Доминион. История об одной революционной идее, полностью изменившей западное мировоззрение

С тех пор как была написана Книга Иова, прошло много веков. После завоеваний Александра воспоминания о Великом царе и его соглядатаях неизбежно начали блёкнуть. Постепенно многие иудеи стали воспринимать слово «Сатана» не как название должности одного из царедворцев у Престола Божьего, а как имя собственное. И всё же не все следы персидского влияния стёрлись. Характерное для взглядов Дария представление о мире как о поле битвы между добром и злом, светом и тьмой широко распространилось среди иудеев. Образ Сатаны – «Противоречащего», по-гречески «Диавола» – будоражил воображение приверженцев различных иудейских сект. Христиане первого поколения, пытаясь понять, почему же их Спаситель стал человеком и чего же именно он достиг, пострадав на Кресте, пришли к выводу, что ответить на эти вопросы можно, вспомнив о Сатане и его роли. Как объяснял один из них, Христос воспринял плоть и кровь, «дабы смертью лишить силы имеющего державу смерти, то есть диавола» [365]. Неудивительно, что христианские учёные последующих столетий тщательно искали в текстах Писания подробности, позволяющие восстановить историю Сатаны. Традиционная версия была составлена из них Оригеном: он писал, что сначала Диавол был Люцифером, утренней звездой (денницей), сыном зари, но вознамерился занять Престол Божий и был низвергнут с небес, словно молния, «в глубины преисподней» [366]. Христиане наградили зло индивидуальностью, изобразив его ярче, чем удалось персам и иудейским книжникам. Никогда прежде его образ не казался столь поразительным и жутким, столь могущественным и харизматичным.

«О двух различных и несходных обществах ангелов, которые вполне прилично разумеются под именами света и тьмы» [367], писал Августин, прекрасно понимая, что его слова граничат с известной ересью: исконно персидской верой в существование двух равновеликих начал, доброго и злого. В юности он и сам придерживался подобных взглядов, но, приняв христианство, решительно отверг их. Христианин, конечно, мог верить лишь в Единого и Всемогущего Бога. Поэтому Августин утверждал теперь, что зла как такового не существует. Оно – лишь искажение добра: ведь во всём смертном и бренном – без исключения – можно разглядеть проблеск – хотя бы слабейший – вечного и небесного. «…Тот град, в котором нам обещано царствование, так же отличается от этого, как небо от земли, как радость временная от жизни вечной, как прочная слава от пустой похвалы, как общество ангелов от общества смертных, как свет Сотворившего солнце и луну от света луны и солнца…» [368] Демоны, искушавшие смертных образами горделивого величия, военными трубами и знамёнами, которые так нравятся всевозможным царям и императорам, в действительности предлагали им лишь обман, всего лишь дым. Значит, и сами ангелы тьмы были лишь тенями ангелов света.

И всё же в воображении многих христиан Сатана представал чем-то большим, нежели всего лишь отсутствием добра. Чем ярче становился его образ, тем он казался самостоятельнее. А картину возглавляемой им громадной империи греха тяжело было примирить с представлениями о безраздельной власти всемогущего и всеблагого Бога. Если Христос победил смерть, почему по-прежнему столь велико могущество Сатаны? И если силы самих Небес до сих пор противостоят ему, как могут смертные устоять под его страшным натиском? Есть ли надежда на окончательную победу над дьяволом?

Ответы на эти вопросы существовали, но найти их оказалось отнюдь не просто. Впрочем, христиан это не удивляло; они знали, что не могут безучастно смотреть на то, как Сатана пытается присвоить мир себе. Им самим предстояло бороться с дьяволом, ведь на кону стояла судьба мироздания. Подобные представления отбрасывали мрачные тени далеко в будущее.

Война на Небесах

В ноябре 589 г. Тибр вышел из берегов. Амбары затопило; несколько церквей снесло потоком; на берег выбросило множество змей, самая крупная из которых казалась «большим, как бревно, драконом» [369]. А двумя месяцами позже в Рим вернулась чума. Среди первых её жертв оказался папа; его смерть испугала горожан. Хотя номинальным правителем Рима был император, живший в далёком Константинополе, ответственность за защиту города была фактически возложена на епископа. Поэтому горожане, несмотря на губительный мор и регулярные набеги варваров, не замедлили избрать нового папу. В своём выборе они оказались единодушны; в несчастный век всеобщего упадка жители Рима проголосовали за благородство. Весной 590 г. в великолепной базилике, возведённой Константином над могилой святого Петра, папой был провозглашён представитель римской аристократии.

Предки Григория – как отмечают его восторженные почитатели из Франкии – были сенаторами. Это, конечно, преувеличение, но заслуживающее понимания: в новом папе и впрямь было нечто от ушедшей в прошлое эпохи величия Рима. В наследство ему достался дворец на Целийском холме, в центре города, и несколько поместий на Сицилии; он служил городским префектом – эта должность существовала в Риме со времён Ромула – и шесть лет прожил в Константинополе, среди новой имперской знати. Впрочем, Григорий не питал иллюзий относительно Рима и реальных масштабов постигшего город упадка. В городе, который в лучшие годы мог похвастаться миллионным населением, жителей осталось не более двадцати тысяч. Колонны, воздвигнутые Августом, были увиты сорняками, фронтоны возведённых в честь Константина зданий – покрыты чёрной грязью. Огромное пространство, которое должно было служить центром мира и на протяжении веков застраивалось дворцами, триумфальными арками, ипподромами и амфитеатрами, ныне превратилось в безжизненную пустошь, в царство заброшенных руин. Даже сената более не существовало. По завершении таинства новый папа вышел из храма на улицы объятого чумой города, поднял взор к небу и объявил, что видит дождь из стрел, пущенных из незримого лука. Позднее он выражал опасение, что жизнь исчезнет из города вовсе. «Так как сената нет, народ изгиб; и несмотря на то, среди немногих, которые остались, ежедневно умножаются скорби и воздыхания: то Рим горит уже после опустошения» [370].

Григорий, однако, не предавался унынию. Он никогда не сомневался в возможности спасения от чумы через искупление. «Ибо благой и милосердный Бог хочет, чтобы мы своими молитвами добивались у него прощения…» [371] И толпы, внимавшие исходившим из уст папы словам надежды, готовы были внимать. Привязанность римского народа к древним «религиям» (religiones) – обрядам и ритуалам, вокруг которых веками выстраивалась жизнь города, – осталась в прошлом. А ведь всего за сто лет до Григория один из его предшественников с ужасом взирал на юношей в одних набедренных повязках, бегавших по всему Риму и стегавших женщин по груди ремнями из козьих шкур, – это был обряд, совершавшийся в феврале ежегодно со времён Ромула. Ещё пятьюдесятью годами ранее другой папа ужасался тому, что его паства приветствует рассвет, кланяясь солнцу. Но те времена миновали. На смену языческим ритмам жизни города пришли христианские – ежедневные, еженедельные, ежегодные. Само слово «религия» (religio) поменяло значение: теперь так именовался образ жизни монахов. Григорий не просто призывал к покаянию других – он сам превратил свой дворец на Целии в монастырь и жил в нём жизнью монаха, принёс обеты бедности и целомудрия, став живым воплощением этого понимания «религии». Поэтому римский народ внял призывам своего папы. День за днём римляне ходили по улицам, вознося к небесам молитвы и распевая псалмы. Чума не щадила участников этих процессий, некоторые падали замертво – всего восемьдесят человек. Но на третий день небеса вняли мольбам: дождь из стрел наконец прекратился. Смерть отступила. Римский народ был спасён от истребления.

Язычники, выросшие на поэмах Гомера, вполне могли приписать вспышку чумы мстительности оскорблённого Аполлона. Христиане до такого не опускались. Григорий не сомневался, что одна из причин страданий, ставших приметой времён, в которые ему довелось жить, – человеческая греховность. Бог, присутствие которого можно уловить в каждом дуновении ветра, в каждом проплывающем облаке, всегда рядом – и никому не под силу избежать суда Его. Чтобы в очередной раз в этом убедиться, Григорию достаточно было вспомнить о собственных грехах: «…грешу ежедневно…» [372]. Но это не означает, что спасение для грешного человечества недостижимо. Христос умер на Кресте не напрасно. Надежда у людей оставалась. Пытаясь осмыслить бедствия, обрушившиеся на Италию, Григорий обратился прежде всего к Книге Иова. Её герой, ни в чём не повинный, был отдан в руки Сатаны и доведён до вопиющего убожества, но переносил страдания исключительно стойко. Григорий верил, что нашёл в этой Книге ключ к пониманию страшных бедствий своего времени: в мире вновь орудовал Сатана. Как когда-то Иов был низвергнут во прах, так теперь праведники страдали от бед вместе с грешниками. «Города повержены, крепости разорены, церкви разрушены, нет на нашей земле ни единого земледельца. Нас, немногих, пока ещё остающихся здесь, среди несчастий, вызванных постоянными ударами свыше, непрестанно разит меч человеческий» [373]. Перечислив эти кары, Григорий не замедлил добавить, что, по его убеждению, они предвещали. «Значит, видим бедствия мира, о которых давно уже слышали, что они начнутся. <…> Во времена погибели всего…» [374]

Долгое время большая часть человечества не ведала, что земной порядок обречён на гибель, а миру смертных суждено навеки соединиться с божественным. Большинство людей полагали, что время циклично. Даже стоики, учившие, что Вселенная неизбежно погибнет в огне, не сомневались, что из этого огня возникнет новая Вселенная, как происходило прежде и не раз произойдёт в будущем. Философам, впрочем, незачем было надеяться на какие-то перемены. И при Александре и его полководцах, и в годы римского владычества их ценили, одаривали, превозносили. Люди, довольные текущим положением дел, могли невозмутимо ожидать, что так будет продолжаться и дальше. Но не всех устраивало восприятие времени как бесконечного цикла. Персы после завоеваний Александра пришли к выводу, что конец времён неизбежен, что в конце концов Аурамазда раз и навсегда восторжествует над Ложью. В 66 г. жажда практически такой же развязки вдохновила евреев поднять восстание против Рима. А за несколько десятилетий до этого Сам Иисус говорил, что приблизилось Царство Небесное. Ещё первые христиане ожидали Второго пришествия Спасителя, воскресения мёртвых, суда над всем человечеством и установления вечного царства справедливости на земле – как на Небесах. За шесть столетий эти чаяния не ослабли. О скорбях мира и о его неизбежной гибели Григорий рассуждал с ужасом – но и с надеждой.

