом обещано всему миру и что всё бытие человеческое подчинено Его воле, были настроены сражаться. На помощь князьям-протестантам они послали войска. Одна кавалерийская колонна дошла до Рейна. Чтобы укрепиться, большое войско заняло позиции в близлежащих горах, покрытых белыми пятнами меловых карьеров. В его состав вошли пять тысяч солдат, которые или сами были голландцами, или сражались на деньги голландцев.

Сдержать натиск Антихриста протестантам не удалось. В сражении на Белой горе, состоявшемся 8 ноября, их силы были разбиты. В тот же день пала Прага. Но война этим не кончилась. Наоборот, это было только начало. Словно чудовищная машина с вращающимися лезвиями, противостояние католиков и протестантов сеяло смерть и разрушения. Его ареной становились всё более отдалённые уголки империи, в него втягивались всё новые чужеземные армии; а лезвия всё вращались и вращались, врезаясь в горы человеческих тел. Они остановились лишь спустя тридцать лет. Христианское учение не только не усмиряло ненависть, казалось, оно её разжигало. Счёт жертв войны пошёл на миллионы. По пепелищам разорённых городов рыскали волки. С пугающей частотой повсеместно творились зверства, столь отвратительные, что один пастор всерьёз опасался: «Те, кто придут после нас, не поверят, узнав, какие несчастья мы пережили» [673]. Мужчин оскопляли, женщин жарили в печах, на маленьких детей надевали поводки, словно на собак. Опасность грозила голландцам в их собственной твердыне, и они думать забыли о том, чтобы отправлять своих людей на бойню, в которую превратились земли за границами Республики. Оборонительная стратегия была разумной – и вполне благочестивой. Только отстояв независимость государства, можно было защитить государственную Церковь – ради блага всего христианского мира. В Лейдене даже беднейшие горожане могли не сомневаться, что вносят свою лепту: из-за роста военных расходов власти ввели высочайшие налоги на хлеб и пиво. Кальвинисты, твёрдо придерживавшиеся основ своей веры и располагавшие средствами, чтобы доказать свою благочестивость на деле, оказывали помощь многочисленным беженцам. В самые тёмные времена они подавали пример христианского поведения всему миру.

Но с этим были согласны не все. В Германии и в Центральной Европе, на полях ожесточённых сражений, многим казалось, что величие Республики замешано на крови. Железо, боеприпасы, векселя, с помощью которых финансировали военные действия обе стороны конфликта – всё было монополизировано предприимчивыми голландцами. Великая мечта ревнителей благочестия – своим примером вдохновить разобщённое человечество обратиться к целительной Божественной благодати – сталкивалась с суровой реальностью: христианский мир разрывался на части. Могли ли избранники Божьи среди этой агонии не запятнать свою веру компромиссами и лицемерием? Могли ли они укрыться от зла века сего, оставшись при этом светом, сияющим всему миру, градом на холме?

Пытаясь ответить на этот вопрос, в Лейдене не ограничивались повышением налогов на пиво. Девятого ноября 1620 г., на следующий день после сражения на Белой горе, корабль под названием «Мейфлауэр» причалил к клочку земли на северной оконечности Нового Света. Сто пассажиров, ютившихся на этом судне, решились на изнурительный двухмесячный переход через Атлантику, потому что, как писал один из них, «почитали себя пилигримами» [674]. Половина из этих пилигримов отправилась в путь из Лейдена; но они были не голландцами, а англичанами. Лейден был лишь одним из пунктов длинного маршрута, намеченного ещё в Англии и с тех пор казавшегося пилигримам усеянным грехом. В 1607 г. они покинули свою родину, а через тринадцать лет, отплывая в Новый Свет, без сожалений оставили позади Лейден. Даже благочестивая Голландская республика не соответствовала их представлениям о чистоте и о гармонии с Богом. Пилигримы осознавали, что им предстоит тяжёлое испытание. Они не сомневались, что новая Англия, на поиски которой они отправились, предастся греху так же, как предалась старая, если им не хватит стойкости. Но на нетронутой земле переселенцы надеялись обрести свободу действия и шанс стать новым Израилем. Если одинокий грешник, обратившись к Богу, может рассчитывать на дар Божественной благодати, то может и целый народ. Убеждённые в этом, пилигримы высадились в Америке и основали поселение, назвав его Плимутом. Оно должно было стать примером для всего мира. В следующем десятилетии на берегу залива Массачусетс появилось ещё одно поселение, предводители которого тоже стремились всем доказать, что мечта о благочестивом обществе может стать реальностью. «Таково установление между Богом и нами, – объявил один из них, юрист и проповедник по имени Джон Уинтроп, ещё по пути в Новый Свет, – ради этого мы заключили Завет с Ним» [675]. Под свободой эти люди понимали возможность свободно присоединиться к этому завету, стать частью общества благочестивых поселенцев, ограждённого благодатью.

Однако с самого начала предводители пуритан Новой Англии столкнулись с парадоксом. Место, где они поселились, казалось им рубежом огромной и неизведанной пустоши, практически краем света, но взоры их были обращены ко всему миру. Уинтроп предостерегал своих соратников, утверждая, что, нарушив завет, они станут притчей во языцех, посмешищем для всех народов земли. От них зависела судьба всего падшего человечества. Они были его последней надеждой. И именно поэтому им нельзя было допускать в свои ряды тех, чьё присутствие могло лишить их общество статуса общины избранников. Слишком многое стояло на кону. Исключительность казалась необходимостью. Во главе колонии стояли выборные руководители; значит, правом голоса должны были обладать только те, кто был явно освящён благодатью. «Мы заключили с вами завет, – говорил своим избирателям Уинтроп, – когда поклялись вам в том, что будем править вами и судить вас по Божьим законам и по нашим собственным в меру сил наших» [676]. На плечи избранных путём голосования ложилась колоссальная ответственность. Они, словно пророки древнего Израиля, не сомневавшиеся в том, что правильно понимают Слово Божье, должны были то отчитывать, то вдохновлять избранный народ. К этой миссии они относились очень ответственно, порой воспринимая её буквально. В 1638 г. была основана очередная колония – Нью-Хейвен. Она создавалась по образу походного лагеря, который обустроил Моисей, следуя указаниям, полученным от Самого Бога. Такова была доля избранного народа.

Однако, в отличие от земель, окружающих гору Синай, Новая Англия вовсе не была пустошью. Даже на заре существования поселений находились колонисты, которым не хотелось жить по-пуритански. Людей благочестивых они вынуждали тревожиться и ворчать. С момента прибытия в Новый Свет прошло чуть больше года, а какие-то бездельники, не успевшие переродиться, вздумали отпраздновать Рождество игрой в крикет. Пилигримы быстро отобрали у них игровые биты. Постепенно колонии разрастались, а вместе с ними росло и желание избранников контролировать тех, кто не принадлежал к их числу. Благочестивые люди не торопились предоставить им право голоса, но требовали от них помогать пасторам, посещать церковь и слушать суровые проповеди, в которых обличались их грехи. Стремление учить и воспитывать проистекало из глубокой убеждённости пуритан в том, что Бог даровал им Новый Свет, словно цветущий сад, за которым нужно ухаживать, словно виноградник, слишком драгоценный, чтобы уступить его сорнякам.

Пилигримы считали, что стали хранителями земель, «плодородных и пригодных для жилья, но населённых лишь дикими людьми, которые рыщут там наподобие лесных зверей» [677]. Всевышний даровал новую Англию переселенцам, чтобы они подали пример всему миру, но это не избавляло их от долга перед индейцами (так вслед за испанцами англичане стали называть представителей коренных народов Америки). На печати экспедиции, которую возглавлял Джон Уинтроп, был изображён индеец в костюме Адама, умоляющий: «Придите и помогите нам». Пуритане верили, что благодать Божья свободна и не зависит от человеческой воли; у них не было причин считать, что то, что даровано англичанам, не может быть даровано дикарям. Каждый пастор в Новой Англии знал, что все люди сотворены по образу и подобию Божьему, а врагов своих нужно любить. Через несколько десятилетий после высадки в Плимуте пуритане с привычным рвением принялись распространять Благую весть среди местных племён. Миссионеры проповедовали индейцам на их собственных языках и трудились над переводами Библии. Но христиане, которым было поручено возвестить Слово Божье всему человечеству, верили и в то, что на недоброжелателей избранного народа должен обрушиться Божий гнев. В 1622 г. английский солдат, которого пилигримы избрали своим капитаном, узнал, что воины племени массачусетов собираются напасть на колонию, и, недолго думая, нанёс превентивный удар. Многим в Плимуте это не понравилось, но голову предводителя массачусетов всё-таки насадили на кол и выставили в колониальном форте. Через пятнадцать лет колонисты в союзе с несколькими местными племенами разгромили враждебный народ пекотов. На земле рядом с пылающими вигвамами остались лежать тела четырёхсот мужчин, женщин и детей. «Ужасен был вид заживо горевших и потоков крови, ужасен был и смрад…» [678] Вновь нашлись пуритане, у которых резня вызывала лишь отвращение; и им вновь отвечали, что Бог разрешил проливать кровь для защиты Израиля. Их уверяли: «В Священном Писании говорится, что в некоторых случаях женщины и дети должны гибнуть вместе со своими родителями. Деяния наши в достаточной мере освящены Словом Божьим» [679].

То же самое мог сказать Карл Великий в ответ на упрёк Алкуина. Пуритане поселились в Новом Свете, спасаясь бегством от вырождения, царившего в Старом; они гордились тем, что родились заново, но вызовы, с которыми они сталкивались как христиане, корнями уходили в глубокую древность.

Всё для всех

Летом 1629 г. вдали от деревянных лачуг и частоколов Плимута, на другом конце земли, утреннее небо над крупнейшим городом мира начало чернеть. Астрономы Пекина привыкли наблюдать за затмениями. Записи о подобных явлениях велись с древнейших времён и хранились в здании Министерства ритуалов, расположенном к югу от огромного императорского дворцового комплекса. Сменявшиеся династии выделяли большие средства на ведение расчётов для создания правильных календарей; эта наука в Китае именовалась «ли-фа». Небрежное отношение к движению звёзд грозило бедствиями. Китайские учёные верили: всё, что происходит на небе, неразрывно связано с событиями на земле.

Именно поэтому в Китае составление и распространение календарей было прерогативой государства. Императоры надеялись, что ведение точных записей о затмениях поможет предотвратить беду. Увы, за последние годы Министерство ритуалов допустило целый ряд позорных ошибок. Предсказав затмение в 1592 г., его учёные ошиблись на целый день. Ведомству срочно требовались реформы. По расчётам чиновников, очередное затмение должно было произойти 23 июня; но заместитель министра настоял, чтобы на этот раз они работали в условиях конкуренции. Сюй Гуанци, прославленный учёный из Шанхая, поставил под сомнение саму методику, которой китайские астрономы пользовались с незапамятных времён. Сравнительно недавно в Пекине узнали о существовании другого учения о ритмах космоса, разработанного в варварских землях далёкого Запада. Сюй Гуанци не просто покровительствовал иноземным астрономам, а подружился с ними – и годами ходатайствовал об их назначении на государственные посты. Для него наступил момент истины. Когда затмение закончилось и Пекин наполнился дневным светом, прогноз китайских астрономов сравнили с прогнозом варваров. Победа в состязании осталась за варварами. Награда не заставила себя ждать. В сентябре император лично поручил им осуществить реформу календаря. Нарядившись в долгополые одежды китайских учёных, они получили в своё распоряжение пекинскую обсерваторию и принялись за работу. Их триумф свидетельствовал об их учёности, об их обширных знаниях о небесных явлениях и об их способности отслеживать движения звёзд. Но свидетельствовал он и о том, что они сумели постичь замысел своего бога. В это верили не только иностранцы, прибывшие с далёкого Запада; их мнение на этот счёт разделял сам Сюй Гуанци. Все они, как варвары-астрономы, так и министр Китайской империи, были людьми крещёными. Все они были верными слугами Церкви.

Новость о том, что новообращённые христиане появились в самом центре далёкой, могучей и загадочной китайской державы, в городе, добираться до которого из Европы нужно было три года, в Риме, разумеется, вызывала ликование. В эти трудные времена здесь привыкли к неутешительным вестям: христианский мир, казалось, начал гнить заживо. Одни древние государства впали в ужасную ересь, другие стали жертвами турецких завоеваний. Значительная часть Венгрии – родины святого Стефана и святой Елизаветы – оказалась под властью османского султана. Потерпев поражения на многих фронтах, Католическая церковь напрягла все силы, чтобы укрепить свои рубежи. Иначе она рисковала уподобиться бесчисленным сектам еретиков, стать всего лишь одной из множества церквей – всё ещё Римской, но уже не Католической, не Вселенской. Страшась этой поистине адской перспективы, папство с помощью своих верных слуг разработало обоюдоострую стратегию. В землях, где оно господствовало с давних времён, был сделан акцент на ужесточение дисциплины. В 1542 г. в Риме была учреждена инквизиция по образцу испанской. В 1558 г. она составила длинный список запрещённых книг; годом позже в Венеции десять тысяч томов публично предали огню. Тем временем за океаном, в землях, открытых испанскими и португальскими авантюристами, католическим миссионерам удалось собрать большой урожай душ. За победой христианского оружия в Мексике последовало покорение других фантастических стран: Перу, Бразилии, островов, которые в честь Филиппа II были названы Филиппинами. Многие, как и прежде, свято верили в то, что Бог одобряет эти завоевания, что продолжать их христиане не только могут, но даже обязаны. Апологеты безграничного испанского империализма по-прежнему ссылались на распространённость в далёких краях идолопоклонства, человеческих жертвоприношений и других отвратительных проявлений язычества. Не забыли богословы в христианских облачениях и о древнем учении Аристотеля, утверждая, что правление «цивилизованных и добродетельных владык» [680] идёт на благо самим варварам.

Слова Аристотеля, однако, можно было трактовать и по-другому. В 1550 г. в испанском городе Вальядолиде разгорелся спор о том, имеют ли индейцы право на самоуправление. Постаревший Бартоломе де лас Касас спрашивал, кого следует считать настоящими варварами: индейцев, народ «кроткий, терпеливый и скромный», или завоевателей-испанцев, отличавшихся, помимо жестокости, ещё и ненасытной жаждой золота и серебра? Все люди, не исключая язычников, были одинаково созданы Богом и наделены искрой разума. С точки зрения лас Касаса, слова его оппонента о том, что испанцы настолько же превосходят индейцев, насколько все люди превосходят обезьян, были неприкрытым богохульством. «Представители всех народов мира являются людьми, а существует лишь одно определение человека: люди, все вместе и каждый в отдельности – существа разумные» [681]. Каждый смертный, даже если он не христианин, обладает правами, данными ему Самим Богом. Лас Касас так и назвал их – «права человека» (по-испански – derechos humanos). Христианам, согласившимся с этой концепцией, трудно было верить в то, что крещение само по себе наделяет их превосходством над язычниками. Знание о том, что мир велик и населён бесчисленным множеством народов, и вдохновляло, и отрезвляло миссионеров. Испанские и португальские авантюристы видели в индейцах презренных варваров, но точно так же жители далёких земель могли счесть варварами самих европейцев. В Китае это было особенно очевидно. Даже в отдалённых провинциях путешественники встречали «людей столь цивилизованных и сведущих в науках, в государственном управлении и во всём остальном, что они ничем не уступают нам, жителям Европы» [682]. Путешествуя по дорогам и рекам империи, поражаясь её богатству и величине её городов, миссионеры чувствовали себя почти так же, как некогда Павел, странствовавший по римскому миру. «Для всех я сделался всем…» [683] Такова была стратегия апостола, стремившегося привести весь мир ко Христу. Кортес, сокрушив народ мешика, и не думал следовать примеру Павла; но относиться к Китаю так, как отнеслись испанцы к Новому Свету, было нельзя. Слишком древним, могущественным и высокоразвитым было китайское государство. «Страна эта, – писал первый миссионер, переплывший океан и добравшийся до Пекина, – сильно отличается от всех прочих стран» [684]. Миссионеры, которые отправлялись в эту страну с проповедью Евангелия, исполняя волю Спасителя, не могли позволить себе оставаться прежде всего европейцами. Ведь весть о Христе обращена ко всему миру – в этом весь её смысл.

Человек, которому Сюй Гуанци поручил исправить календарь, всю жизнь придерживался этого убеждения. Иоганн Шрек был человеком поразительной эрудиции: не только астрономом, но и врачом, математиком и лингвистом. Впрочем, в первую очередь он был священником, членом ордена, созданного в 1540 г. и сразу же взявшегося за решение глобальных задач. Иезуиты, как и нищенствующие монахи, давали обеты бедности, целомудрия и послушания; кроме того, они приносили особую клятву послушания папе римскому, обязуясь исполнить любую порученную им миссию. В результате некоторые иезуиты посвящали жизнь преподаванию; другие пытались вернуть в лоно Католической церкви Англию, рискуя стать мучениками; третьи же отправлялись в путешествие на край света. За пределами Европы они должны были придерживаться местных традиций, не выходя, разумеется, за рамки христианского учения. В Индии им полагалось жить, как индийцам, в Китае – как китайцам. Они с большим рвением перенимали обычаи чужих земель, порой доходя до крайностей. Первый иезуит, посетивший Пекин, столь успешно интегрировался в китайскую элиту, что, когда в 1610 г. он умер, сам император выделил участок земли, на котором его похоронили. До него такой чести не удостаивался ни один иностранец. Итальянец Маттео Риччи прибыл в Китай в 1582 г., не зная ни слова по-китайски. Он взял имя Ли Маду и превратился в знатока классических китайских текстов, к которому императорские чиновники относились как к равному. Конфуций, древний философ, учение которого стало основой китайской этики, явно не был христианином, но Риччи не мог относиться к нему пренебрежительно, как к простому язычнику. Миссионер был искренне убеждён в том, что Конфуций, как и Аристотель, обладал особым Божественным даром разума, а также в том, что в последующие века его учение было искажено его последователями. Риччи верил, что достаточно убрать эти вековые наслоения, чтобы обратить конфуцианцев в христианство. Он считал, что основы конфуцианской философии с христианским учением вполне совместимы. Поэтому, отправляя в Рим письмо с просьбой прислать астрономов, Риччи не искал оправданий своему намерению помочь китайскому императору в исправлении календаря. «Ему было известно, что, в соответствии с установлением Божьим, в разные эпохи разные народы склоняли к вере во Христа различными способами» [685]. Шрек, отправляясь из родного Констанца в далёкий Пекин, был готов посвятить этой идее всю оставшуюся жизнь.

Но в руководстве ордена были и те, кому эта стратегия казалась сомнительной. За несколько месяцев до того, как судьбоносное затмение обеспечило Шреку должность придворного астронома, в Пекин прибыл высокопоставленный иезуит, которому было поручено проинспектировать деятельность миссионеров. Андре Палмейру был впечатлён их талантами, но убеждение, которым они руководствовались, вызвало у него лишь недоумение. Ему вовсе не казалось очевидным, что ядро конфуцианской философии напоминает христианское учение. «Тех священников, которые утверждают, что среди китайских книг есть этические сочинения, прививающие людям добродетели, я спрашиваю, существовала ли в истории секта, вовсе лишённая каких бы то ни было правил достойной жизни?» [686] Покинув Пекин за неделю до того, как утреннее небо над городом начало чернеть, Палмейру рассуждал о различных аспектах жизни китайцев, которые вызывали у него беспокойство: о высокомерном отношении императорских чиновников к беднякам, об их неспособности понять различие между Церковью и государством, об их ужасной склонности к многожёнству. Больше всего Палмейру смущало то, что ему не удалось обнаружить ни единого намёка на почитание Единого Бога Израиля. Ему показалось, что китайцам в принципе чужды представления о творении и о боге. Они верили не в верховное божество, законам которого подчиняется вся вселенная, а в естественный порядок вещей, в основе которого лежат вечные элементы – огонь, вода, земля, металл, дерево, – бесконечно сменяющие друг друга. Всё циклично и взаимосвязано. Космос и человечество постоянно колеблются между противоположными полюсами «инь» и «ян». Обязанности императора, возложенные на него самим небом, состоят в том, чтобы взаимодействовать с этими колебаниями и в меру сил поддерживать порядок. Для этого-то ему и нужен точный календарь. Без него он не мог правильно совершать ритуалы, от которых зависела гармония земли и неба. Шрек, став императорским чиновником, нёс теперь за это ответственность.

Презиравший конфуцианскую философию Палмейру не запретил иезуитам занимать должности в Пекине. Он признавал, что Китай – огромная империя, и упускать шанс обратить её правителя в христианство ни в коем случае нельзя, даже если шанс этот невелик. Признавал Палмейру и то, что основания надеяться у иезуитов были. Сюй Гуанци стал живым воплощением их достижений. Прежде, как типичный китайский чиновник, он верил, что люди и звёзды состоят из одного и того же вещества. «Человек рождается между небом и землёй, значит, происхождение его принципиально не отличается от происхождения Небес» [687]. Но затем Сюй повстречался с Маттео Риччи. В 1603 г. он принял крещение и христианское имя Павел. Риччи, рассуждая о том, как повлияло на его друга обращение в христианство, отмечал, что чиновник стал куда внимательнее относиться к христианам из низших слоёв общества. Но разительнее всего поменялись представления китайского интеллектуала о космосе. Готовность китайца привлечь иезуитов к реформированию календаря отражала этот новый, очень христианский взгляд на мир – как на нечто, имевшее начало и стремящееся к концу, управляющееся законами, созданными подобным геометру Богом. Сюй сожалел о том, что поколения императорских чиновников жили и работали во тьме невежества. «Мы не ведали о Создателе мира. Мы интересовались то тем, то этим и в конце концов потеряли из виду Первоисточник. Увы! Сколько потерь, сколько заблуждений!» [688]

Но даже Сюй не осознавал, какую угрозу представляли христианские представления о мире для китайских традиций. Он был верным слугой императора и не ставил под сомнение роль своего господина в поддержании космической гармонии. Как и его далёкие от христианства коллеги, Сюй полагал, что приспособить астрономию иезуитов для нужд китайской державы будет проще простого. Нужно всего лишь перевести книги варваров и раздобыть их приборы для наблюдения за звёздами. Император одобрил этот план, и Сюй дал соответствующие поручения. Но создание в Пекине центра современной европейской астрономии оказалось неожиданно сложной задачей. Самобытные научные традиции существовали не только в Китае. Представления Шрека о движении звёзд, его характере и причинах сформировались под влиянием полученного миссионером образования. До того как стать иезуитом, Шрек учился в Падуанском университете – старейшем в Италии после Болонского. Математику, медицину и другие науки, которые он изучил, до него осваивали поколения студентов в университетах по всему христианскому миру. Автономия подобных институтов, предоставленная им ещё в 1215 г. папским статутом, пережила и войны, и Реформацию. В Китае, где доступ к образованию с древнейших времён контролировался государством, не существовало ничего подобного. Быть иезуитом значило не только верно служить папе, но и знать, что Божий замысел постигается путём свободного и беспрепятственного изучения натурфилософии.