«Так будет при кончине века: изыдут Ангелы, и отделят злых из среды праведных, и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов» [375]. Это слова Самого Христа. В Евангелиях можно обнаружить множество подобных пророчеств о Судном дне: о том, как всё человечество, включая умерших, будет разделено на две части – как отделяют хорошие плоды от скверных, зёрна от плевел, овец от козлов. Не меньшее впечатление производят и перечисления знамений, которые должны возвестить о приближении рокового часа. Григорию казалось, что именно эти знаки он видит вокруг себя: войны, землетрясения, голод, мор, всевозможные ужасы и чудесные явления в небе. Однако более подробные описания в Евангелиях отсутствуют. Христиане, жаждавшие взглянуть в глаза ужасу последних времён, могли обратиться к другой книге Писания, предлагающей «апокалипсис» – «снятие покрова». В «Откровении Иоанна Богослова» (Иоанна, автора этой книги, ещё Ириней уверенно отождествлял с любимым учеником Христа) грядущий суд показан во всех подробностях. В этой книге, словно в кошмарном сне, нет явного сюжета, но одно за другим описаны навязчивые видения, напоминающие галлюцинации. Она повествует о войне на Небесах, в которой ангелам Михаила будет противостоять «древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную» [376]; о том, как Сатана будет низвергнут и скован на тысячу лет; о тысячелетнем царстве мучеников, которые воскреснут из мёртвых и воссядут на престолах рядом со Христом; о блуднице по имени Вавилон, опьянённой кровью святых и сидящей на звере багряном; о грандиозной битве, полем которой станет место, «называемое по-еврейски Армагеддон» [377]. И о том, как через тысячу лет Сатана будет освобождён, обольстит народы четырёх углов земли, а затем навеки будет сброшен в озеро огненное и серное; как мёртвые, малые и великие, встанут перед престолом Христа и будут судимы каждый по делам своим; и некоторые будут записаны в книге жизни, а тех, чьих имён в ней не окажется, сбросят в озеро огненное. О новом небе и новой земле, о святом городе – Новом Иерусалиме, который сойдёт с небес от Бога. О том, как Небеса соединятся с землёй.

В этом Откровении содержится образ будущего, оказавший на мир огромное влияние – гораздо более впечатляющее, чем любое пророчество древних оракулов. Ни одна из загадок Аполлона не побуждала людей изменить представления о времени. А ведь именно это совершилось во всём римском мире, когда объединились Ветхий и Новый Заветы. Августин писал, что люди, лишённые христианского понимания истории, «блуждая в этих круговращениях, не находят ни входа, ни выхода» [378]. Время подобно полёту стрелы, это прямая линия: от начала Книги Бытия до последних строк Книги Откровения, от Сотворения мира до Страшного суда. Конечно, Григорий был не одинок в своих попытках объяснить происходящие в мире события на основе этого знания о конечности времени. В Галатии епископ по имени Феодор, носивший двадцатикилограммовые металлические вериги и не евший ничего, кроме листьев салата, предвещал неминуемое явление Зверя; в Туре другой Григорий писал, что видит, «как в наше время сбываются предсказания Господа о начале бедствий» [379]. Всюду на Западе и на Востоке чувствовалась одна и та же тревога и одна и та же надежда. Приближались последние времена. Время истекало.

И всё же во всём этом ощущалась некая сдержанность. Епископы прилагали все усилия, чтобы подготовить паству к Судному дню, но всячески воздерживались от попыток рассчитать точную дату его наступления. Они намеренно не искали в перипетиях своего времени прямых соответствий событиям, описанным в Откровении. Догадки о том, кто понимается под Зверем, а кто – под вавилонской блудницей, решительно отвергались. Церковь издавна опасалась последствий влияния, которое апокалиптические видения Иоанна могли оказать на людей, обладавших бурным воображением. Ориген как философ отказывался понимать слова о тысячелетнем царстве святых буквально. Того же мнения придерживался и Августин: «тысячью лет он назвал все остальные годы этого века, так что совершенным числом обозначается полнота времени» [380]. На греческом Востоке проводились соборы, вообще не признававшие Апокалипсис каноничной частью Нового Завета. На латинском Западе, однако, так далеко заходили немногие: здесь Откровение Иоанна слишком прочно вошло в канон. Но и иерархи Западной Церкви содрогались при мысли о том, как люди невежественные и впечатлительные могут интерпретировать содержащиеся в нём пророчества. Покров снят; но вглядываться в открывшееся чересчур пристально слишком опасно. Последний час, как выразился Григорий, «Господь наш благоволил сокрыть от нас» [381].

Это, конечно, не означало, что христиане не должны готовиться к последнему часу. Как раз наоборот; ведь видение конца времён – это в то же время видение того, что ждёт после смерти каждого. Оттого оно не могло не потрясать. «Много званых, а мало избранных» [382]. Об этом предупреждал Сам Христос. Новый Иерусалим и озеро огненное – две стороны одной медали. Первых христиан, составлявших меньшинство в мире, полном враждебных язычников, эта мысль обычно успокаивала. Умерших, восставших из могил, в которых они лежали годами, веками, тысячелетиями, ждёт одно из двух; воскресение плоти предполагает вечное блаженство или вечные мучения. При жизни одним было отказано в правосудии, другие его избежали; но Христос восстановит справедливость. Лишь мученики, принявшие смерть во имя Христа, будут избавлены от этой участи. Лишь их, объятых сиянием славы, сразу после их смерти златокрылые ангелы относят прямо в чертоги Бога. Все остальные, и святые, и грешники, должны дожидаться Судного дня.

На Западе, однако, утвердились несколько иные представления о загробной жизни. Здесь грозный образ последних времён, телесного воскресения и Страшного суда постепенно как бы размылся, причём гораздо сильнее, чем на греческом Востоке. По иронии судьбы, значительную роль в этом процессе сыграли идеи одного из афинских философов. «Когда к человеку подступает смерть, то смертная его часть, по-видимому, умирает, а бессмертная отходит целой и невредимой, сторонясь смерти» [383]. Это слова Платона, современника Аристофана и учителя Аристотеля. Ни один философ не оказал более глубокого влияния на величайших мыслителей Западной Церкви в годы её становления. Августин, в юности считавший себя платоником, даже через много лет после обращения в христианство высоко отзывался о Платоне, утверждая, что из язычников «никто не приблизился к нам более» [384], чем этот мыслитель. Представления о бессмертной нематериальной душе Августин почерпнул не из Писания, а из трудов величайшего философа Афин. В дальнейшем именно влияние Платона на Западную Церковь оказалось решающим. Критики Августина настаивали, что подлинно нематериален лишь Бог, что даже ангелы сотворены из тонкого эфирного огня, – но их точка зрения была отвергнута. Постепенно ушло в прошлое и раннехристианское учение о мученичестве как о единственной дороге, ведущей прямо на Небеса. Уверенность в том, что даже самые благочестивые святые после смерти, подобно Лазарю, присоединяются к Аврааму и вместе с ним ожидают Судного дня, постепенно исчезла. И они, учил Августин, попадают сразу на Небеса. Но даже святым, перед тем как оказаться рядом с Михаилом в сонме ангелов, надлежало предстать перед судом. Григорий Турский включил в похвальное слово святому покровителю рассказ о том, как к умирающему Мартину явился дьявол, потребовав отчитаться о прожитой жизни. Задержка, конечно, оказалась недолгой: очень скоро Мартин присоединился к другим святым в раю. Этот эпизод лишь приумножил его славу; однако, описывая его, Григорий Турский не смог скрыть собственное беспокойство. Если даже Мартина в момент смерти допрашивал Сатана, то что ожидает грешников? Этот вопрос Григория сам по себе свидетельствовал о начале новой эпохи: отныне не только мученики, не только святые, но все смертные могли ожидать, что предстанут перед судом сразу после того, как умрут.

Так христиане Запада вступили на собственный, особый путь, но путь этот оказался парадоксальным: чем своеобразнее становились их представления о загробном мире, тем сильнее проявлялось в этих представлениях влияние Востока. В очередной раз сочетание иудейского Писания и греческой философии произвело мощный эффект. В бывших римских провинциях, среди заброшенных вилл и разрушающихся базилик, ничто не напоминало о далёком прошлом так сильно, как страх смерти. Что ожидает душу, покинувшую бренную оболочку? Если не ангелы, если не дорога на Небеса, то демоны чёрного цвета, которых персы с древних времён ассоциировали со слугами Лжи; Сатана, вооружившийся счётной книгой, словно сборщик налогов во времена исчезнувшей империи; горящая огнём яма, в которой грешников ожидают муки наподобие тех, что описаны не в Священном Писании, а в стихах языческих поэтов Афин и Рима. Этот образ был составлен из множества древних элементов; но христианам прежних веков он бы не показался знакомым. То, что сулил он мёртвым, было поистине революционным; но революционным оказалось его значение и для живых.

Мощные молитвы

Те, в ком было достаточно любви к Богу, могли узреть ангелов и в местах гораздо более диких, чем Гаргано, но для этого приходилось преодолевать опасности. На краю света, там, где вздымались пустынные волны океана, простиравшегося до горизонта, монахи, ставшие передовым отрядом Христа, несли караул, непрерывно читая молитвы и тем самым противостоя воинству Сатаны. Ходили легенды, что моряки, которым удалось зайти за горизонт, видели там и огненные горы, и горящий снег, сыпавшийся на грешников, и райские поля, полные плодов и драгоценных камней. Истинность этих слухов никто не мог подтвердить; но доподлинно было известно, что группе монахов, рассекавших коварные волны Атлантики, встретилась крутая скала – на местном наречии sceillec – и богомольцы высадились у её подножия и с тех пор обитали в здешних пещерах. Голод и холод, от которых короли защищались, возводя великолепные залы для пиров, обитатели Скеллига ценили, считая, что при помощи этих средств можно ощутить сияющее присутствие Бога. Монахи, часами стоявшие на коленях под проливным дождём и на голодный желудок занимавшиеся трудом, который подошёл бы рабам, надеялись таким образом преодолеть границы павшего мира. Почитателям этих подвижников казалось, что благодаря их усилиям завеса, отделявшая небесное от земного, становилась практически прозрачной: «…могло показаться, что в человеческом облике вели они жизнь ангельскую» [385]. Из святых христианского Запада такая суровость и столь явная святость была свойственна только святым Ирландии.

Обращение жителей этого острова в христианство само по себе было чудом. Ирландия никогда не находилась под властью Рима; в середине V в. весть о Христе принёс сюда беглый раб. Патрик, уроженец Британии, в юности попал в плен к пиратам и был продан в рабство на соседнем острове. Христиане Ирландии почитали его не только как крестителя этой земли, но и как человека, подавшего им пример святости. Когда он пас овец, когда бежал из рабства на корабле, когда вернулся в Ирландию, чтобы проповедовать Слово Божье, он неизменно слышал голоса ангелов и во всём следовал их повелениям; в проповедях же он уверенно возвещал о приближении конца света. И через сто лет после смерти Патрика монахи и монахини Ирландии следовали его примеру. Они не подчинялись никому, кроме Бога – своего Отца, иначе – «аббата». Монастыри, как и круглые каменные форты, рассеянные по острову, гордились своей независимостью. Приблизить человека к небесному могла лишь власть «строгая, священная, постоянная, возвышенная, справедливая и достойная восхищения» [386]. От монаха требовалось в совершенстве овладеть замысловатым книжным латинским языком и ремеслом дровосека, с одинаковым рвением изучать труды прославленных христианских писателей и трудиться в поле. Как и Патрик, монахи Ирландии верили, что грядёт конец времён; как и Патрик, они считали необходимым, покинув семьи и родную землю, полагаться только на Бога. Не все устремлялись к одинокой скале посреди бурных вод Атлантики; некоторые отправлялись за море в Британию и проповедовали Евангелие королям варварских народов, погрязших во мраке язычества и до сих пор поклонявшихся идолам: пиктов, саксов, англов. Другие отправлялись на юг, в земли франков.