«Священное Писание, – писал Аквинат, – побуждает человека обращать свои помыслы к небесным телам» [689].

Встать на этот путь – это было решение по сути своей христианское.

Звёздный вестник

Исследование неизвестного порой требовало готовности пойти на риск. Процессы, происходящие в человеческом теле, интересовали Шрека не меньше, чем движение тел небесных; 16 мая 1630 г., изучая растение, которое, по некоторым данным, могло вызвать потоотделение, он испробовал этот препарат на себе. Несколько часов спустя он был уже мёртв. Потеря выдающегося астронома, меньше года назад избранного императором для исправления календаря, была, конечно, прискорбной, но для миссии иезуитов она оказалась не фатальной. Сам Шрек подготовился к подобному исходу. Двум его младшим коллегам, получившим направление в Китай благодаря глубоким познаниям в натурфилософии, удалось заменить его. Дело было не только в их собственных талантах, но и в связях с наиболее выдающимися учёными, которые Шрек успел наладить. Живших в Пекине иезуитов от Европы отделяло баснословное расстояние, но работали они не в изоляции. Благодаря Шреку они располагали лучшим в мире оборудованием для наблюдения за небесными явлениями. В их распоряжении были и новейшие звёздные таблицы. Иезуиты не сомневались, что на их глазах происходит беспрецедентная революция в исследовании космоса.

За несколько лет до смерти Шрек пытался объяснить это своим китайским читателям. «Не так давно, – писал он, – математик, прославленный в государствах Запада, изготовил увеличительное стекло, позволяющее видеть с большого расстояния» [690]. Шрек был хорошо знаком с «прославленным математиком». Они вместе присутствовали на торжественном приёме, который был дан в Риме 14 апреля 1611 г. Прежде Галилео Галилей был малоизвестным профессором Падуанского университета и одним из учителей Шрека. В одночасье он стал знаменитым. Его «увеличительное стекло» – усовершенствование изобретения, сделанного в Голландии, – позволило ему исследовать небеса как никогда раньше. Он открыл, что поверхность Луны покрыта кратерами и горами, что Млечный Путь состоит из бесчисленного множества звёзд, что у Юпитера четыре луны. Об этом он, не скупясь на самовосхваление, сообщил в брошюре, которая тут же произвела сенсацию. Приём, на котором Шрек встретил учителя, а гости решили назвать его изобретение телескопом, был дан в честь Галилея не кем-нибудь, а князем. Но пока одни восторгались новыми открытиями, другие уже били тревогу. По модели мироздания, предложенной Аристотелем и на протяжении веков господствовавшей в христианской космологии, был нанесён сокрушительный удар. Как примирить наличие кратеров на Луне с представлениями Философа о ней как о чём-то неизменном, неуничтожимом и не подверженном порче?

Галилей жаждал славы и готов был высмеять всякого, кто стоял на его пути к ней. Сам он не видел проблемы. Аристотеля он презирал, сравнивая его авторитет с самыми отвратительными вещами на свете – «чумой, выгребными ямами и долгами» [691]. Почитатели Философа раздражали его ещё сильнее: «пузатые богословы, видящие в его писаниях предел человеческой гениальности» [692]. Однако новым Лютером Галилей не был. Он стремился выбиться в люди и на этом поприще преуспел, но революционером становиться не собирался. Он знал, что прославится, если ему удастся убедить в своей правоте иерархов Католической церкви – высокопоставленных членов ордена иезуитов, кардиналов, наконец, папу римского. Именно поэтому весной 1611 г. он отправился в Рим и носился со своим телескопом. Заслужить известность среди виднейших людей города ему более чем удалось. Космология Аристотеля фактически была посрамлена. Шрек был лишь одним из множества поклонников Галилея. Его поддержали и другие иезуиты, среди которых были самые выдающиеся математики христианского мира. А кардинал Маффео Барберини даже посвятил Галилею стихи. Через двенадцать лет Барберини стал папой Урбаном VIII и получил возможность демонстрировать другу своё расположение так, как мог только понтифик. Частные аудиенции, денежное обеспечение, медали… Галилей был окружён вниманием, но ему по-прежнему хотелось большего.

Сообщая о великом астрономе китайцам, Шрек с особым восторгом писал об одном из его открытий. Благодаря телескопу Галилей мог наблюдать за движением Венеры. «Порой она едва различима, порой – ярко освещена, порой освещена лишь её верхняя или нижняя четверть». На случай, если кому-то будет не ясно, что из этого следует, Шрек далее разъяснял: «Это доказывает, что Венера – спутник Солнца и вращается вокруг него» [693]. Иезуиты признавали: это был очередной удар по модели мира, унаследованной Церковью от Аристотеля. Философ не допускал и мысли о том, что планеты вращаются не вокруг Земли, а вокруг Солнца. Чем можно было объяснить наблюдение Галилея? Шрек был сторонником модели, существовавшей уже лет сорок: планеты вращаются вокруг Солнца, а само Солнце и Луна – вокруг Земли. Модель выходила довольно сложная, но большинству астрономов казалось, что она наилучшим образом соответствует всем имеющимся свидетельствам. Впрочем, некоторые выдвигали гораздо более радикальные предположения. Вацлав Кирвитцер встретил Галилея в Риме, а затем отплыл вместе со Шреком в Китай, где и умер в 1626 г. Перед отъездом он опубликовал небольшую брошюру, в которой высказался в поддержку гелиоцентризма: гипотезы, в соответствии с которой Земля так же, как Венера и другие планеты, вращается вокруг Солнца [694]. Кирвитцер не сам пришёл к этому выводу; первая книга, в которой он был сделан, появилась ещё в 1543 г. Её автор, польский астроном Николай Коперник, в свою очередь, опирался на труды учёных, работавших в Париже и в Оксфорде, натурфилософов, выдвигавших различные предположения: о том, что Земля вращается вокруг своей оси, о том, что космос подчиняется законам движения, даже о том, что пространство в принципе бесконечно. Гипотеза Коперника могла показаться дерзкой, но она появилась в результате развития древней и весьма уважаемой христианской научной традиции. Копернику удалось убедить не только Кирвитцера, но и многих других учёных; самым знаменитым, плодовитым и задиристым из них был Галилей.

Гелиоцентризм явно противоречил учению Аристотеля – тем привлекательнее казался он Галилею. Однако существовал ещё один, более грозный авторитет, который нельзя было с такой же лёгкостью отодвинуть в сторону. В Книге Иисуса Навина рассказывается о том, как Бог приказал Солнцу остановиться. В Псалтири утверждается, что «вселенная тверда, не подвигнется» [695]. По-своему Галилей был глубоко верующим христианином; во всяком случае, он не собирался указывать на ошибки в Библии. Он признавал истинность всего Священного Писания, но считал, что не следует каждый его стих понимать буквально. В защиту своей позиции Галилей мог процитировать – и цитировал – сочинения Отцов Церкви: Оригена, Василия, Августина. «Таким образом, если Писание, как мы выяснили, во многих местах не только допускает, но и с необходимостью требует истолкования, отличного от кажущегося смысла его слов, то мне представляется, что в научных спорах оно должно привлекаться в последнюю очередь» [696].

Ничего нового в этом утверждении Галилея не было. К этому доводу натурфилософы прибегали со времён Абеляра. Но даже его было достаточно, чтобы вызвать раздражение у людей, которым повсюду мерещился адский смрад лютеранства. Инквизиция не имела ничего против отчётов Галилея о наблюдениях, проводившихся им с помощью телескопа, но не могла позволить учёному толковать Священное Писание, как ему вздумается. Всё же, чтобы не выставить себя дураками, римские инквизиторы не пожалели сил на изучение доказательств, предложенных Коперником в защиту своей гипотезы, и на поиски свидетельств того, что она противоречит натурфилософии так же, как и Священному Писанию. Они обратились к виднейшим астрономам и тщательно исследовали мнение различных экспертов по данному вопросу. Наконец 24 февраля 1616 г. комиссия из одиннадцати теологов вынесла взвешенное суждение: неопровержимых доказательств истинности гелиоцентризма нет, следовательно, его можно отвергнуть как учение «глупое и абсурдное с философской и еретическое с формальной точки зрения» [697]. Через пару дней в сторону Галилея был сделан ещё один предупредительный выстрел. Роберто Беллармино, кардинал-иезуит, поднаторевший в борьбе с ересью и считавшийся самым выдающимся богословом своего ордена, пригласил учёного побеседовать в дружеской обстановке. Беллармино вежливо объяснил ему, что дальнейшая пропаганда гелиоцентризма не как гипотезы, а как научно установленного факта будет встречена инквизицией без особого энтузиазма. Астроном, разглядев в улыбке гостеприимного хозяина нечто зловещее, склонил голову перед неизбежным. Секретарь Беллармино записал: «Вышеназванный Галилей согласился и обещал повиноваться» [698].

Требование эмпирических доказательств преследовало безумную гипотезу – и требование эмпирических доказательств победило. Так во всяком случае казалось инквизиции. Рассуждать о том, что Земля вращается вокруг Солнца, по-прежнему никому не запрещалось; сам по себе гелиоцентризм, несмотря на настойчивость членов специальной комиссии, еретическим признан не был. Беллармино заверил Галилея: будут доказательства – и Церковь своё суждение пересмотрит. «Но я не поверю, что такое доказательство может существовать, пока оно не будет мне представлено» [699]. К негодованию Галилея, ответить на этот вызов он был не в силах.

Годы текли. Учёный терял терпение. Он знал, что протестантские астрономы вовсю занимались поисками доказательств истинности гелиоцентризма, ничем не рискуя и не сталкиваясь с цензурой. Галилей жаждал исправить ошибку папства, опасаясь, что в противном случае оно в скором времени станет посмешищем. После конклава 1623 г. он решил попробовать убедить в своей правоте лично нового папу. Урбан VIII внял доводам старого друга и разрешил ему вновь обратиться к проблеме гелиоцентризма при условии, что тот будет именовать эту концепцию всего лишь гипотезой. Шесть лет Галилей трудился над своим шедевром: воображаемым диалогом между приверженцем Аристотеля и сторонником Коперника. Автор не скрывал своего энтузиазма по поводу гелиоцентризма, но уравновесил его цитатами самого Урбана, предостерегавшего натурфилософов от безрассудного желания «стеснить и ограничить Божественное могущество и премудрость единственным человеческим измышлением» [700]. Впрочем, в «Диалоге» это утверждение вложено в уста аристотелианца, которого Галилей изобразил откровенным глупцом и даже назвал Симпличио, то есть Простаком. Урбана поставили в известность о том, что́ написал его друг. Враждебные Галилею советники говорили папе, что учёный ответил на его великодушие наглостью [701]. Как итальянский дворянин, Урбан не мог допустить, чтобы безнаказанно задевали его честь; как глава Вселенской церкви, он счёл своим долгом встать на защиту её авторитета. Галилей был вызван в Рим инквизицией и вскоре предстал перед судом. В итоге 22 июня 1633 г. он был осуждён за то, что отстаивал как «вероятную» гипотезу, согласно которой «Земля движется и не является центром мира» [702]. Облачившись в белые одежды кающегося грешника и встав на колени перед судьями, он трясущимся голосом произнёс отречение от всех своих еретических суждений. Его книга попала в список книг, которые католикам было запрещено читать. Самого Галилея к радости инквизиторов приговорили к тюремному заключению. Урбан спас его от тюрьмы, но оставшиеся девять лет жизни самому прославленному натурфилософу в мире пришлось провести под домашним арестом.