Колумбан – по-латински это имя значит «голубок» – оказался во Франкии в 590 г., тогда же, когда Григорий был избран папой римским. Ирландский монах, прибывший с самого края земли, не мог, в отличие от римского аристократа, похвастаться привилегированным положением или благородным происхождением. Но достаточно было одной его харизмы, чтобы латинский Запад вступил на новый и судьбоносный путь. Колумбан, привыкший к суровому образу жизни ирландских монашеских общин, восхищал и даже пугал франков своей исключительной святостью. В отличие от местных монахов он сознательно селился в опустошённых местах: сначала в заброшенном римском укреплении на востоке Франкии, в Вогезских горах, где всё давно заросло деревьями и кустарниками; затем на руинах города, сожжённого варварами за полтора столетия до его прибытия. Здесь он основал монастырь Люксёй, который должен был стать вратами в Небеса. Колумбан и его немногочисленные соратники очистили землю от зарослей, осушили болота, а из обломков каменной кладки возвели стены; франкам казалось, что эти люди наделены сверхъестественной силой духа. Голод они утоляли древесной корой; устав от непрерывного физического труда, принимались за учёные занятия, молитвы и покаяние. Такой образ жизни отнюдь не отпугнул потенциальных последователей: напротив, вскоре к Колумбану устремились целые толпы. Тот, кто поселился в стенах монастыря и подчинился власти Колумбана, знал, что живёт среди ангелов. Дисциплина была нужна не только для того, чтобы избавить новичков от гордыни и уничтожить их самомнение, но и затем, чтобы подарить им, несмотря на все их грехи, надежду на рай. Из Ирландии Колумбан привёз новое учение: если грехи регулярно исповедовать, с их грузом можно справиться. На согрешившего налагалась епитимья, предполагавшая определённый, подобранный для конкретного случая способ покаяния; исполнив предписанное, можно было вновь рассчитывать на благосклонность Бога. Меры, на которые пошёл Колумбан, были карательными, но вместе с тем и целительными. Людям, жившим в страхе Судного дня и счётной книги дьявола, он даровал драгоценное утешение: человеческие слабости могут быть прощены.

«И поскольку в мире мы – странники и пришельцы, да будем всегда помышлять о конце пути, то есть о конце жизни; ибо в конце пути ждёт нас наше отечество» [387]. Кто не странствует, не живёт в мире как изгнанник, тот предпочитает небесным наградам земные. Колумбан проповедовал эти взгляды как человек, в буквальном смысле повернувшийся спиной к семье и родной земле. Восхищавшиеся им франки видели в нём живое воплощение могущества того, что в его время именовалось «религией» (religio) – жизни, целиком посвящённой Богу. Почти во всём, что он делал, ощущалось нечто сверхъестественное. Ходили легенды о его чудесах: как он запрещал медведям воровать фрукты, и те его слушались, а белки садились ему на плечи; как достаточно оказалось его слюны, чтобы излечить жертву страшного несчастного случая; как молитвами он исцелял больных и продлевал жизнь умирающим. Став любимцем королей, распознавших в нём человека, наделённого властью, Колумбан, однако, не собирался играть по правилам. В 610 г. он отказался благословить четырёх принцев, прижитых местным королём от разных наложниц. Вместо этого он их проклял – и в тот миг на небесах раздался страшный удар грома. Даже у солдат не получилось заставить Колумбана пойти на попятную. Они привели его на морской берег и усадили на корабль, отправлявшийся в Ирландию; но по молитвам святого ужасный ветер трижды отбрасывал судно обратно в прибрежный ил. В конце концов стражники освободили его, испугавшись его могущества больше, чем власти своего короля. Перейдя Альпы, Колумбан оказался в Италии; вскоре ему стало известно, что четырёх принцев, как он и предрекал, постигла жалкая участь. И всё же Колумбан не вернулся; продолжая странствовать, он постоянно селился в самых глухих местах, среди волков и язычников, но вдали от мирских искушений – и всюду основывал монастыри. В 615 г. в последнем из них, возведённом в речной теснине Боббио, в восьмидесяти километрах к югу от Милана, пожилой изгнанник скончался.

Впрочем, жизнь грешника, далёкого от Небес, – сама по себе изгнание. И всё же жителей Франкии и Италии поразили странствия Колумбана вдали от дома, казавшиеся им радикальным примером покаяния; для них это было что-то специфическое, ирландское – но оно пробуждало воспоминания о далёком прошлом латинского Запада. Августин, посещая один за другим великие города – Рим, Карфаген, Милан, – рассуждал о граде Божьем, как странник, не отягощённый мирскими заботами. «Вышний град, где победа – истина, где достоинство – святость, где мир – блаженство, где жизнь – вечность…» [388] Именно его надеялись найти просители, которые пробирались сквозь окружавшие Люксёй леса к одному из поселений, основанных Колумбаном. Сами стены монастыря, которые святой возводил собственными руками, стали символом триумфа града Божьего над градом человеческим. Они создавались из того, что осталось от бань и храмов, из обломков колонн, фронтонов и статуй. На службу «религии» были поставлены частицы того, что Августин двумя веками ранее назвал порядком «века». Он использовал многозначное латинское слово saeculum. Изначально оно обозначало продолжительность человеческой жизни – одно поколение или максимальное количество лет, которое мог прожить человек: сто. Постепенно так стали называть время, в пределах которого живы воспоминания. Со времён основания Рима и до времён Константина в честь завершения «века» (saeculum) устраивались так называемые секулярные игры: «зрелище, которое люди никогда до этого не видели и вряд ли ещё когда-либо увидят» [389]. Поэтому именно словом saeculum Августин описал то, что он противопоставил вечности и неизменности Града Божьего. То, что уносится течением земного бытия, удерживается лишь воспоминаниями смертных и изменяется так же быстро, как сменяются поколения, Августин назвал saecularia – «секулярное» [390].

В миссии Колумбана концепция сосуществования этих двух измерений – религиозного и секулярного – нашла живое, наглядное выражение. Предания о его учениках, распространившиеся уже после смерти святого, свидетельствовали: жизнь по его уставу в самом деле открывала врата в небеса. Когда Колумбан ещё был аббатом, умирающий брат-монах сказал ему, что видит ангела, который стоит у смертного одра и умоляет, чтобы святой перестал молиться и тем самым его задерживать. В женском монастыре, основанном ученицей Колумбана, одна из монахинь, тоже находясь при смерти, потребовала потушить свечу в своей келье: «Разве вы не видите, какое сияние приближается? Разве не слышите хоровое пение?» [391] Подобные легенды, возникали всюду, где существовали монастыри, основанные самим Колумбаном или его последователями; и благодаря этим легендам монастыри обретали мощь, могущество, превосходившее даже славу величайших базилик. Их обитатели были живым воплощением «религии» (religio), они сами становились своего рода «религиями» (religiones). Стены монастырей, рвы и палисады, ограждавшие их земли, были границами между мирами; за ними земное оставалось позади, а небесное приближалось.

Неудивительно, что со временем взмахи золотых крыльев самого могущественного ангела услышали и на родине Колумбана. Вероятнее всего, именно ирландские монахи, обучавшиеся в Боббио, привезли на родной остров культ святого Михаила. Слава архангела-воина воссияла всюду на Западе, от Италии до Ирландии. Наконец, он стал покровителем и самой далёкой скалы, до которой монахи могли добраться, не рискуя исчезнуть за горизонтом. Скеллиг отныне именовался Скеллиг-Майкл. Казалось, что даже в уголках земли, бесконечно далёких от центров земной власти, можно ощутить присутствие ангела – возможно, даже услышать его голос.

Время покажет, что призывы переродиться, покаяться и очиститься от греха найдут отклик в сердцах многих слушателей.

VII. Исход

Карфаген, 632 г.

Весной 632 г. в великий порт Карфагена зашёл корабль с посланием от цезаря. Такие послания доставлялись сюда морем со времён Августа. С тех пор как распалась западная часть Римской державы, сменилось несколько поколений, но тени древности по-прежнему господствовали над Африкой. Как и Рим, Карфаген находился на периферии огромного государства, контролировавшего провинции Восточного Средиземноморья и управлявшегося из Константинополя – второго Рима. Как Рим, Карфаген несколько десятилетий пребывал под властью завоевателей-варваров, но – опять же, как Рим, – был возвращён в состав империи почти сто лет назад. Однако, в отличие от Италии, где силы империи были истощены, а её владения находились на осадном положении, в Африке римской власти ничто не угрожало. Именно здесь нынешний император Ираклий, уроженец Каппадокии и бывалый воин, поднял восстание, в результате которого взошёл на престол. Он находился у власти уже двадцать два года. Пренебрегать приказами такого правителя было нельзя. Получив послание от императора, префект Африки не замедлил исполнить его волю. Приказ был приведён в исполнение 31 мая. Всех иудеев, «местных и переселившихся в Африку <…> вместе с женами и детьми, и слугами» [392] насильно крестили.

Таким жестоким образом была решена проблема, веками вызывавшая раздражение. Со времён Павла христиан беспокоило упорство, с которым представители народа, некогда избранного Богом, отказывались признать Его Сына Мессией. Ещё сильнее смущало то, что иудеи – по свидетельству Евангелий, которое никто не подвергал сомнению, – сами приняли на себя ответственность за смерть Христа: «Кровь Его на нас и на детях наших» [393]. Отчего же за неприкрытое убийство Бога на них не обрушилась небесная кара? Размышляя об этом, богословы настаивали, что Всевышний на самом деле покарал иудеев: они лишились Храма, а их древняя родина, давно переименованная римлянами из Иудеи в Палестину, стала христианской Святой землёй. Сами иудеи стали изгнанниками, «доказательством собственной несправедливости и нашей правоты» [394]. Свидетельства недовольства Божьего были явными и грозными; а потому имперские власти, всегда готовые послужить орудием воли Всевышнего, по собственной инициативе пошли несколько дальше. На месте, где стоял Храм, теперь была свалка, полная останков свиней и навоза. Иудеям было запрещено находиться в Иерусалиме; исключение делалось раз в год для делегации, поднимавшейся на гору Мориа, чтобы оплакать судьбу своего народа. Ограничения гражданских прав иудеев стали гораздо суровее. Отныне им не позволялось служить в армии, владеть рабами-христианами и строить новые синагоги. Взамен они могли продолжать жить в соответствии с собственными традициями – на посмешище и в назидание христианскому народу. Лишь Ираклий, резко изменив политику по отношению к иудеям, лишил их и этого права.

Следует признать, что многих христиан это возмутило. Одни боялись, что обращённые против воли повредят самой Церкви; другие, как Григорий, считали, что «тех, кто противится христианской религии, следует побуждать к единению в вере кротостью и лаской, увещеваниями и уговорами» [395]. Впрочем, ещё до указа Ираклия многие пришли к выводу, что время подобных методов прошло. Ощущение приближающегося конца времён, не покидавшее Григория, было знакомо и епископам Франкии; некоторых из них оно побудило насильно крестить живших по соседству иудеев. В Испании в 612 г. примеру франков последовал король вестготов. Ираклий с самого начала своего долгого правления сознавал, что мир вокруг него распадается на части. В год восшествия императора на престол Феодор – тот самый галатский отшельник, питавшийся одним салатом-латуком, – предвещал «падение и нестроение царства» [396]. Это предсказание практически сбылось. Римская империя была разорена войной. Волна персидского нашествия докатилась до стен Константинополя. Под натиском персов пали Сирия, Палестина, Египет. Захвачен был и Иерусалим. Лишь возглавив лично один за другим несколько грандиозных походов, Ираклий спас империю, находившуюся на краю пропасти. Возвращая потерянные провинции, проезжая по Сирии, вступая в Иерусалим, император неоднократно слышал рассказы о предательстве иудеев, а порой и о христианах, в отчаянии отрёкшихся от Христа и сделавших себе обрезание. Отныне в иудеях видели не просто проклятый Богом народ, но явную и серьёзную угрозу. Утомлённый долгой борьбой за спасение христиан от верной гибели, Ираклий не был настроен проявлять милосердие. Одолев персов, он сосредоточился на борьбе с внутренними врагами империи. Его целью стало создание государства, напоминавшего неприступную крепость и предназначенного только для христиан.

В Карфагене к исполнению приказаний императора подошли с особой тщательностью. Любому прибывшему в город иудею грозили арест и принудительное крещение. Донести могли на того, кто случайно подвернул лодыжку и выкрикнул что-то по-еврейски, или, например, на посетителя бани, оказавшегося обрезанным. В глубине души большинство иудеев оставались некрещёными, твёрдо придерживаясь своей прежней веры; но были и те, на кого подействовало убеждение или даже видение, так что в конце концов они ощутили себя настоящими христианами [397]. Для таких новообращённых настоящим потрясением стали новости, пришедшие летом 634 г. из Палестины. Оказалось, что там иудеи снова радовались поражению Ираклия. На провинцию напали сарацины, то есть арабы. Они убили высокопоставленного представителя римской власти, а возглавлял их некий «пророк». Некоторые иудеи, конечно, не признавали за ним права так именоваться: «Разве приходят пророки с мечами и на колесницах?» [398] Но гораздо больше было тех, кого эти известия привели в восторг. Этим иудеям, как и христианам, выпавшие на их век потрясения казались свидетельством приближающегося конца времён; однако в их рассуждениях чувствовался проблеск надежды. Может быть, появление сарацинского пророка предвещало освобождение Богом избранного народа, восстановление храма и пришествие Мессии?

Так или иначе произошедшее стало предвестием перемен, подобных которым Ближний Восток не знал со времён Александра. Палестина оказалась первой, но далеко не последней целью новых завоевателей. Изнурительная война сделала провинции Римской и Византийской империй лёгкой добычей для арабских армий. Так мясо после долгой варки размягчается и само соскальзывает с кости. Державу, которой владели Цари Царей, простиравшуюся от Месопотамии до Средней Азии, захватчики проглотили целиком. От империи цезарей остался лишь кровоточащий обрубок. Ираклий, ещё недавно праздновавший триумф, теперь с трудом держал оборону в горах родной Каппадокии. Сирия и Египет, разделив участь Галлии и Испании, попали под власть воинственных варваров.

Презрение, которое представители оседлых народов испытывали к арабам, не означает, однако, что последние были далеки от цивилизации. Аравия давно находилась под влиянием Рима и Персии. Арабы из приграничных племён становились наёмниками на службе враждующих империй; но не только их искушало золото великих держав и влекли чужеземные боги. Кое-что в писаниях иудеев и христиан льстило арабам: из всех варварских народов, обитавших за пределами Римской империи, лишь они удостоились упоминания в этих текстах. Исаак, если верить Книге Бытия, был не единственным сыном Авраама. Египетская рабыня родила древнему патриарху другого сына – Исмаила. Его потомками толкователи традиционно объявляли арабов, а значит, жители Аравии, как и евреи, могли похвастаться происхождением от первого человека, который отверг многобожие. Христианских мыслителей родство арабов и иудеев встревожило. Некогда Павел, предостерегая галатов от обрезания, объявил, что представители всех народов мира могут считаться наследниками Авраама – при условии, что они признают Христа своим Господом. И вот, словно для того, чтобы опровергнуть эти слова, власть над миром захватил народ обрезанных, претендовавший на «страну, которую Бог дал отцу» [399]. О таких претензиях, во всяком случае, сообщает христианский текст, созданный в Армении лет через тридцать после завоевания Палестины сарацинами. Этот источник содержит больше информации о загадочном пророке, чем известия, полученные евреями Карфагена. Здесь упомянуто его имя – Мухаммед – и приводятся слова, с которыми он якобы обратился к своим последователям: «Никто войной не может сопротивляться вам потому, что с вами Бог» [400].

Для христиан, разумеется, в этих словах не было ничего нового. Точно так же ободрял своих солдат Константин; так, сражаясь с персами, говорил своим воинам и Ираклий. Даже на другом конце земли, в монастырях и пещерах дождливой Ирландии, многое из того, что говорили сарацины о своём пророке, никому не показалось бы странным. Например, то, что ему явился ангел. То, что, в отличие от иудеев, он признавал Иисуса Мессией и особенно почитал Марию. То, что он описывал рай, ад и приближающийся Судный день. Мухаммед, как и Колумбан, подчёркивал важность паломничества, молитвы и благотворительности.

«И что даст тебе знать, что такое крутизна?

Отпустит раба

или накормит в день голода

сироту из родственников

или бедняка оскудевшего!

Потом будет он из тех, что уверовали и заповедуют терпение и заповедуют милосердие» [401].

С этими словами наверняка согласился бы Григорий Нисский.

И всё же Мухаммед не был христианином. Нагляднее всего это демонстрировало сооружение, строительство которого началось в 689 г. на горе Мориа, на том месте, где предположительно находилась Святая святых. Впоследствии оно получило название «Купол Скалы», а тогда стало символом очередного крушения надежд иудеев на появление Мессии и восстановление Храма. Ещё суровее был урок, который строители хотели преподать христианам: христианство объявлялось верой испорченной и поэтому заменённой. Многочисленные арки снаружи и внутри сооружения были украшены стихами, оспаривающими учение о Троице. «Ведь Мессия, Иса, сын Марйам, – только посланник Аллаха…» [402] Это было не просто возобновление богословских споров по вопросу, который христиане, как им казалось, разрешили несколькими веками ранее. Это был приговор всему Новому Завету, включая Евангелия: они объявлялись подделкой. Их авторы погрязли в раздорах, и в результате подлинное учение Иисуса было искажено. Учение же это, как и то, что было явлено в откровениях пророкам ещё более древним – Аврааму, Моисею, Давиду, – изначально ничем не отличалось от проповедуемого Мухаммедом. Таков был суровый приговор Купола Скалы. Существует лишь один истинный «дин», одно истинное выражение приверженности Богу: покорность Ему, по-арабски – «ислам» [403].

С этим учением мусульмане – приверженцы ислама – были уже хорошо знакомы. Его положения были зафиксированы не только в надписях на стенах зданий. Источником стихотворных строк, украсивших Купол Скалы, стало собрание откровений. Последователи Мухаммеда верили, что пророк получил их от самого архангела Гавриила. После смерти Мухаммеда из этих откровений составили единое «чтение» – по-арабски «Коран». Отношение мусульман к Корану напоминало отношение христиан к Иисусу: они восприняли его как нечто божественное, проникшее в бренный и унылый подлунный мир. Мухаммед – вовсе не автор этого священного текста: он всего лишь вестник. Единственный создатель Корана, каждого его слова, каждой его буквы – Бог. Значит, сказанное в Коране о христианах было сказано раз и навсегда; и слова эти обладали поистине грозной силой. В отличие от язычников, христиане, как и иудеи, имели право на определённое покровительство как «Люди Писания», то есть почитавшие священные книги. Но из-за наличия ошибок в этих священных книгах Бог, разумеется, не мог не обречь их на подчинённое по отношению к мусульманам положение. К ужасу христиан, ограничения, которые римские власти налагали на иудеев, теперь распространились на них самих. В Коране говорилось, что и к тем и к другим Людям Писания надлежит относиться терпимо, но только если они будут платить подать, которая по-арабски называется «джизья», и смиренно признают превосходство мусульман. Упорствовавших ждало наказание. Как, к примеру, могут христиане настаивать на почитании креста, если в Коране раз и навсегда сказано, что Иисус не был казнён, а распятие людям только представилось? И Павел, и авторы канонических Евангелий, и Ириней, и Ориген, и составители Никейского Символа веры, и Августин – все были неправы; прав был, получается, Василид. Те же, кто не согласен с Кораном, – «нет у них об этом никакого знания, кроме следования за предложением» [404].

Главной угрозой христианским убеждениям было не само по себе отрицание того, что Иисус был распят, а властный, если не сказать пугающий, тон этого заявления. В Ветхом и Новом Заветах с трудом можно отыскать что-то подобное. Христиане относились к Писанию с глубоким почтением, считали, что оно освящено Святым Духом, но не отрицали, что большинство священных текстов, включая Евангелия, созданы смертными. Лишь слова Завета, «написанные перстом Божиим» [405] на каменных скрижалях и полученные Моисеем на вершине горы Синай в огне и дыме, не имели ничего общего с рассуждениями людей. Возможно, неслучайно из всех фигур, упомянутых в Ветхом и Новом Заветах, в Коране чаще всего упоминается именно Моисей: всего 137 раз. Слова, приписывавшиеся этому пророку, неоднократно служили источником вдохновения для последователей Мухаммеда. «О народ мой! Войдите в землю священную, которую Аллах предначертал вам» [406]. В первые десятилетия своих завоеваний арабы осознанно именовали себя мухаджирами – «совершившими исход». Через сто лет после смерти Мухаммеда, когда исламские учёные впервые попытались составить его жизнеописание, они интуитивно взяли за образец жизнь Моисея. Возраст Пророка, когда он впервые получил откровение от Бога; бегство его последователей из страны идолопоклонников; смерть, настигшая его ещё до вступления в Святую землю, – вопреки тому, что сообщали известия, достигшие в 634 г. Карфагена. Все эти эпизоды повторяют этапы жизненного пути иудейского пророка, к которому Бог проявил исключительную благосклонность. Исламские биографы до того преуспели в использовании элементов различных традиций, связанных с Моисеем, что среди них затерялись свидетельства о жизни исторического Мухаммеда. Последнего и самого благословенного из пророков, посланных Богом, чтобы наставить человечество на путь истинный, надлежало сравнивать лишь с одним из его предшественников:

«…пришёл к нему Великий Намус – архангел Гавриил, который приходил к Мусе (Моисею). Он – Пророк этой нации» [407].