Причинами такого печального исхода стали прежде всего недопонимание, соперничество и ущемлённое самолюбие, но отзвуки скандала слышались по всему христианскому миру. Многим казалось, что ставки чудовищно высоки. Проблема заключалась отнюдь не в противоречиях между Библией и натурфилософией: как справедливо отметил кардинал Беллармино ещё в 1616 г., неопровержимых доказательств правоты Коперника на тот момент не существовало. В конце концов, спор вёлся не о том, движется Солнце или не движется. На кону стоял куда более важный вопрос. Пока шёл суд над Галилеем, в Германии продолжались кровавые сражения; будущее католицизма висело на волоске. Король Швеции, лютеранин, вставший на защиту таких же еретиков, одержал ряд блестящих побед и едва не дошёл до Альп. Сам он в 1632 г. был убит в сражении, но положение католиков оставалось отчаянным. Урбан, связанный по рукам и ногам всевозможными союзами и конфликтами, не был готов поступиться даже толикой своего авторитета, столкнувшись с высокомерным и эгоцентричным натурфилософом. В свою очередь, протестанты, опасавшиеся возможных последствий войны в Германии так же, как и католики, готовы были приписать папе самые мрачные мотивы. В осуждении Галилея они усмотрели не отчаянную попытку папства сохранить свой авторитет, а воплощение всего того, что казалось им в Римской церкви отвратительным и пугающим. В 1638 г., путешествуя по Италии, молодой английский пуританин Джон Мильтон направился во Флоренцию. «Там я отыскал и посетил славного Галилея, проводившего свою старость в тюрьме инквизиции за то, что держался в астрономии иных взглядов, чем францисканские и доминиканские цензоры» [703]. Впоследствии именно так протестанты будут раз за разом изображать своих оппонентов-католиков: как фанатиков, которым их нетерпимость не позволяет дозволить исследование небес. А Галилея они объявят своим. Мучеником, ставшим жертвой суеверия, титаном, который продолжил благородное дело Лютера и развеял своими сияющими открытиями мрак папизма и аристотелианства.

Натурфилософы до такого не доходили. Они знали, что все они – христиане, занимающиеся одним общим делом. Пекинские иезуиты без промедления советовались с еретиком, если верили, что подобная консультация их делу поможет. Работа Шрека зависела от звёздных таблиц, которые ему прислал лютеранин. Протестант и католик, которых разделяло полмира, переписывались и вместе мечтали о том, что китайцы перейдут в христианство. Только будучи иезуитом в Китае, можно было в полной мере осознать, сколь своеобразно христианское понимание натурфилософии, сколь глубоки его связи с христианским миром. Когда в 1634 г. китайскому императору продемонстрировали телескоп, Галилея вдруг стали чествовать по всему миру. В самом Пекине, однако, это событие не вызвало энтузиазма, подобного тому, с которым когда-то изобретение встретили в Риме. Ни китайские князья, ни китайские учёные не бросились рассматривать лунные кратеры. «Лучше лишиться хорошей астрономии, чем терпеть пребывание людей с Запада в Китае» [704]. Так писал вскоре после смерти Шрека Ян Гуансянь, учёный, которого раздражало засилье иезуитов в Министерстве ритуалов. Он верно подметил глубокую связь их знаний о небесах с убеждениями, которых придерживались лишь христиане. Ян обвинял иезуитов в том, что они, одержимые стремлением познать законы космоса, забыли о подлинном – с точки зрения поколений конфуцианцев – предназначении астрономии: о прорицании. Ему удалось на какое-то время лишить их высоких постов. Шесть месяцев иезуиты провели в темнице в кандалах. Лишь вовремя случившееся землетрясение спасло их от казни. Впрочем, через четыре года христиане вернулись к своим обязанностям. Попытки Яна предсказывать затмения закончились позорным провалом. Китайских учёных, способных на большее, не нашлось. Представления о космосе, лежавшие в основе способности иезуитов составлять точные календари, с трудом воспринимались учёными, принадлежащими к принципиально иной традиции. Оказалось, что христианская по своему происхождению натурфилософия должна быть насквозь пропитана христианством, чтобы из неё вышел толк.

В эпоху кровопролитных сражений взаимодействие учёных-протестантов с коллегами-католиками демонстрировало, что у двух враждующих лагерей, несмотря на взаимную ненависть, по-прежнему оставалось много общего. По подсчётам Колумба и Лютера, в 1650 г. должен был наступить конец света; вместо этого в Германии после тридцати лет войны наконец воцарился мир. Мир не рухнул. Натиск турок удалось сдержать. Христианство уцелело. Многое, конечно, было потеряно. Древний идеал единства верующих во Христе – идеал, которому многие посвящали всю свою жизнь, за который многие отдавали жизни, – был сокрушён и не мог уже быть восстановлен. Невозможно было собрать христианский мир из его осколков, остановить процесс дезинтеграции. И всё же пыль, поднявшаяся в результате падения сокрушённой твердыни, по-прежнему висела в воздухе плотным облаком. Ею дышали не только жители той части света, которую начали называть Европой, но и обитатели одиноких поселений на побережье Северной Америки, уроженцы Мексики или далёких земель, омываемых Тихим океаном. Рассуждая о будущем, Галилей воображал, что его последователи встанут на путь, о котором сам он не мог и помыслить. «Мы лишь открываем двери к этим двум новым наукам, изобилующим положениями, которые в будущем будут неизмеримо больше приумножены пытливыми умами…» [705] Но впереди ждали не только науки. Открывалось множество дверей и много путей.

Объединяло их то, что начало всем им было положено в христианском мире.

Современность

XV. Дух

Холм Святого Георгия, 1649 г.

Когда 26 мая лорд главнокомандующий верхом на коне и в сопровождении своих офицеров появился у холма Святого Георгия, на пустоши находилось двенадцать человек, занятых всевозможной работой. Одни копали, другие сажали, третьи удобряли землю. Предприятие это было довольно смелое. Земля эта с древнейших времён принадлежала короне. Тому, кто её засеял, могли предъявить обвинение в незаконном вторжении. Но времена были тяжёлые, и среди местных жителей нашлись те, кого нужда довела до презрения к частной собственности как таковой. Во главе их встал мелкий арендатор Джерард Уинстенли. В своё время он торговал одеждой в Лондоне, но в 1643 г. разорился и перебрался в сельскую местность в графстве Суррей. Уинстенли объявил, что вся земля должна превратиться «в общую сокровищницу для всех, как для богатого, так и для бедного» [706]. Первого апреля 1649 г., повинуясь прямому указанию Святого Духа, он взял лопату, дошёл до находившегося неподалёку холма Святого Георгия и принялся копать. К нему присоединилось ещё несколько человек, как мужчин, так и женщин. С тех пор прошло два месяца. Несмотря на недовольство местных землевладельцев, диггеры – «копатели» – по-прежнему продолжали старательно засеивать холм зерном, морковью и бобами. Непокорный Уинстенли утверждал, что «при этой работе восстановления в Израиле не будет нищих» [707].

В обычных обстоятельствах приближение вооружённых всадников неминуемо вселило бы ужас в нарушителей закона, занявших коронные земли. В последнее время, однако, обстоятельства складывались весьма необычно. Прошло всего четыре месяца с того холодного зимнего дня, когда король Англии был обезглавлен перед собственным Уайтхолльским дворцом. Монарха обвинили в государственной измене. Вскоре после этого упразднена была монархия как таковая. Роялисты, которых в Англии оставалось немало, считали казнь Карла I, помазанника Божьего, не просто преступлением, а кощунством. Ничего подобного прежде не случалось, но сторонников новообразованной Английской республики именно это и радовало. У конфликта короля с парламентом, вылившегося в гражданскую войну, было множество причин; путь Карла I к эшафоту оказался долгим и запутанным; но судившие его были все как один убеждены в том, что новый путь Англии указывает перст Божий. С этим согласен был и Уинстенли. Он объявил монархию узурпацией Божьей власти. Но точно такой же узурпацией была с его точки зрения и власть каждого лорда. Подобно последователям Пелагия, поднимавшим на смех всякого, кто брался утверждать, что богатство – не тирания, Уинстенли буквально трактовал предостережения Священного Писания, которое «грозит горем богатым, приказывая им: „Плачьте и рыдайте“…» [708] Он верил, что Второе пришествие близко, но считал, что Христос не спустится с небес, а явится в телах обычных людей. И все они будут совместно владеть сокровищницей земли. После падения Адама мир наполнился злом, но он непременно вернётся в прежнее состояние. Ожидая этого благоприятного поворота событий, Уинстенли был готов подвергнуть бичеванию или даже поработить тех, кто откажется работать наравне со всеми; но подобные убеждения свидетельствуют лишь о его непоколебимой уверенности в том, что его дело – правое. Копая на холме Святого Георгия, его последователи вновь обретали рай.

Вопрос о том, как именно отнесётся ко всему этому лорд главнокомандующий, оставался открытым. Сэр Томас Ферфакс командовал армией, которая в результате реформы 1645 г. превратилась в самую грозную военную силу Европы и нанесла сокрушительное поражение королю. Но цареубийства он не одобрял. О деятельности диггеров главнокомандующему донесли ещё 16 апреля. Тогда Уинстенли вызвали в Уайтхолльский дворец для дачи объяснений, и ему удалось убедить Ферфакса в том, что диггеры не представляют угрозы для республики; теперь, спустя месяц, обстоятельства изменились. Вспыхнул бунт. Его удалось подавить лишь благодаря оперативным мерам, принятым Ферфаксом и его заместителем Оливером Кромвелем, грозным и глубоко верующим военачальником. Ночью в городе Бёрфорде, к западу от Оксфорда, они застали мятежников врасплох. Следующим утром трое бунтовщиков были казнены во дворе церкви. Порядок был восстановлен. Ферфакс направился обратно в Лондон, но его подозрения в отношении диггеров укрепились. Причины волноваться у него были. Уинстенли называл Христа, предрекавшего крах богачей и обещавшего, что бедняки наследуют землю, «величайшим, самым первым и самым истинным левеллером из всех, о которых когда-либо говорилось в мире» [709]. Звание «левеллер» – то есть «уравнитель» – Уинстенли придумал не сам. Именно так называли себя бунтовщики. Они, как и Уинстенли, верили, что богатство и чины – зло, что от природы все равны, что Христос – «Восстановитель и Исправитель потерь и падений человеческих» [710]. Но допустить, чтобы солдаты присоединились к диггерам, было нельзя. Без чинов не будет дисциплины, а без дисциплины не будет армии. Благочестивые люди Англии не могли позволить себе её лишиться: не столь прочны были их позиции. Кромвель, покинув Бёрфорд, начал готовиться к походу в Ирландию, этот рассадник папизма, где укрылись роялисты, планировавшие восстановить в Англии монархию и уничтожить всё, за что сражалась и чего достигла армия. Долг Ферфакса состоял в том, чтобы охранять тылы своего генерал-лейтенанта. Свернув с дороги, ведущей в Лондон, погружённый в раздумья главнокомандующий направился к холму Святого Георгия.