За два года до вторжения арабов в Палестину Ираклий приказал насильно крестить евреев, заботясь о безопасности христианской империи. Даже в страшном сне не мог он себе представить грядущие потрясения, которым суждено было лишить Константинополь богатейших провинций. Но военная угроза со стороны сарацин была лишь частью куда более значительной проблемы. Это испытание по сути напоминало то, что веками ранее вынудило Павла составить отчаянное Послание к галатам. Павел отстаивал принцип, впоследствии окончательно и бесповоротно отделивший христианство от иудаизма. Должно быть, крещёным евреям это было легче понять, чем людям, воспитанным в христианстве, большинство из которых не были знакомы с иудеями и ни разу с ними не разговаривали. Принять Христа – значит признать, что Бог может написать заповеди на скрижалях человеческого сердца. Тем из иудеев Карфагена, кто после вынужденного крещения искренне перешёл в новую веру, именно эта мысль, эта перемена в мировоззрении казалась самой потрясающей: «Не законом Моисея спасётся вся живая тварь, но новым, поднимающимся теперь законом» [408]. Смерть Христа на кресте открыла человечеству путь ко всеобщему спасению. Ни евреям, ни кому-либо ещё больше не нужно делать обрезание, отказываться от свинины и исполнять строгие правила жертвоприношения. Значение имеет лишь тот закон, который написан Богом на скрижали человеческой совести. «Люби – и делай, что хочешь» [409].

Это формула Августина. Нигде на латинском Западе о глубинном смысле христианского учения не рассуждали так блестяще, как в Африке. Нигде подобные рассуждения не оказывали настолько сильное влияние на общество. В Карфагене даже среди евреев, обращённых в новую веру насильно, нашлись те, кто искренне принял её важнейшие положения. Пожалуй, это соответствовало духу карфагенского христианства – суровому и пылкому, авторитарному и неспокойному. Церковь Карфагена не сомневалась в своих силах, словно была убеждена, что в самом деле постигла Божьи законы.

Но вот возникло новое понимание божественных законов – и его приверженцы, в отличие от иудеев, управляли могучей, постоянно расширяющейся империей. В 670 г. Карфагена достигли страшные слухи о набеге на Африку, в результате которого тысячи христиан были угнаны в рабство. В последующие десятилетия подобные вторжения происходили всё чаще; крепости, города, целые области и провинции оказывались под властью оккупантов. Наконец, в 695 г. часовые на стенах Карфагена разглядели на горизонте облако пыли. Оно всё увеличивалось; затем заблестело – в лучах солнца сверкало оружие. А затем видны стали люди, кони и осадные машины.

Сарацины были уже здесь.

Исход по-английски

Чтобы окончательно вырвать из рук христиан Карфаген, сарацинам пришлось брать его дважды. Захватив город во второй раз, перерезав одних его обитателей и поработив других, завоеватели сровняли карфагенские здания с землёй. Оставшиеся от построек кирпичи по берегу залива перевезли на холм, на котором стоял городок Тунис. Веками он находился в тени Карфагена; но теперь пришло его время. Строительство новой столицы из того, что осталось от старой, стало символом победы ислама над одним из оплотов западного христианства – городом Киприана, Доната, Августина. Ничто не предвещало такого поворота событий. Веками вера христиан Африки была пламенной, и они всеми силами поддерживали её огонь. Святой Дух руководил ими, как Моисей вёл через пустыню народ Израиля. И вот Африка оказалась во власти народа воинов, которые считали, что сами совершают исход. Впервые за четыреста лет африканцы подчинились правителям, христиан презиравшим. В Тунисе, как и в Иерусалиме, завоеватели не замедлили продемонстрировать, что на смену старому откровению пришло новое, данное Богом и не искажённое людьми. Из обломков стен и колонн Карфагена возводились не церкви, а культовые сооружения, по-арабски именовавшиеся «масджид» – мечети.

В то время как древние центры христианства склонялись под натиском сарацин, новые горизонты оставались открытыми. Бежавшие от мухаджиров стекались в Рим, но не все изгнанники оседали там. Лет за тридцать до падения Карфагена грек из Тарса, родного города Павла, учившийся в Сирии и Константинополе и прославившийся своими познаниями, сел на корабль, который направлялся в Марсель. Кругозором Феодор не уступал эрудитам древности: он мог рассуждать и о нагруженных арбузами верблюдах Месопотамии, и о персидской утвари, и о городах, посещённых некогда Павлом. Чем дальше он продвигался на север Франкии – при себе у него было разрешение от самого короля, – тем чаще в его воспоминания вплетались сюжеты Священного Писания. И всё же Феодор, назначенный римским папой на далёкую и не самую завидную епископскую кафедру, в дороге отнюдь не ощущал себя чужаком. Связи, обеспечивавшие единство Вселенской Церкви, всё ещё были прочны. В Париже он переждал зиму у местного епископа, а с наступлением весны вновь устремился на север. Феодору было за шестьдесят; утомлённый странствиями, он наконец достиг цели путешествия: места, расположенного «далеко за пределами круга земель, на острове в Океане» [410]. Феодор был послан в Британию.

Точнее, в королевство Кент. На первый взгляд Кентербери – комплекс, состоявший из руин римского времени и построенных позднее длинных зданий с соломенными крышами – казался не самой подходящей резиденцией для епископа, претендовавшего на первенство во всей Британии. Однако с точки зрения Рима он был удобно расположен; а именно из Рима в 597 г. в Кент прибыли монахи, посланные Григорием. В Британии, на родине Пелагия и Патрика, христианство пустило глубокие корни; но когда римляне потеряли контроль над островом, корни эти местами засохли, а местами были выкорчеваны и растоптаны. Воинственные германские вожди установили контроль над третью острова – самыми богатыми его областями – и создали здесь собственные королевства. Одни завоеватели звались англами, другие – саксами, третьи – ютами, но все они оставались гордыми приверженцами язычества. В отличие от франков, принявших веру покорённого народа, христианство они откровенно презирали. И всё же они внимательно следили за тем, что происходило вдали от их берегов. Им было известно и о могуществе франкских королей, и о притягательности Рима. Посланника римского папы в Британии приняли сдержанно. Король Кента, обдумав слова Августина [411] о загадочном откровении и взвесив разнообразные возможности, которые открывались перед перешедшим в новую веру правителем, согласился на крещение. В последующие десятилетия так же поступили ещё несколько владык различных территорий на востоке Британии. Конечно, без затруднений не обошлось. За приливами следовали отливы: порой предпочтения королей резко менялись, и епископам приходилось спасаться бегством; порой самих королей их соперники-язычники свергали и приносили в жертву. Тем не менее к моменту прибытия Феодора большинство знатных англов и саксов уже приобщились к христианской вере – и остались довольны. Этим правителям жизнь человеческая казалась скоротечной, подобной воробью, пролетающему через согретый очагом зал, чтобы вырваться наружу и вновь оказаться во власти зимней вьюги. «И неведомо нам, что будет и что было прежде. Если новое учение даст нам знание об этом, то нам следует его принять» [412].

Знания, доступ к которым открывало это решение, касались не только загробной жизни. От нового архиепископа Кентерберийского, учившегося в далёкой Сирии, новообращённые уроженцы Британии узнали об удивительном, завораживающем мире. Вместе с Феодором из Рима прибыл ещё один изгнанник, африканец по имени Адриан; вместе они основали в Кентербери школу, где преподавались и греческий, и латинский языки. «И желания всех были устремлены к радостям Небесного Царства, о котором они лишь недавно услышали; те же, кто искал наставления в священных науках, всегда имели под рукой учителей» [413]. Так вспоминал о своих покойных учителях Беда, юный монах из англов. Сам он, человек исключительных дарований, стал живым воплощением духа безграничных возможностей, воцарившегося в Британии благодаря трудам двух изгнанников. В своих комментариях к Священному Писанию Беда с искренней грустью констатировал, что никогда не увидит Аравии, Индии, Иудеи или Египта, – и тут же радовался, что у него есть возможность читать о них в книгах. Более того: он мог измерять и выверять само время, от самого начала до самого конца. Беда, живший в землях, где сосуществовало множество систем летосчисления, и из-за этого постоянно возникала путаница, яснее, чем все прежние христианские учёные, осознал, что в круговороте эпох был лишь один по-настоящему поворотный момент. Опираясь на таблицы, составленные двумя веками ранее монахом с черноморского побережья, он избрал в качестве точки отсчёта момент Боговоплощения – вхождения божественного начала во чрево Девы Марии. Впервые события стали датировать в зависимости от того, произошли они до Рождества Христова или anno Domini – «в лето Господне…». Это было грандиозное изменение – и оно прижилось. Само время стало поистине христианским.

Как и мусульманский военачальник, разоривший Карфаген, чтобы соорудить из его руин мечети Туниса, Беда верил, что живёт в эпоху преобразований, совершающихся по воле Божьей. Большую часть жизни он провёл в монастыре Ярроу, построенном франкскими зодчими из остатков древних крепостных сооружений там, где когда-то проходила северная граница римской державы. Самому Беде осуществлённое здесь казалось невероятным. С момента основания монастыря рядом с устьем огромной реки, среди песка и ила, прошло всего несколько десятилетий, а чтение псалмов уже заглушало пронзительные крики морских птиц. В стране, жители которой приняли христианство совсем недавно, возникла библиотека, размерами не уступавшая книжным собраниям Рима. Удивительные перемены снова и снова приводили Беду в восторг. Местные короли теперь разбивали серебряные чаши и раздавали драгоценные обломки беднякам; знатные люди тратили огромные суммы, чтобы посетить центры христианской учёности. Основатель Ярроу, Бископ Бадусинг, был в Риме шесть раз и привёз оттуда «большое количество всевозможных книг» [414], а также шёлковые ткани, мощи святых и итальянского регента для хора. В Кентербери Феодор и Адриан отправились вместе с Бископом. Сопровождать нового архиепископа ему было поручено самим папой. Бископ получил и латинское имя – Бенедикт. Уже очень давно никто в Британии не мог похвастаться такой связью с Римом.

И всё же Беда и его монастырь питались не из одного, а из двух источников христианской веры. Благословения были ниспосланы им не только из древних центров христианства, но и из соседней Ирландии. В христианизации Нортумбрии, королевства англов, на землях которого и был возведён Ярроу, ирландские монахи сыграли не менее важную роль, чем средиземноморские епископы. На жителей Нортумбрии оказал воздействие тот же несокрушимый дух самоотречения, который когда-то впечатлил франков. Беда, посвятивший всю жизнь учёным занятиям, любовно и уважительно описывал подвиги монахов, вдохновившихся примером ирландцев и избравших более суровый путь. Они бодрствовали посреди ледяных морских волн, преодолевали страх перед чумой, чтобы утешить и исцелить заболевших, жили в глуши среди воронов, орлов и выдр. В том, что касается календаря и праздников, Церковь Нортумбрии последовала примеру Рима, а не Ирландии; но Беда не сомневался, что на неё оказали влияние обе традиции. Дух Колумбана заслуживал глубочайшего уважения. Встретив епископа, который, проявляя смирение, всегда путешествовал только пешком, Феодор приказал ему преодолевать большие расстояния верхом на лошади. Дав же ему лошадь, архиепископ, словно слуга, помог ему сесть в седло – потому что, по словам Беды, распознал в нём «святого мужа» [415].

Что же это слияние римского и ирландского духа говорило о планах Господа в отношении народа самого Беды? Над этим вопросом великий христианский мыслитель бился в последние годы своей жизни. Монах, с юных лет изучавший Священное Писание, знал, где искать ответ. Как арабские учёные, создавая жизнеописание своего пророка, опирались на рассказы о Моисее, так и Беда, пытаясь осмыслить историю своего народа, обратился к Ветхому Завету. Как и Пятикнижие, великий исторический труд Беды состоит из пяти частей. Британия – остров, славящийся драгоценными металлами, пастбищами и моллюсками, – изображена в нём как Земля обетованная. Рассказывается, как жители Британии, взвешенные Богом на весах и найденные легковесными [416], были лишены своего наследия, а англы, саксы и юты, совершившие исход за море, описаны как орудие Божьего гнева. Короли Нортумбрии, отказавшиеся от идолопоклонства и искупившие свои грехи, побеждают своих врагов-язычников так же, как Моисей одолел воинов фараона – не просто предав их мечу, а похоронив их под водой: «Многие из тех, кто не пал от меча, утонули во время бегства» [417]. Такими словами Беда с удовлетворением завершает рассказ об особенно важной победе христианского войска. Крещение сделало англов членами вселенской Церкви, но оно же, судя по «Истории» Беды, подарило им нечто совсем иное: тень намёка на то, что, возможно, именно они – новый избранный народ.

В отличие от арабов Беда не мог, конечно, претендовать на происхождение от Авраама. В Нортумбрии не было ничего, напоминавшего разнообразие традиций – иудейских, самаритянских, христианских, – с давних пор смешивавшихся в великом плавильном котле Ближнего Востока. Но Беда работал с тем, что было ему доступно. Почему Григорий направил сюда миссию, чтобы спасти его, Беды, народ? Если верить Беде, всё началось с того, что на римском рынке рабов римский папа увидел белокурых мальчиков и, поражённый их красотой, спросил, откуда они родом. Узнав, что рабы происходят из народа, который называется «англы», Григорий произнёс судьбоносный каламбур: «Добро, – сказал он, – ибо у них лица ангелов, и они достойны приобщиться к ангелам на небесах» [418]. Неудивительно, что эта игра слов очень полюбилась жителям Нортумбрии. Они утверждали, что в Судный день Григорий будет защищать их перед Христом. Беда же пошёл ещё дальше. В своей «Истории» он распространил очарование ангельского звания на обитателей всех королевств, основанных в Британии народами, совершившими исход по водам Северного моря: не только на англов, но и на саксов с ютами. Теперь они были не просто новым Израилем; от них уже исходило подобие небесного сияния. Во всяком случае, на это уповал Беда. Многим такие надежды показались бы напрасными. Даже англы, не говоря уже о саксах и ютах, не считали себя единым народом. Несмотря на распространение христианства, их земли остались лоскутным одеялом из множества королевств, во главе которых стояли алчные воинственные вожди. Но слишком ярким был образ, созданный Бедой, чтобы его пленительное сияние просто погасло. Со временем саксы и юты в самом деле осознали единство трёх народов – и даже сами приняли имя англов. После объединения народов их владения по-латински стали называть словом Anglia, а на их собственном языке – Englalonde. Так наследие священных текстов изменило представления людей о самих себе не только на Ближнем Востоке, но и в Британии. Элементы рассказа об Исходе, легко различимые в историях, которые рассказывали о себе мусульмане, на другом конце земли стали основой мифа, благодаря которому появился на свет народ англичан.

Столкновение цивилизаций

Беда ничего не знал об исламе. Слишком далеко от него находилась держава мусульман. Даже византийцев – так именовали себя жители Константинополя, столицы Римской империи, – не очень-то интересовало, во что на самом деле верили их противники. Им казалось, что ислам – всего лишь очередная ересь, а значит, христиане имеют полное право относиться к нему пренебрежительно. Беда, живший в монастыре на берегу Северного моря, даже в этом не был уверен. Из свидетельств Писания и рассказов паломников, посещавших Святую землю, он сделал вывод, что сарацины – по всей видимости, язычники, поклоняющиеся утренней звезде. Его больше беспокоил успех их завоеваний. Беда знал, что разрушением Карфагена они не ограничились. В 725 г. он сделал последнюю запись в хронике, начатой рассказом о Сотворении мира, изложив подробности их последующих походов. Беда пишет о том, как арабы дошли до стен Константинополя и три года осаждали город, прежде чем были отброшены; о том, как сарацинские пираты стали бичом Западного Средиземноморья; о том, как останки Августина перенесли в Италию в отчаянной попытке спасти их от осквернения. Через четыре года в небе появились две огненные кометы, такие яркие, что казалось, будто весь север объял пожар. Беда счёл их страшным знамением неминуемого приближения сарацин. И он не ошибся.

В 731 г. великий монастырь Люксёй, основанный Колумбаном, подвергся нападению арабских всадников. Монахи были убиты, не считая тех, кто смог спастись бегством. Прошло всего два десятилетия с тех пор, как воины ислама впервые ступили на землю Испании. За это время они успели сокрушить королевство вестготов и подчинили себе правителей различных областей Иберийского полуострова. Лишь жители его северных районов, гористых и диких, продолжали оказывать мусульманам сопротивление. Наслышанные о богатствах Франкии, лежавшей по другую сторону Пиренеев, арабы продвигались всё дальше. В ходе одного из набегов была похищена дочь герцога Аквитании, отправленная впоследствии в Сирию. В 732 г. в крупном сражении был разбит сам герцог. Город Бордо предали огню. Но и этого было арабам мало. Совсем близко, на реке Луаре, находился богатейший монастырь Франкии. Захватчики не могли устоять перед искушением. В октябре того же года, хотя время для военных операций было неподходящее, арабы устремились на север. Целью похода стала обитель Святого Мартина в Туре.

Поход окончился неудачей. Одолеть Мартина было не так-то просто. Святотатцы, посягнувшие на его обитель, возмутили всех франков без исключения. Неудивительно, что чуть севернее Пуатье арабы натолкнулись на враждебное войско. Франки стояли неподвижно, «так что их плотные ряды, казалось, обледенели» [419]. Арабы, вместо того чтобы отступить и тем самым признать христианского святого победителем, попытались поколебать эти ряды. Им это не удалось. В битве погиб предводитель арабов; выжившие мусульмане скрылись под покровом ночи. Разграбляя и сжигая всё, что попадалось им на пути, они возвратились в Аль-Андалус – так они именовали Испанию. Грандиозная волна исламского завоевания Запада остановилась. Никогда больше арабские всадники не угрожали гробнице Мартина Турского. Набеги на земли за Пиренеями не прекращались ещё несколько десятилетий, но надежд на покорение Франкии вслед за Аль-Андалусом никто из мусульман уже не питал. Франки, напротив, перешли в наступление. Теперь талантливый военачальник, одержавший победу при Пуатье, опустошал земли своих врагов. В жилах Карла по прозвищу Мартелл – «Молот» – не текла королевская кровь, но ему удалось сосредоточить в своих руках такую власть, что по сравнению с ним наследники Хлодвига казались беспомощными ничтожествами. Его владения к северу от Луары включали в себя земли двух прежде независимых друг от друга франкских королевств: центром одного был Париж, другое располагалось в долине Рейна. После битвы при Пуатье его власть распространилась также на Прованс и Аквитанию. Арабские гарнизоны были изгнаны из могучих крепостей Арля и Авиньона. Из Аль-Андалуса морем отправили подкрепление, но у Нарбонны франки уничтожили и его. Арабы, бежавшие с поля сражения, тщетно пытались вплавь добраться до своих кораблей; в мелководных лагунах их настигли копья победителей. К моменту смерти Карла Мартелла в 741 г. власть франков распространилась на земли от Пиренеев до Дуная.

И всё же прославила Карла, прозванного Молотом, именно победа при Пуатье. Следует, правда, признать, что во Франкии у него были и недоброжелатели. Одних смущала его жажда власти, и они рассказывали, что тело Карла прямо из гробницы утащил в подземное царство дракон. Но верилось в это немногим. Большинство франков видели в свершениях Карла повод для тщеславия, весьма характерного для этой эпохи: убеждённости в том, что именно их Бог сделал новым избранным народом. В 751 г. сын Карла Пипин окончательно отстранил от власти потомков Хлодвига; этот переворот стал возможен благодаря достижениям его отца. «Вознесено имя народа вашего над множеством разнородных племён» [420]. В этом уверял нового короля сам папа римский. Убеждённость в том, что Карл Мартелл был вторым Иисусом Навином, завоевателем Земли обетованной, стала основой франкского самомнения. Для меча Карла сарацины были что солома [421]. С годами появлялись всё более поразительные оценки количества павших при Пуатье. Всего через несколько десятилетий после сражения говорили уже едва ли не о четырёхстах тысячах.

Таким образом, у франков с их злейшими врагами было немало общего. И те и другие верили, что именно им Бог дал право подчинять своей власти иные народы; и те и другие подкрепляли свои воинственные притязания риторикой, унаследованной от иудейского Писания. Язычник, прибывший из-за восточных границ державы франков, датчанин или сакс, наверняка не заметил бы существенных различий между сторонами, столкнувшимися на поле битвы при Пуатье. И христиане, и мусульмане почитали единое всемогущее божество, утверждали, что в бою их оберегают ангелы, верили, что они – наследники Авраама.