Доехав до холма, Ферфакс обратился к диггерам с короткой, но суровой речью. Уинстенли, однако, не струсил. Шляпы он перед главнокомандующим не снял и намерений своих не изменил. Говорил он спокойно, но о том, чтобы усмирить Дух, даже не думал. Больше века назад, в эпоху первых потрясений Реформации, Томан Мюнцер провозгласил, что даже Священное Писание – менее надёжное свидетельство истины, чем глас Бога, напрямую обращённый к человеческой душе. Ныне в парнике Английской республики Дух вновь даровал прозрение простым людям. «У меня нет ничего, – утверждал Уинстенли, – кроме того, что обрёл я внутри себя в результате свободного откровения» [711]. Он верил, что в душе крестьянина, вдруг осознавшего, что люди по природе своей добры, Божий замысел раскрывается более явно, чем в церквях. Как и Мюнцер, Уинстенли презирал пасторов, препирающихся о книгах. «Повсюду смердит мерзость своекорыстных учителей и правителей». Истинная мудрость – это знание о Боге, доступное всем смертным, готовым открыться Духу. Уинстенли заявлял, что Бог – это Разум. Он верил, что этот Разум убедит людей отвергнуть саму идею собственности и в едином порыве приступить к строительству рая на земле. Конечно, враги Уинстенли называли его мечтателем; но он не был одинок. Заняв холм Святого Георгия, его последователи выразили надежду на то, что однажды все присоединятся к диггерам и мир станет единым целым.

Такие безумные речи во все времена провоцировали тревогу. Слово «анабаптист» до сих пор использовалось в Европе как ругательство. Если простые люди объявят себя сосудами Духа Святого и некому будет умерить их пыл, одному Богу известно, к чему это приведёт! Истина не может идти на уступки ошибочности. Пасторы и пресвитеры, тревожившиеся за души своих подопечных, верили в это не меньше, чем папские инквизиторы. Они не забыли о мюнстерском кошмаре, о том, что свобода легко может превратиться в угрозу. Иногда, имея дело с особенно несговорчивым нарушителем спокойствия, приходилось даже прибегать к высшей мере. Сам Кальвин ещё в 1553 г. разрешил сжечь на костре злостного еретика, который пропагандировал шокирующие представления о Троице, по сути, отрицая троичность Бога. Свежа была память об английском еретике, который тоже сомневался в божественности Христа и Святого Духа и был за это сожжён в 1612 г. Большинство пуритан, в 1642 г. выступивших против короля с оружием в руках, верили, что терпимость – это «блудница у чёрного хода в Вавилон» [712]. Элементы папизма, сохранённые Церковью Англии, казались им злом, но точно таким же злом считали они и кощунство сектантов-протестантов. Многие пуритане опасались, что жестянщики и служанки, ставящие Библию ниже откровений, якобы полученных ими напрямую от Бога, даже в Нём в конце концов усомнятся. «Притворная свобода суждения и растущее недоверие приводят к тому, что всё подвергается сомнению и не остаётся ничего непоколебленного» [713].

Победа над королём, однако, не привела к ужесточению дисциплины. В 1648 г. был принят закон о богохульстве, по которому отрицание троичности Бога каралось смертью; но фактически он не исполнялся. На улицах Лондона, по которым вели на казнь и короля, и архиепископа Кентерберийского, воцарилось презрение к власти как таковой. Верования и практики, прежде прятавшиеся в тени, расцвели пышным цветом. Баптисты, подобно радикальным представителям первого поколения протестантов, отрицали крещение младенцев как противоречащее Священному Писанию; квакеры тряслись, так что изо рта у них шла пена, и утверждали, что ими овладевает Святой Дух; рантеры верили, что каждый человек является частью Божества. Всех их объединяло то, что ни о какой единой национальной церкви они и слышать не хотели. Распространение подобных учений сторонники пресвитерианской дисциплины сравнивали с чумой. Христианский порядок в Англии находился на грани полного распада.

Но что один верующий считал анархией, то для другого было свободой. Пресвитерианам, видевшим в других протестантах преступников, посягавших на дары Духа, приходилось действовать осторожно. Пуритане не сомневались, что ими движет преображающая сила Благодати, но другим они могли показаться лицемерами. Мильтон, сам пуританин, после знакомства с Галилеем проникся ненавистью к цензуре и предупреждал единоверцев, что пример Кальвина легко может ослепить их. Тот, кто идеализирует прежних реформаторов, ничем не лучше папистов. Истинная Реформация не может быть завершена; это процесс непрерывный. Каждому христианину нужна свобода, чтобы искать собственный путь к Богу. Ни государство, ни тем более церковь не вправе ограничивать Святой Дух. «Ни один человек и ни одна группа людей не могут быть в наше время непогрешимыми судьями или ограничивать в вопросах религии чью-либо совесть, за исключением собственной» [714].

Но что в протестантской стране означало слово «религия»? Выйдя за рамки католического понимания, оно приобрело два разных значения. Карл I считал, что религия – «единственное прочное основание всякой власти: если оно ослаблено или извращено, устойчивое правление невозможно» [715]. В этом пресвитериане были с ним согласны. Для обеих сторон в гражданской войне слово «религия» означало одно и то же: представление о том, каким образом должны строиться отношения Англии с Богом. При таком подходе религия, претендовавшая на истинность, не терпела никакой конкуренции; но он не был единственным. Слово «религия» означало в то же время нечто личное, частное. Когда-то оно описывало жизнь монастырской общины, но теперь под ним могли пониматься взаимоотношения конкретного протестанта с проявлениями Святого Духа. Ферфакс, обращаясь к диггерам, говорил как пресвитерианин и представитель власти, обязанный следить за тем, чтобы в Англии господствовала истинная религия; но Уинстенли, вещая о своём долге перед Богом и категорически отказываясь покинуть холм Святого Георгия, следовал религии, как понимал её он. Ферфакс понял это и решил не форсировать события. Он вновь счёл, что диггеры не представляют угрозы для общественного порядка, и, успокоившись, отправился в Лондон. А Уинстенли и его соратники вновь принялись копать.

Примирить тех, кто настаивал, что может существовать лишь одна истинная религия, и тех, кто верил, что Бог разрешает каждому практиковать свою религию, было, конечно, непросто. Ферфакс, по крайней мере, попытался отыскать золотую середину, потому что в республике его авторитет был выше, чем авторитет любого гражданского. В войне победил парламент, но настоящими победителями из неё вышли военные. Стоявший во главе армии неизбежно сталкивался с необходимостью примирять непримиримое. К 1650 г. Ферфаксу это надоело. Жизнь в седле нравилась ему гораздо больше государственных дел, и он подал в отставку. На смену ему пришёл человек, который относился к власти с куда большим энтузиазмом и не был, в отличие от Ферфакса, пресвитерианином, – Оливер Кромвель. В конце 1653 г. он получил титул лорда-протектора республики, став военным диктатором и первым в истории страны главой государства, который одновременно был протестантом и выступал за свободу совести. Гражданскую войну, которая велась между сторонниками двух видов авторитаризма, его пропагандисты объявили борьбой за свободу. Этот взгляд был закреплён в конституции протектората. «Те лица, которые исповедуют веру в Бога через Иисуса Христа, – говорилось в ней, – не будут подвергаться никаким ограничениям, но будут пользоваться покровительством в отношении исповедания веры и исполнения своей религии…» [716]

Заявление громкое, но двусмысленное. Кого именно можно было считать лицами, исповедующими веру в Бога через Иисуса Христа? Во всяком случае, не католиков. В мае 1649 г., накануне экспедиции Кромвеля в Ирландию, среди бёрфордских мятежников распространялись листовки, в которых осуждалось готовящееся кровопролитие. «Мы зашли слишком далеко, переходя вброд багровые реки невинной христианской крови!» [717] В этих словах чувствуются те же отвращение и отчаяние, благодаря которым на континенте годом ранее был положен конец тридцатилетней резне. По условиям нескольких договоров, подписанных на территории Германии, в Вестфалии, устанавливался «христианский, общий и вечный мир» [718]. Подписав эти договоры, правители обязались не принуждать своих подданных исповедовать ту религию, которой придерживались сами. И католики, и лютеране, и кальвинисты получали возможность свободно совершать богослужения. Это решение вовсе не было попыткой изгнать религию из государственной жизни. Напротив, данная формула представляла собой проект истинно христианского порядка. Её создатели не предали Христа, призывавшего любить врагов своих и подставлять другую щёку, но осознанно пытались приблизиться к исполнению требований его учения. Терпимое отношение к религиозному разнообразию было объявлено христианской добродетелью.

Военные успехи Кромвеля в его собственных кампаниях превосходили достижения любого из генералов континента. Он был уверен, что Бог помогает ему, и не испытывал ни малейшего желания отнестись столь же терпимо к католическим повстанцам Ирландии. Он вёл войну по тем же правилам, которые довели Германию до ужасного разорения, и не сожалел о содеянном, а гордился своей ролью орудия Божьего суда. Столь же непреклонен был он и в роли лорда-протектора. Верить паписты могли во что угодно, но совершать свои безбожные ритуалы им было запрещено. В Англии находились протестанты, объявлявшие это лицемерием, но Кромвель оставался глух к их упрёкам. Доводы вроде тех, которые приводил бывший издатель сочинений Мильтона, убеждённый, что «протестантская проповедь для паписта – идолопоклонство, как и папистская месса для протестанта» [719], лорда-протектора лишь раздражали. Высказывания радикалов, нарушавших границы дозволенного, приводили его в ярость. Он считал их «людьми гадкими и достойными презрения» [720].

Революция в Англии сопровождалась жестокими битвами и казнями. При Кромвеле, однако, она приобрела более трезвый характер: наступило время компромиссов. Лорд-протектор искусно лавировал между пресвитерианами с их стремлением очистить республику и радикалами, выступавшими за полную свободу вероисповедания. Ни те ни другие не были довольны, когда противника учения о Троице приговорили к изгнанию, а квакера, возомнившего себя Христом, покалечили. О личных убеждениях Кромвеля свидетельствует то, что в обоих случаях он позаботился, чтобы нарушители избежали смертной казни, и не вспоминал о суровом законе 1648 г. Он признал, что терпимость – долг христианина, но им, в отличие от дипломатов Вестфаля, двигало не стремление примириться с врагами, а представление о самом себе как о сосуде Святого Духа, подкреплённое внимательным чтением Библии. Ведь ещё Павел спрашивал римлян: «А ты что́ осуждаешь брата твоего? Или и ты, что́ унижаешь брата твоего? Все мы предстанем на суд Христов» [721].

Кромвель, из никому не известного провинциала превратившийся во властелина Британии, был, конечно, человеком амбициозным; но о том, чтобы посягать на причитающееся Богу, он даже не думал. Однажды он заявил, что скорее разрешит исповедовать в Британии ислам, «чем позволит преследовать кого-то из детей Божьих» [722]. Книги можно было сжигать, но тех, кто их писал, – нет. Даже паписты, как бы ни презирал Кромвель их религию, порой сидели с ним за одним столом. Особенно поразительный эпизод произошёл в 1657 г.: лорд-протектор принял меры, чтобы сына основателя Мэриленда – колонии, основанной в Новом Свете в качестве убежища для католиков Англии, – не был лишён прав на провинцию. Значит, даже самые верные слуги Божьи временами могли так или иначе придерживаться принципа терпимости. Озарение Святым Духом было не так-то просто превратить в государственную политику. Порой следовало не поддаваться экстатической самоуверенности и осознанно идти на компромиссы. Казалось, что иногда благочестие может выражаться в неопределённости.

Единственный учитель – свет

Когда Кромвель упомянул ислам, он, разумеется, пошутил. В этом вопросе он мог позволить себе беспечность: не было никаких оснований полагать, что мусульмане захотят поселиться в Англии. Однако вопрос о том, должна ли благочестивая республика относиться терпимо к людям, которые не признают Христа своим Господом, был отнюдь не праздным. В 1655 г. Лондон посетил раввин из Амстердама. Манассе бен-Израиль подал прошение на имя самого лорда-протектора. Он просил Кромвеля предоставить иудеям право законно проживать в Англии. Запрет, наложенный в 1290 г., до сих пор оставался в силе. Многие протестанты не видели причин отменять его. Реформация не только не ослабила враждебности христиан к иудеям, но во многом лишь усугубила её. Послание Павла к галатам вдохновило Лютера начать борьбу против папства, убедило его, что главное – Дух. Тех, кто отрицал первостепенную роль веры на пути к Богу – как папистов, так и иудеев, – Лютер обвинял в пагубном законничестве. Он считал, что стерильная сухость их учения преграждает жаждущему грешнику путь к живительным водам истины. А непоколебимая вера евреев в то, что они остаются Избранным народом, казалась Лютеру личным оскорблением. «Мы, глупые язычники, не были народом Божьим, но теперь мы – народ Божий. Это доводит евреев до безумия и глупости» [723]. Но если кто и доходил до безумия, то сам Лютер. Под конец жизни он принялся фантазировать о гонениях, которые превзошли бы масштабами всё, что когда-либо делалось с одобрения папства. Он предлагал организовать облаву на иудеев и заставить их заниматься тяжким трудом, а все их Талмуды и синагоги сжечь. «А что не сгорит, следует закопать и покрыть грязью, чтобы никто никогда не увидел ни горстки пепла, ни единого камня» [724].

Даже поклонникам Лютера казалось, что это уже чересчур. Среди протестантов многие презирали иудеев, но находились и те, у кого они вызывали сочувствие. В Англии, где пуритане, считавшие себя новым Израилем, бросились изучать иврит, оно порой приобретало даже оттенок восхищения. Ещё до приезда в Лондон Манассе представители некоторых протестантских течений объявляли грехом то, что «иудеям запрещено открыто исповедовать свою религию среди нас» [725]. Некоторые предупреждали, что Божий гнев обрушится на Англию, если она не покается в том, что изгнала их. Другие считали, что, допустив их в страну, можно ускорить их обращение в христианство и тем самым приблизить наступление последних времён. Кромвелю, созвавшему целое совещание в Уайтхолле, чтобы обсудить прошение Манассе, эта идея понравилась. Однако добиться её официального одобрения ему так и не удалось. В результате он снова пошёл на компромисс. Формально запрет иудеям селиться в Англии отменён не был; но в частном порядке Кромвель дал добро и предоставил Манассе содержание в размере ста фунтов. Уже в декабре один англичанин записал у себя в дневнике: «Иудеи были допущены» [726].

Но даже этого некоторым в Англии было мало. Члены «Общества Друзей» – так себя называли квакеры – считали, что на них возложена миссия проповедовать евреям. «Господь поместил в меня добрый дух Свой и обратил ко мне слово Своё (пылавшее во мне, словно огонь)» [727]. Власти не в силах были погасить этот пламенный порыв проповедовать Царствие Божие, поддавшись которому некоторые квакеры проповедовали голышом или в рубище, посыпая голову пеплом. В отличие от диггеров, которых землевладельцы в конце концов выселили из мест, где они проживали, квакеры, несмотря на враждебное отношение к ним властей, процветали. Особенную активность проявляли женщины. Одна из них проникла в покои Кромвеля в Уайтхолле и, увидев лорда-протектора, назвала его «навозной кучей» и целый час призывала покаяться. У другой, бывшей служанки, получилось добраться до Константинополя и прочитать проповедь самому султану. Но особенные надежды квакеры возлагали на миссию к иудеям. Поскольку формальный запрет Кромвель так и не отменил, миссионеры отправились в Амстердам. Поначалу дела их там шли не слишком успешно. Амстердамские иудеи не проявляли к проповеди квакеров никакого интереса; власти Амстердама были настроены враждебно; нидерландского языка не понимал никто из миссионеров, за исключением одного. Но квакеры не привыкли отчаиваться. Они писали, что обнаружили «в сердцах многих иудеев искру, которая со временем может разгореться, превратившись в пылающее пламя» [728].

С точки зрения любого из «друзей», это был весомый повод для оптимизма. Квакеры хорошо разбирались в Священном Писании, но, как и другие радикалы, не считали его главным источником истины. Самые впечатлительные из них – разумеется, к неудовольствию лидеров движения – публично сжигали Библии. Они верили, что открытость Духу, для взаимодействия с которым не нужны никакие посредники, ставит их выше раздоров, воцарившихся среди остальных христиан. «Слеп тот, кто ставит букву выше света, когда буква свидетельствует, что Христос – свет» [729]. На вопрос, что или кого следует понимать под светом – совесть, от рождения присущую всем людям, о которой писал Павел, или Дух, или Христа, или всё сразу, – квакеры не могли дать однозначного ответа. Но их это не особенно беспокоило. Чтобы познать свет, нужно его ощутить. С такими словами Маргарет Фелл, одна из основателей «Общества Друзей», обратилась напрямую к Манассе. Вскоре последовала и вторая брошюра, озаглавленная «Любовный привет семени Авраама среди евреев». Квакерам, проповедовавшим в Амстердаме, не терпелось перевести оба этих трактата на иврит. В письме, адресованном Фелл, они с радостью сообщали, что нашли переводчика. Он был не только талантливым лингвистом, но и учеником самого Манассе [730].

Барух Спиноза не был обычным евреем. Едва ли он вообще считал себя одним из них. В июле 1656 г. синагога Амстердама официально осудила его на изгнание и предала проклятию. Подобные решения выносились и ранее; предполагалось, что перспектива оказаться навсегда отрезанным от общины устрашит нарушителя и вынудит его примириться с руководством синагоги. Но Спиноза мириться отказывался. У него была альтернатива. Квакеры, проповедовавшие в Амстердаме, не обращались к нему; он сам к ним пришёл. В письме Фелл один из миссионеров объяснял, что Спиноза был «изгнан (как утверждает он сам и подтверждают другие) за то, что его единственный учитель – свет…» [731]. Так это было или не так, ясно одно: после изгнания из синагоги Спиноза не испытывал недостатка в друзьях и помощниках. Впрочем, убежище ему предоставили не квакеры, а члены секты, которая была ближайшим нидерландским аналогом «Общества Друзей». Коллегианты – под таким именем они были известны – были во многом схожи с английскими радикалами. Они отрицали авторитет официальной Церкви, отвергали священство и всякую иерархию и сожалели о раздорах среди представителей различных протестантских течений. Нидерландские друзья Спинозы, как и его знакомые-квакеры, верили, что истинная святость заключается в просвещении. «Именно оно выводит человека на истинный путь к Богу, оправдывает его благополучие, примиряет его с совестью, приводит его к единению с Богом, в котором и заключается всё счастье и спасение» [732].

В 1660 г. Спиноза переехал в Рейнсбург, деревню под Лейденом, ставшую центром общины коллегиантов. Поселиться среди протестантов означало осознанно поддержать один из двух лагерей, на которые раскололось нидерландское общество. Победа над мятежными проповедниками, одержанная Реформатской церковью в 1619 г., не была окончательной. Противостояние приверженцев дисциплины и сторонников терпимости на десятилетия зашло в тупик. Волнения, охватившие соседнюю Англию, убедили голландцев, что на кону стоит слишком многое. Через два года после смерти Кромвеля монархия была восстановлена, а вместе с ней и Церковь Англии. Принят был Акт о единообразии, оттеснивший квакеров и других религиозных диссидентов на периферию. Для тех нидерландских протестантов, кому не нужна была официальная Церковь с её притязаниями, кому вернейшей дорогой к истине казалось личное «просвещение», кому совесть в качестве источника Слова Божьего заменяла книги, это было суровое предостережение. Враги терпимости были повсюду; к свободе нельзя было относиться как к чему-то само собой разумеющемуся – даже в Голландской республике. Приступив в 1665 г. к работе над книгой в защиту религиозной свободы, Спиноза посвятил своей родине панегирик, в котором к благодарности примешивалась ирония: «…нам выпало на долю это редкое счастье – жить в государстве, где каждому предоставлена полная свобода суждения и каждому разрешается поклоняться богу по своему разумению, где милее и драгоценнее свободы ничего не признают…» [733].

Сам Кальвин провозгласил, что истинная покорность Богу должна основываться на свободе [734]. Защищая терпимость, Спиноза становился участником спора, который во все времена был ключевым для протестантизма. Это, однако, не означало, что сам он был ограничен рамками протестантских дебатов. Совсем наоборот; целью Спинозы было продемонстрировать, что спорить о религии, не говоря уже о том, чтобы враждовать из-за неё, попросту глупо. По профессии Спиноза был шлифовщиком линз, он работал со стёклами для телескопов и микроскопов и знал, что значит совершенствовать инструмент, который способен раскрыть удивительные тайны, недоступные невооружённому глазу. Спиноза взирал на мир не как христианин, но и не как иудей, а как философ. Он не пытался развязать гордиев узел богословия, а хотел разрубить его. Уже к 1662 г. по Амстердаму ходили слухи о его шокирующих воззрениях. Говорили, что Спиноза считал субстанцию бесконечной и неспособной произвести иную. Для него бог был «не чем иным, как всей вселенной» [735]. За пределами управляющих миром законов, над открытием которых трудились поколения натурфилософов, его не существует: он и есть эти законы. Абеляр, объявивший, что всё, «за исключением возникшего чудесным образом, может быть удовлетворительно объяснено», представить себе не мог, насколько близок был он к истине. Чудес нет. Они невозможны. Есть лишь природа, а воля бога, его заповеди, его провидение – на самом деле лишь естественный порядок. Как и Кальвин, Спиноза считал, что судьба каждого человека предопределена. Но для Спинозы бог был не сверхъестественным судьёй, а геометрией: «…из высочайшего могущества бога, иными словами, – из бесконечной природы его, необходимо воспоследовало <…> всё, точно так же как из природы треугольника от вечности и до вечности следует, что три угла его равны двум прямым» [736].

Такое представление о боге было, конечно, чуждо большинству пасторов. Но на это Спиноза и рассчитывал. Его стремление поставить под сомнение самые основы христианской веры носило не только философский, но и политический характер. Он считал, что «пагубно и для религии, и для государства предоставлять служителям святыни какое-либо право издавать декреты или заниматься делами правления» [737]. С этим многие протестанты были согласны; но казалось, что ситуация в Голландской республике менялась не в их пользу. В 1668 г. попавший под влияние Спинозы проповедник-реформат был арестован; его брат, осуждённый за богохульство, в следующем году умер в тюрьме. Спиноза отшлифовывал свой трактат, веря, что единственный способ лишить Реформатскую церковь власти – нанести удар по её глубинным основам. Нужно было дискредитировать религию как таковую. Спиноза понимал, насколько это опасно. На обложке «Богословско-политического трактата», напечатанного в 1670 г. в Амстердаме, имени автора не было. Даже местом публикации значился Гамбург. Но защитников реформатской ортодоксии провести было не так просто. К лету 1674 г. они убедили власти Нидерландов наложить на сочинение Спинозы официальный запрет. В официальном постановлении перечислялись многочисленные кощунственные выпады этой книги «против Бога, и Его свойств, и досточтимой Троицы, против божественности Иисуса Христа и Его истинной миссии, а также основополагающих догматов истинной христианской религии и, таким образом, против авторитета Священного Писания…» [738] Спиноза был объявлен злейшим врагом христианской религии.