В действительности сходство между противниками лишь обостряло различия. От исхода битвы при Пуатье зависело больше, чем могли предположить франки. Далеко от их королевства, в великих городах Ближнего Востока, мусульманские учёные постепенно подготавливали новые основания для ислама и его притязаний на мировое господство. Завоевав земли, на которых тысячелетиями складывались величайшие государственные и правовые традиции, арабы столкнулись с неизбежной проблемой. Как организовать эффективное управление огромной империей? Не на все возникавшие у них вопросы можно было отыскать ответы в Коране. Отсутствовали в нём и указания относительно самых тривиальных аспектов повседневной жизни: например, разрешено ли верующему справлять нужду в кустах, носить одежду из шёлка или завести собаку; и можно ли мужчинам бриться, а женщинам – красить волосы в чёрный цвет; и каким образом предпочтительнее чистить зубы. Если бы арабы просто стали соблюдать законы и обычаи покорённых народов, завоевателям наверняка пришлось бы рано или поздно поделиться с завоёванными властью. Хуже того, религиозные основания этой власти оказались бы безнадёжно скомпрометированы. Поэтому арабы, в отличие от франков или вестготов, отказывались признать, что заимствуют законодательство у тех, кого подчинили своей власти. Вместо этого они ссылались на самый уважаемый, неразрывно связанный с исламом источник: на слова самого Пророка. На Западе решался исход сражения при Пуатье, а на Востоке в это же самое время составлялись сборники изречений, приписывающихся Мухаммеду. Постепенно сформировался целый свод законов, получивший название «Сунна». В её состав могли быть включены всевозможные элементы римского и персидского законодательства, разнообразные сирийские и месопотамские обычаи. Достаточно было убедительно представить эти нормы как оглашённые Пророком – ведь всё, сказанное Мухаммедом, воспринималось как одобренное Богом.

Для христиан появление мусульманского законодательства стало судьбоносным испытанием. Трудно было представить более решительный вызов их вековой вере в то, что истинный закон Божий написан на скрижалях человеческих сердец. Теперь свод священных предписаний, охватывающих все аспекты человеческого бытия и подробно объясняющий, как людям следует поступать, чтобы исполнять волю Бога, был уже не только у иудеев. Иудейские учёные – раввины – приступили к созданию Талмуда, исключительно объёмного сборника правовых норм, задолго до арабских завоеваний, но он никогда не представлял для наследия Павла такой угрозы, как Сунна. Мусульмане, в отличие от иудеев, не были многострадальным меньшинством, вынужденным терпеть нападки христианских императоров и королей. Воины ислама завладели обширными и процветающими территориями и надеялись, что их империя будет только расширяться. Если бы Франкия повторила судьбу Африки и власть над ней надолго перешла бы в руки мусульман, франки, как и африканцы, рано или поздно пришли бы к пониманию Бога и Его Закона, характерному для ислама. А значит, радикально изменились бы и фундаментальные принципы латинского христианства. Вряд ли кто-то из сражавшихся при Пуатье сознавал, что от исхода битвы зависела судьба наследия святого Павла.

«Но вы – род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел…» [422] Папа римский, цитируя эти строки Священного Писания в своём послании к Пипину, не просто льстил франкам; это было признание суровой реальности. Постепенно в глазах папства воплощением христианской власти становилась именно империя наследников Карла Мартелла – Каролингов. Папа Павел I, в отличие от своих предшественников, не стал сообщать о своём избрании императору, правившему в Константинополе. Вместо этого он отправил послание Пипину. Византийцы продолжали бороться за выживание, отражая натиск мусульманских армий, но христианам Рима, не говоря уже о Франкии и Нортумбрии, казались чем дальше, тем сильнее народом слишком далёким и чуждым. Ещё более смутными становились представления о землях, веками служивших великими центрами христианской веры: о Сирии и о Палестине, о Египте и об Африке. Дни, когда такой человек, как Феодор, мог свободно добраться из Тарса до Кентербери, остались в прошлом. На Средиземном море господствовали сарацины; христианам было опасно путешествовать по его волнам. Мир был расколот надвое. Эпоха подошла к концу.

Христианский мир

VIII. Обращение

Фризия, 754 г.

Рассвет едва забрезжил, а в лагере на берегах реки Борн уже вовсю кипела жизнь. Всем руководил человек по имени Бонифаций: ему шёл уже восьмой десяток, но он казался неутомимым, словно годы были над ним не властны. Сорок лет минуло с тех пор, как он впервые совершил путешествие в земли Фризии. И вот Бонифаций вернулся, чтобы собрать с её болот и илистых пойм огромный урожай душ. Миссионерство давно стало для него главным делом жизни. Бонифаций родился в британском Девоне, в саксонском королевстве Уэссекс, и язычников, живших на другом берегу Северного моря, считал дальними родственниками. В письмах он регулярно просил своих соотечественников молиться об обращении жителей Фризии в христианство. «Сжальтесь над ними, ибо и сами они говорят, что мы с ними происходим от одной крови и от одних костей» [423]. Проведя в странствиях несколько недель, посетив один за другим множество разбросанных по Фризии хуторов, Бонифаций призвал всех обращённых в новую веру собраться вместе, чтобы подтвердить данные при крещении клятвы. День обещал быть для него радостным.

Как только солнечные лучи пробились сквозь утренние облака, к месту встречи прибыли первые лодки. Высадившись на берег, группа мужчин зашагала прочь от реки и приблизилась к лагерю. Вдруг засверкали мечи. Раздался выстрел из лука. Послышались крики. Бонифаций вышел из палатки, но было уже слишком поздно. Пираты добрались до лагеря; спутники Бонифация отчаянно пытались от них отбиться. Сам старец, однако, повёл себя иначе. Христос, когда его арестовали, приказал Петру убрать меч; и теперь Бонифаций по примеру своего Господа велел собственным ученикам сложить оружие. Высокий старик собрал вокруг себя остальных священников и призвал их быть благодарными, что настал час избавления. Разбойники изрубили его на части. Удары были столь яростными, что дважды меч пронзил книгу, которую Бонифаций держал в руках. Позднее её обнаружат на месте преступления и с тех пор будут трепетно хранить как свидетельство его мученической смерти.

«Итак идите, научите все народы…» Так заповедовал Сам Христос. Августин, настаивая, что Церковь предназначена для всего человечества, подчёркивал это, обращаясь также к Книге Бытия. В ней содержится рассказ о том, как Бог наслал потоп, покрывший всю землю, а также о том, как праведник по имени Ной, предупреждённый Богом, соорудил огромный ковчег, в котором укрылись по два живых существа каждого вида. Миссия христиан состояла в том, чтобы построить ковчег, который вместил бы весь мир. «Итак, этот небесный град, пока он находится в земном странствовании, призывает граждан из всех народов и набирает странствующее общество во всех языках…» [424] Но Августин, верный миссионерскому духу Павла, был исключением, только подтверждавшим общее правило. Большинство его современников, с юности наученные презирать варваров, полагали, что христианство – дар слишком ценный, чтобы делиться им с дикарями, обитающими за пределами римской державы. Немногочисленные миссии направлялись в земли по ту сторону границы не для того, чтобы обращать в новую веру местных жителей, а для духовного окормления пленных христиан. К примеру, в 340 г. священник Вульфила, потомок каппадокийцев, в результате набега угнанных в рабство готов, был назначен «епископом христиан, живущих среди готов». По ту сторону Дуная он прослужил семь лет, однако, неожиданно столкнувшись с гонением, не замедлил увести свою паству на римскую территорию. В конце концов, место христиан было именно там. С тех пор как западная часть империи распалась, прошли века, но подобное отношение всё ещё сохранялось. Даже епископы, открытые внешним веяниям, полагали, что между королевствами, возникшими на бывших римских землях, и всем остальным миром существует различие – принципиальное и самоочевидное. Григорий отправил миссию в Кент в том числе и потому, что знал: Британия некогда была римской провинцией. Языческие обычаи её новых правителей оскорбляли его не только как христианина, но и как римлянина.

Впрочем, для самих англов и саксов подобные рассуждения ничего не значили. Хоть они и были безмерно благодарны Григорию за его роль в их обращении в христианство, лояльность папству вовсе не предусматривала, с их точки зрения, преданности какому-то давно исчезнувшему с лица земли римскому имперскому порядку. Англосаксонских монахов языческая тьма, сгущавшаяся над восточными областями Германии – от берегов Северного моря до обширных лесов в глубине страны, – убеждала вовсе не в том, что дикость в этих краях неистребима и к ним лучше просто не приближаться, а, наоборот, в том, что именно здесь существует острая потребность в свете. Ведь христиане могли и должны были осветить весь мир сиянием Христа. Монахов Британии вдохновляли не традиции римского империализма, а примеры Патрика и Колумбана. Трудности были не препятствием на этом пути, а его целью. О том, с чем могли столкнуться миссионеры, ходили ужасающие слухи. Говорили, что Вотан, князь демонов, которых германцы почитают как богов, требует страшной дани в виде человеческих жертвоприношений. В Нижних Землях пленников топили во время приливов, в Саксонии – вешали на деревьях и сажали на кол. Вырезанные на камнях руны красили христианской кровью. Во всяком случае, ходили такие разговоры; но англосаксонских монахов они не пугали, а лишь убеждали в важности их миссии. Им предстояло положить конец власти демонов на землях, по праву принадлежавших Христу.

Монахи не хуже других понимали, что значит родиться заново. «Древнее прошло, теперь всё новое!» [425] Это восклицание Павла, наполненное революционным духом, ощущением того, что весь мировой порядок был взвешен на весах и найден легковесным, для таких людей, как Бонифаций, значило гораздо больше, чем для уроженцев более престижных уголков христианского мира. В Риме и Константинополе Церковь поражала своим великолепием; трудно было представить себе, что когда-то она восставала против господствовавшего порядка. И всё же её ритуалы и священные тексты несли в себе образ перемен как позитивного процесса, которому не следовало противиться, пути к лучшему будущему для всего человечества. Бонифаций, представитель народа западных саксов, совсем недавно принявшего христианство, был восхищён этим сияющим образом. Мысль о том, что мир может перевернуться с ног на голову, его не страшила. Напротив, он чувствовал, что сам, как некогда Павел, призван служить орудием разрушения прошлого.

Изгнать древность, искоренить обычай – это устрашающее начинание многим народам, жившим в других местах и в другие времена, показалось бы практически немыслимым. Большая часть человечества всегда относилась к нововведениям с недоверием. Не были исключением и соотечественники Бонифация. Многие среди англов и саксов боялись расстаться с прошлым: как короли, гордившиеся происхождением от Вотана, так и крестьяне, озлобленные на монахов за то, что они «лишили людей старинных способов богопочитания» [426]. Ныне, однако, преображалось само время: не прошло и десяти лет с тех пор, как Бонифаций прибыл в Нижние Земли, а миссионеры уже начали датировать события по примеру Беды: anno Domini, «в лето Господне…». Так они могли оттеснить старый порядок, казавшийся язычникам вечным, туда, где ему было самое место: в отдалённые пределы христианского летосчисления. Происхождению от Вотана придавалось такое значение, что совсем стереть его имя из родословных королей не представлялось возможным; но монахи не замедлили лишить его статуса божества и объявить простым смертным, жившим в стародавние времена. Схожим образом удалось приспособить для нужд англосаксонской Церкви и годовой цикл, и представления о жизни и смерти. Языческий подземный мир, последний приют всех умерших, который саксы называли hel, в текстах монахов превратился в обитель проклятых. Название весеннего праздника Эостра (Eostre), которое, по версии Беды, произошло от имени языческой богини, стало использоваться для обозначения величайшего христианского торжества. Такова этимология английских слов hell («ад») и Easter («Пасха»). Учение Церкви облачилось в англосаксонские одежды, но это свидетельствовало не о победе языческого прошлого, а, наоборот, о его окончательном разгроме. Христиане спокойно использовали древние образы для своих целей, потому что языческие божества были сброшены с престолов, расплавлены светочем Христа или изгнаны туда, где рыщут чудовища, на болота или на одинокие холмы. Древние трофеи стали лишь украшением для триумфа нового мира.