В действительности, однако, написать «Богословско-политический трактат» мог лишь человек, глубоко воспринявший протестантские идеи. Больше всего нидерландские власти смущало не то, что Спиноза осуждал их убеждения, а то, что он подталкивал их самих к беспощадному выводу. Гений Спинозы применил те методы, которые Лютер и Кальвин использовали против папизма, к христианству как таковому. Сожалея о том, что бесчисленное множество людей предано «ещё языческому суеверию» [739], отвергая крещение и посты как праздные «обряды» [740], сокрушаясь, что подлинное учение Христа было искажено папами, Спиноза утверждал то, что вполне мог бы провозгласить строгий пастор-реформат. Даже самые скандальные из его заявлений – что вера в чудеса – не более чем суеверие и что внимательное чтение Священного Писания доказывает, что оно создано людьми без Божьей помощи, – представляли собой лишь утверждения протестантов, доведённые до крайности, до радикализма. Пытаясь обосновать свои взгляды, Спиноза называл себя – так же, как при встрече с квакерами – учеником «света». Разумеется, своё просвещение он не считал чем-то сверхъестественным. Над теми, кого якобы просветил Святой Дух, он насмехался, утверждая, что подобные заявления – не более чем предлог для их собственных фантазий. Источник настоящего просвещения – разум. Своему бывшему ученику, перешедшему, увы, в католицизм, Спиноза писал: «Я вовсе не претендую на то, что открыл наилучшую философию, но я знаю, что я постигаю истинную» [741]. И здесь он избрал знакомую стратегию. Со времён диспута Лютера с Каэтаном протестанты настаивали, что именно их трактовка Священного Писания, их понимание Божьего замысла – самые верные. В лице Спинозы эта традиция принялась пожирать сама себя.

Сам Спиноза, однако, не считал её исключительно протестантской. Будучи евреем, сведущим в Законе своих предков и покинувшим общину, чтобы проповедовать новые идеи, которые очень многих смущали, он прозрачно намекал, кого считает своим явным предшественником. «Павел до своего обращения увидел его [Бога] как великий свет» [742]. Спиноза подразумевал, что свет этот был в самом деле божественным. Павел, в отличие от Моисея и пророков, пользовался методами философов: он участвовал в дебатах, предъявляя своё учение на суд другим. Иудаизм Спиноза критиковал, конечно, беспристрастным тоном учёного, но при этом явно по-христиански. Он восхищался Павлом так же, как Лютер – как апостолом, возвестившим людям Благую весть о том, что заповеди Божьи записаны на скрижалях их сердец. В отличие от Ветхого Завета – Спиноза намеренно пользуется этим термином на страницах «Богословско-политического трактата» – Новый утверждает закон, обращённый ко всем народам, а не к одному-единственному, наполненный «истинной свободой» [743], а не тягостным законничеством, наилучшим образом постигаемый при помощи света. «Кто будет богат такими плодами, как любовь, радость, мир, великодушие, благосклонность, доброта, верность, кротость, воздержание, а против них (как говорит Павел в Послании к галатам, гл. 5, ст. 22) закон не был дан, тот – был ли он научен только разумом или только Писанием – действительно научен богом и совершенно блажен» [744].

Конечно, не все христианские добродетели заслужили одобрения Спинозы. Он считал, что смирение иррационально, а сострадание – «дурно и бесполезно» [745]. И всё же приравнивание учения Христа к естественным законам природы было манёвром одновременно дерзким и блестящим. Христианам, у которых не вызывала большого энтузиазма перспектива поклонения треугольнику, он предложил судьбоносное утешение, намекая, что значительную часть христианства можно будет сохранить даже без веры в Бога-Творца. Сам Спиноза не допускал даже мысли о том, что Иисус мог воскреснуть, но в «Богословско-политическом трактате» он без колебаний утверждал, что Христос – Спиноза всегда называл его именно так – воистину достиг сверхчеловеческого совершенства. «И потому голос Христа, как и голос, слышанный Моисеем, может быть назван голосом Божьим» [746]. Даже в неопубликованных сочинениях Спиноза высказывается о нём восторженно. Свободу, которую он ценил превыше всего, во имя которой он трудился всю жизнь, он отождествлял с «духом Христа» [747]. Спиноза быстро стал известен всей Европе как враг религии, но его отношение к Иисусу всегда было проникнуто ощущением глубокой тайны. Когда в 1677 г. Спиноза умер, противники и поклонники единогласно провозгласили его «главным атеистом нашей эпохи» [748], закрыв глаза на его двусмысленное отношение к христианству, на то, что его философия была скорее мутацией, чем новым началом. Квакеры, утверждавшие, что познать истину позволяет внутренний свет, и коллегианты, провозглашавшие, что свет этот – Христос, прокладывали дорогу Спинозе. Все они, вне зависимости от того, уповали они на Дух, на разум, или и на то, и на другое, мечтали положить конец религиозным раздорам; но никому из них этого сделать не удалось.

Стремясь заглушить спор соперничающих доктрин, Спиноза всего лишь добавил к ним ещё один вариант христианской веры.

Прогресс горбуна

Быть христианином – значит быть паломником. Этого убеждения придерживались многие протестанты. Разумеется, они вовсе не ностальгировали по мрачным временам папизма, когда монахи дурачили верующих, призывая их отправиться в дальний путь, чтобы поклониться фальшивым реликвиям. Протестанты понимали под паломничеством путешествие по жизни, в конце которого паломник надеялся встретить ангелов и, облачившись в сияющее одеяние, взойти на Небеса, вступить во град на холме. На пути к этой цели его подстерегали всевозможные препятствия: топи уныния, ярмарки тщеславия и периоды, когда отчаяние вздымалось до самых небес. Многие, вместо того чтобы терпеть тяготы этого странствия и нести на плечах бремя осознания собственной греховности, предпочитали не сходить с места. Но для того, кто осознал, что живёт во Граде погибели, об этом не могло быть и речи. «И я упал подобно птице, подстреленной на верхушке дерева, в чувстве огромной вины и страшного отчаяния…» [749] Так один странствующий проповедник описывал тьму, предваряющую свет пришествия Духа. С этого момента вся его жизнь превратилась в неустанное движение к святости. Таков был путь паломника. Истинное христианство – это движение вперёд, то есть прогресс.

Паломничество к небесному граду, конечно, не требовало от христианина в буквальном смысле отправляться в дорогу. «Не меньше служит тот высокой воле, кто стоит и ждёт» [750]. Но многие протестанты, подобно пилигримам, основавшим в 1620 г. Плимутскую колонию, не могли усидеть на месте. Они жаждали оставить позади горести и искушения Старого Света, чтобы начать жизнь с чистого листа. Некоторые для этого готовы были проехать полмира. В 1688 г. сто пятьдесят человек из числа французских кальвинистов – гугенотов, изгнанных из Франции указом её короля, – сели на корабль, направлявшийся в Капскую колонию, поселение, основанное голландскими купцами на самом юге Африки. Но большинство протестантов по-прежнему предпочитали Америку. В Массачусетсе, где в 1661 г. был принят закон против квакеров, предписывавший привязывать их к повозкам и пороть, пуританам удалось сохранить религиозное единство, которое в родной для них Англии уничтожил Кромвель. Но в Новом Свете были места, непохожие на Новую Англию. Южнее Бостона и Плимута диссиденты свободно селились, не опасаясь преследований. Самым передовым было поселение под названием Филадельфия, что в переводе с греческого означает «Братская любовь». Её основал Уильям Пенн – человек-парадокс. Он был сыном одного из адмиралов Кромвеля, щёголем со связями при дворе короля и квакером, из-за своих убеждений неоднократно оказывавшимся за решёткой. Филадельфия стала столицей колонии, созданной на землях, дарованных Пенну королём, и представляла собой «священный эксперимент» [751]. Она была лишена укреплений, не вела войн с индейцами, а на выборные должности здесь мог выдвигаться любой, «исповедующий веру в Иисуса Христа» [752]. Филадельфия, как и благочестивые колонии Новой Англии, была призвана служить примером для всего мира, но она подавала пример терпимости. К началу XVIII в. на её улицах можно было встретить как квакеров, так и анабаптистов, как англичан, так и уроженцев Германии. Встречались здесь даже иудеи. И даже католики. Начинало казаться, что Новая Англия, ставшая когда-то авангардом протестантской экспансии за океан, отстала от жизни.

Люди пересекали Атлантику, претендуя на свободу, которую Павел объявил достоянием каждого христианина: «…стойте в свободе, которую даровал нам Христос…» [753]. Осенью 1718 г. квакер Бенджамин Лэй вместе с женой Сарой отправился на Карибские острова, зная, что окажется в буквальном смысле среди «друзей». Почти век Барбадос был английской колонией; после объединения Англии и Шотландии в 1707 г. он стал частью Британской империи. Один из колонистов назвал его «Вавилоном, населённым людьми всех наций и всякого состояния» [754]. Однако супруги Лэй, прибывшие в главный порт Барбадоса – Бриджтаун, выделялись даже из пёстрой и шумной толпы. И муж, и жена были горбунами ростом менее полутора метров. Ноги Лэя «казались слишком худыми, чтобы поддерживать его тело» [755], но он вёл потрясающе активную жизнь: будучи человеком скромного происхождения, успел поработать перчаточником, пастухом и моряком, побывал в Сирии, где видел колодец, рядом с которым, по легенде, сидел Иисус, лично обращался с прошением к британскому монарху. Низкий рост лишь побуждал его оставаться верным «Святому Духу, дающему совет и указывающему путь» [756] и решительно противодействовать всему, что казалось ему противоречащим учению Христа. В те времена, когда многие квакеры предпочли вести более респектабельный образ жизни, Лэй с его необузданностью напоминал о радикальных корнях этого движения. Из-за этого в Англии он нажил себе немало врагов. В Барбадосе у него появилось множество новых.

Не каждый прибывал в Новый Свет добровольно. Однажды, отправившись навестить одного квакера, жившего неподалёку от Бриджтауна, Сара Лэй с ужасом обнаружила рядом с его домом обнажённое тело повешенного африканца. Перед казнью его жестоко выпороли кнутом. Тело ещё сотрясали конвульсии, с него капала кровь, в песке под ним образовалась лужа, а над ранами кружились мухи. Этот человек был одним из более чем семидесяти тысяч африканских рабов, живших на Барбадосе. Владелец дома объяснил Саре, что этот раб пытался бежать. Никакой вины за собой этот квакер не чувствовал. Во времена Лэев, как и во времена Григория Нисского, большинство христиан относились к рабству так же, как к бедности, войне и болезням – как к суровой реальности. Те, кто верил, что во Христе Иисусе нет ни раба, ни свободного, не отменили это различие как таковое. В Европе институт рабства практически исчез, и поэтому её жители редко задумывались о том, чтобы раз и навсегда его осудить. Даже Бартоломе де лас Касас, посвятивший жизнь освобождению индейцев от рабства, считал, что порабощать людей в принципе можно, но только в качестве наказания за некоторые преступления. На Карибских островах и в испанских колониях на американском континенте существовала необходимость в рабочей силе, но европейцы, не привыкшие к жаркому и влажному климату, часто становились жертвами тропических болезней. Покупка африканских рабов казалась очевидным решением. Христианам нечего было стыдиться – ведь рабами владел сам Авраам, а в Пятикнижии можно было даже найти законы о том, как следует с ними обращаться. Послание, написанное последователями Павла, но приписываемое ему самому, призывало рабов повиноваться своим господам, «не в глазах только служа им, как человекоугодники, но в простоте сердца, боясь Бога» [757]. Значит, наказание беглого раба можно было счесть чем-то богоугодным. Даже Лэй, хотя у него самого рабов не было, мог потянуться за кнутом, если чьи-то рабы что-то у него крали. «Иногда я ловил их, и на спине у них оставались следы» [758].

Вспоминая о том, как он хлестал по спине голодающего раба, Лэй не оправдывал свои действия цитатами из Священного Писания. Наоборот, в этот момент он испытывал чувство вины и отвращение к себе. Это был стыд человека, внезапно осознавшего, что он живёт во Граде погибели. «Сколько раз ощущал я боль в сердце, видя и слыша; вот, вот, вот оно болит» [759]. Лас Касас, схожим образом осознав свой грех, обратился за советом к наследию католической учёности – к Каэтану, Аквинату и составителям канонического права. Лэй обратился к Духу. Противостоя рабовладельцам Барбадоса, призывая их «изучить свои сердца» [760], супруги Лэй были полны уверенности: именно в этом заключается глубинный смысл Священного Писания. Бог, который для Лэя был «просвещением», вывел свой народ из Египта, где тот пребывал в рабстве; а Его Сын омывал людям ноги, умер унизительной и ужасной смертью и спас от рабства всё человечество. Люди, торгующие рабами, отнимающие у них их детей, порющие и пытающие их, морящие их голодом, заставляющие их работать под палящим солнцем, пока они не умрут, смешивающие с сахаром их «конечности, кишки и экскременты» [761], не христиане – они хуже самого дьявола. Чем больше Лэй и его жена, открывшие двери своего дома для голодных рабов и пускавшие их за свой стол, узнавали о рабстве, тем яростнее они противостояли ему – и тем враждебнее относились к ним окружающие. В 1720 г. они были вынуждены оставить Барбадос, но страшная память о его ужасах не покинула их. Всю оставшуюся жизнь они боролись за отмену рабства. Борьба эта, конечно, казалась донкихотством, но именно в ней и заключался их паломнический прогресс.

Они были не первыми аболиционистами в Новом Свете. Ещё в 1670-х гг. ирландский квакер по имени Уильям Эдмундсон объехал Барбадос и Новую Англию, призывая обучать африканских рабов христианской жизни. Когда 19 сентября 1676 г. он писал письмо членам «Общества Друзей», жившим в поселении Ньюпорт в колонии Род-Айленд, его посетила неожиданная мысль: «Многие из вас считают непозволительным порабощать индейцев, но если это так, то чем хуже негры?» [762] И в этом вопросе слышалось эхо призывов лас Касаса. Великий испанский борец за права человека, стремясь защитить индейцев от порабощения, десятилетиями выступал за ввоз на континент африканцев и принуждение их к труду. Он искренне полагал, что эти люди были преступниками и к продаже в рабство их приговорил суд. Лишь в конце жизни он узнал страшную правду: что африканцы ни в чём не виноваты, что они, как и индейцы, – жертвы угнетателей-христиан. Чувство вины, отвращение и страх перед вечными муками обострились в душе лас Касаса, когда он осознал, что, по сути, поддерживал древнюю идею Аристотеля о том, что некоторые расы подходят для рабства.

«От одной крови Он произвел весь род человеческий» [763]. Когда Уильям Пенн, находясь в тюрьме, процитировал эти строки Писания, он имел в виду ровно то же, что и лас Касас: что все люди созданы равными по образу Божию; что рассуждения об иерархии рас идут вразрез с основами учения Христа; что цвет кожи не делает человека подходящим для роли раба или господина. Связь этого довода с христианской традицией была очевидной, и именно поэтому он вызывал тревогу у владельцев рабов-африканцев. Как противники доминиканцев некогда цитировали Аристотеля, так противники аболиционистов-квакеров цеплялись за туманные стихи Ветхого Завета. Особенной популярностью пользовалась история о проклятии, наложенном Ноем на внука, с потомками которого путём запутанных умозаключений некогда отождествили африканцев. Этот довод, впрочем, был настолько неубедительным, что никто не относился к нему всерьёз. Чувствительные рабовладельцы предпочитали успокаивать свою совесть при помощи другого, более солидного аргумента. Они убеждали себя, что порабощение язычников и переселение их в христианские земли идёт на благо их душам. Оказавшись на Барбадосе, Лэй обнаружил, что многие квакеры оправдывают существование рабства при помощи этого довода. Убедительным его счёл даже Уильям Пенн. Основатель Филадельфии и горячий сторонник «Права на свободу» [764] сам был рабовладельцем.

Лэю всё это казалось банальнейшим лицемерием. В 1731 г. супруги прибыли в Филадельфию и с ужасом обнаружили в «Городе братской любви» кнуты, цепи и рынки рабов. Не желая селиться в этом Вавилоне, Лэй с женой предпочли ему соседний городок Абингтон. Там они, как некогда Елизавета Венгерская, всеми силами избегали всего, что добывалось ценой страдания живого существа. Супруги сами шили себе одежду, пили лишь воду и молоко, не ели ничего, кроме овощей. Однако, в отличие от Елизаветы, они не считали свою приверженность нравственности в быту чем-то, что касалось лишь их и Бога. Напротив, супруги стремились привлечь всеобщее внимание к своему образу жизни, превратив его в своего рода представление. В 1735 г. Сара Лэй умерла, и её безутешный муж принялся действовать ещё решительнее. К 1737 г. квакеры-рабовладельцы Абингтона были сыты по горло его протестами и запретили ему посещать молитвенные собрания. В следующем году Лэй принял участие в ежегодной встрече членов «Общества Друзей» в Филадельфии и привлёк к себе внимание как никогда прежде. Твёрдым голосом он объявил, что порабощение африканцев «столь же законно в глазах Всевышнего, одинаково взирающего на представителей всех народов и людей любого цвета кожи, как если бы вы пронзили сердца их мечом, как пронзаю я эту книгу» [765]. В руках у Лэя была Библия, в которой он заранее вырезал тайник и спрятал пузырь, наполненный соком растения лаконос. Договорив, он пронзил книгу – и кроваво-красный сок забрызгал весь зал. Собравшиеся разразились негодованием, а Лэй развернулся и заковылял к выходу. Он сказал всё, что хотел.

В призывах к покаянию, разумеется, не было ничего нового. Библия была ими полна. И всё же, хотя Лэй следовал примеру пророков и неоднократно ссылался на Священное Писание, его кампания по борьбе с рабством была чем-то иным. Стать аболиционистом означало попытаться отправить само общество в непрерывно паломнический путь от греха к свету; объявить рабство бременем, которое падшее человечество несло слишком долго, но которое милостью Божьей может однажды упасть с его плеч. Аболиционизм был направлен против института, к которому христиане всегда относились как к чему-то само собой разумеющемуся, оставаясь при этом плоть от плоти христианским явлением. Он, как и терпимость, провозглашённая в соседней Филадельфии, как и раздумья жителей далёкого Амстердама над трудами Спинозы, свидетельствовал о Духе. В его основе лежало убеждение, которое веками служило в землях христианского Запада топливом для революции: вера в то, что общество может родиться заново. «Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух» [766].

Лэй ни разу не усомнился в словах Иисуса. Через двадцать лет после его выступления на ежегодном собрании в Филадельфии, когда он уже лежал на смертном одре, ему сообщили, что участники очередного собрания проголосовали за то, чтобы принимать дисциплинарные меры в отношении любого квакера, торговавшего рабами. Лэй вздохнул с облегчением: «Теперь я могу умереть спокойно» [767]. Путешествуя по жизни, он, несмотря на все разочарования, на осаждавшие его бедствия, на попытки бесов и всевозможных ложных друзей запугать его, никогда не отклонялся от цели. Бенджамину Лэю, умершему в 1759 г., удалось сделать окружавшее его общество в чём-то похожим на себя – немного более прогрессивным.

XVI. Просвещение

Тулуза, 1762 г.

Вечером 13 октября тишину Рю-де-Филатье, торговой улицы в самом сердце делового района Тулузы, нарушил чудовищный стон, полный боли. Следом послышались новые крики. Они доносились из лавки, принадлежавшей Жану Каласу, торговцу тканями, которому было уже за шестьдесят. К лавке начали стекаться зеваки; через окно им удалось увидеть самого Жана и членов его семьи, проживавших прямо над лавкой. Они окружили нечто, напоминавшее мёртвое тело. Вскоре прибыл ассистент хирурга, затем, ближе к полуночи, – представитель власти, а с ним – человек сорок солдат. О том, что произошло тем вечером в доме Каласа, ходили противоречивые слухи. Сначала стало известно, что Марк Антуан, старший сын Жана, был найден родственниками мёртвым прямо на полу лавки. Ассистент хирурга, потянув за галстук молодого человека, обнаружил на его шее след, оставить который могла только верёвка. В тот момент показалось, что он был задушен. Но эта версия, основанная на первоначальных показаниях отца, была вскоре опровергнута самим Жаном Каласом. Он объявил, что на самом деле не находил своего сына лежащим на полу. В действительности он обнаружил его повешенным на верёвке. Он снял тело Марка Антуана, положил его на пол, и даже, отчаянно надеясь на то, что сын ещё жив, подложил под его голову подушку, чтобы ему было удобнее. Марк Антуан Калас не был убит. Он повесился.

Чем можно было объяснить эти нестыковки? Ответ был очевиден: убитый горем Калас пытался спасти своего сына хотя бы от посмертного позора. Если бы Марка Антуана признали самоубийцей, его тело протащили бы по улицам города и оставили бы лежать на городской свалке. Следователь, однако, засомневался и выдвинул иную гипотезу. Он предположил, что Марк Антуан всё-таки был убит – собственным отцом. Эта версия подкреплялась доводом, который казался в самом деле убийственным. Выяснилось, что Калас, живший в стране, где католичество оставалось единственной законной религией, был протестантом, гугенотом. Что, если Марк Антуан, воспитанный в еретической вере отца, в какой-то момент решил обратиться к свету? Что, если Калас убил сына, чтобы тот не стал католиком? Что, если все разговоры о самоубийстве была всего лишь прикрытием? На фоне охватившей Тулузу истерии эти предположения вскоре приобрели вес фактов. Дошло до того, что 8 ноября в обстановке торжественности и траура Марк Антуан был провозглашён в городском соборе мучеником за католическую веру. Спустя ещё десять дней его отец был приговорён к смерти. Он подал апелляцию, но безуспешно; в марте следующего года пришло время казни. Сначала старика пытали водой, пытаясь в последний момент выбить из него признание; попытка не удалась. Затем его в цепях привели на центральную площадь Сен-Жорж. Его привязали к колесу, выпороли, сломали ему конечности железным ломом. Два часа он выдерживал эти мучения с суровой стойкостью. «Я умираю невиновным, – объявил он, – и не жалею себя. Сама невинность, Иисус Христос, умер за меня, претерпев ещё более страшные пытки» [768]. К тому моменту, как он испустил последний вздох, даже католическому священнику, находившемуся рядом с ним и убеждавшему его принять католическую веру, захотелось сравнить его с мучениками древней Церкви.