Сам Бонифаций продемонстрировал это наглядно. В 722 г. в Риме папа рукоположил его в епископы и официально направил в земли к востоку от Рейна, чтобы обращать в христианство язычников. Сначала он прибыл в Центральную Германию, а вскоре оказался у самых дальних рубежей христианского мира. В месте под названием Гайснер, на границе Тюрингии и земель язычников-саксов, рос огромный дуб, посвящённый Тунору, исключительно могущественному и грозному богу. Говорили, что своим молотом он может разрушать горы, а под его колесницей, запряжённой козлами, дрожит вся земля. Бонифаций срубил этот дуб и построил из его древесины церковь. Не в первый раз топор дровосека использовался, чтобы посрамить демонов. В Утрехте, крепости на северном берегу Рейна, которая служила англосаксонским монахам базой для миссии к фризам, находился топор из полированного камня, о котором уверенно говорили, что некогда он принадлежал святому Мартину. Рассказывали, что Мартин, стремясь продемонстрировать мощь Имени Христа, встал прямо перед падающим деревом – и остался жив. Срубив дуб Тунора, Бонифаций совершил не менее смелый поступок. То, что он не стал жертвой удара молнии или гнева местных жителей, удивило многих. Оставшийся от могучего дерева пень служил зримым подтверждением слов миссионера: Христос победил Тунора. Гайснер по-прежнему притягивал паломников, но теперь они приходили поклониться молельне, построенной из свежих дубовых досок.

Бонифаций, конечно, осознавал, что до успешного завершения миссии было ещё далеко. Нельзя было привести людей ко Христу, просто срубив какое-то дерево. Даже крестившись, новообращённые по-прежнему придерживались отвратительных привычек: приносили жертвы источникам и предсказывали будущее по внутренностям. Бонифация привело в ужас то, с чем он столкнулся в землях к востоку от Рейна, находившихся под контролем франков, – в Гессене, Тюрингии и Швабии. Христианские общины существовали здесь веками, но за века они погрязли в языческих обычаях. Местные торговцы продавали саксам рабов для человеческих жертвоприношений; люди знатные скрывали идолопоклонство «под одним только именем христианства» [427]; священники приносили в жертву быков и козлов; епископы распутствовали и передавали епископские кафедры по наследству, хуже того, у них практиковалась чудовищная кровная месть. Бонифаций не мог допустить, чтобы такие христиане были предоставлены сами себе. Поэтому он отложил путешествие в глубь саксонских лесов, о котором давно мечтал, и занялся реформированием существовавших общин. Это был тяжёлый труд, но суровый и требовательный Бонифаций не жалел сил, чтобы заново воздвигнуть церкви Восточной Франкии на достойном – с его точки зрения – основании. Местные епископы относились к его нравоучениям с нескрываемым презрением, но он платил им той же монетой. Бонифаций никогда не поступался принципами, но при этом как никто другой умел располагать к себе влиятельных покровителей. Помимо римского папы, ему благоволил сам Карл Мартелл. У военачальника были собственные планы на восточные пределы франкских владений, и решительный настрой Бонифация пришёлся ему по душе. Вынужденный отказаться от спасения душ язычников и заискивать перед властелином при дворе, Бонифаций измучился, но преуспел: к концу жизни ему удалось реорганизовать церковные общины к востоку от Рейна практически по своему образу и подобию. Когда, наконец, он счёл возможным вернуться к миссии, которую считал своим главным делом, жить ему оставалось менее года, но к этому времени он приобрёл в Церкви Франкии непререкаемый авторитет.

Обратить в христианство – значит обучить. Для франков этот великий урок Бонифация не прошёл даром. Мученическая кончина окружила его деяния ореолом святости, который напоминал королям и священникам о строгом, непреклонном чувстве долга перед Богом. Но не успели язычники расправиться с Бонифацием среди камышей и болот Фризии, как примеру миссионеров, стремившихся распространить христианство в восточных землях, последовали совсем другие силы. На смену прежним методам пришёл новый, гораздо более воинственный подход к искоренению язычества. Бонифаций готов был принять смерть, лишь бы его ученики не хватались за мечи; но франкские власти этой его готовности, очевидно, не разделяли. Всего через три дня после разбойного нападения на миссионеров отряд воинов-христиан выследил убийц, настиг их и истребил. Их жён и детей угнали в рабство. Их добыча теперь стала добычей христиан. О случившемся быстро узнали язычники, затаившиеся в крепостях, разбросанных по всей Фризии. У солдат получилось то, чего самому Бонифацию добиться так и не удалось. «После смерти его» язычники «признали истинность учения, которое они при жизни его отвергали, устрашённые средством божественного обличения» [428].

Об этом способе обращения язычников в христианство Каролинги вспоминали ещё не раз.

Мечом и пером

Летом 772 г., через полвека после того, как Бонифаций срубил дуб Тунора, совсем другие люди повалили на землю другое дерево, считавшееся величайшим из саксонских тотемов. Этот грозный фаллический символ был известен всей Саксонии под названием Ирминсуль. Почитатели древних богов верили, что Ирминсуль поддерживает небесный свод. Конечно, это были всего лишь выдумки. После уничтожения святилища небо не упало на землю, хотя самим саксам наверняка казалось, что весь мир вот-вот рухнет. Их землям грозило доселе невиданное разорение. Человек, осквернивший Ирминсуль, был не миссионером, а королём, и стоял во главе самой грозной военной машины Европы. Карл, младший сын Пипина, вступил на престол в декабре минувшего года. Со времён древних цезарей никто на Западе не обладал такой властью. Влияние этого человека, исключительно энергичного и столь же амбициозного, было сравнимо с могуществом владык Рима. В 800 г. в самом Риме римский папа придал этому сравнению официальный характер: он лично короновал правителя франков и провозгласил его Августом, а затем пал ниц перед ним. Веками подобный почёт оказывался лишь одному человеку: императору в Константинополе. Теперь у Запада вновь появился собственный император. Карл не желал признавать, что чем-либо обязан итальянскому епископу, и утверждал, что, если бы ему было известно о планах папы заранее, он бы не разрешил ему себя короновать; но от титула всё же не отказался. Короля франков и «правоверного Императора» [429] грядущие поколения будут помнить как Карла Великого.

В историю Карл вошёл как великий завоеватель. Он правил более сорока лет и успел присоединить к своей державе Северную Италию, отвоевать у арабов Барселону и продвинуться в глубь Среднедунайской равнины. Самой изнурительной и кровавой из всех войн Карла стала война с саксами. Долгие годы продолжалось это противостояние. Карлу, несмотря на подавляющее превосходство его сил, никак не удавалось привести саксов в покорность. Договоры заключались – и тут же нарушались. В Саксонии войска Карла увязли, словно в болоте. Сам он, осознав, что остаётся либо отступить, либо окончательно истощить силы страны, избрал путь затяжной, бескомпромиссной и беспощадной войны. Каждую осень его войска уничтожали урожай, обрекая саксонских крестьян на голод. Целые племена были насильственно переселены в другие области империи. Жестокость Карла тоже была под стать римской, но Август, которому в своё время не удалось покорить земли к востоку от Рейна, был не единственным образцом для нового владыки. Власть Карла Великого была освящена так же, как власть царей Израиля: над ним был проведён обряд помазания. Он властвовал как новый Давид, помазанник Божий. Народ Израиля был народом воинственным. Вульфила, переводивший Священное Писание на готский, намеренно исключил из перевода повествования о войнах, посчитав, что не нужно возбуждать воинственный дух в варварах. Франки, однако, уже давно считались не варварами, а новым Израилем. В 782 г. Карл Великий приказал в один день обезглавить 4500 пленных, следуя примеру Давида, поступившего со своими врагами схожим образом. «И поразил Моавитян и смерил их верёвкою, положив их на землю; и отмерил две верёвки на умерщвление, а одну верёвку на оставление в живых» [430].

Кровавые войны франков, однако, велись не только для того, чтобы устранить угрозу, нависшую над новым Израилем с фланга. Заодно Карл Великий намеревался осуществить нечто невиданное: силой обратить саксов в христианство. К этому решению он пришёл далеко не сразу. Как и все короли в мире, возникшем на руинах Римской империи, Карл с юности привык считать язычников не более чем досадной помехой. Войны с варварами велись, чтобы не дать им выйти из-под контроля – и ради богатой добычи. В отличие от Бонифация, Карл не мог позволить себе обращать язычников в христианство даром. Когда он приказал уничтожить Ирминсуль, золото и серебро, украшавшие святилище, интересовали его не меньше, чем возможность посрамить Тунора. Но чем дольше тянулась война в Саксонии, чем больше становились потери и затраты завоевателей, тем яснее Карл понимал, что его противникам рано или поздно придётся родиться заново. Едва ли не каждое восстание начиналось с сожжения церквей и убийства священников. Саксы слишком сильно запятнали себя службой демонам; чтобы подчинить этот народ по-настоящему, нужно было в буквальном смысле смыть всё, что до сих пор составляло основу его существования. В 776 г., заключив с саксами очередной договор, Карл потребовал от них принять крещение. Бесчисленное множество мужчин, женщин и детей привели к реке, чтобы сделать из них христиан. Через девять лет, подавив очередное восстание, король объявил, что каждый сакс, который «пренебрегает крещением» [431], отныне должен наказываться смертью. Такое же наказание полагалось и за жертвоприношения демонам, и за сожжение трупов, и за употребление мяса во время Великого поста. Прежние основания жизни саксов уничтожались решительно и безжалостно, так, чтобы восстановить их было уже невозможно. Их обломкам, окроплённым кровью, суждено было вечно лежать в грязи. Никогда прежде попытка обратить в христианство целый народ не осуществлялась столь жестоким образом. Создан был кровавый и деспотический прецедент.

Был ли он христианским по своей сути? Едва ли Бонифаций умер ради того, чтобы язычников заставляли креститься под страхом смерти. Неудивительно, что главным критиком новой политики стал соотечественник святого мученика. «Источник веры – воля, а не принуждение» [432]. Это слова Алкуина, блестящего учёного из Нортумбрии, который, возвращаясь из Рима в 781 г., встретил Карла и был приглашён им ко двору. Теперь Алкуин пытался объяснить королю, что язычников следует убеждать, а не принуждать принять христианство: «При первом обращении народов к вере питать их мягкими правилами, как новорождённых питают молоком; иначе суровые правила сделают то, что неокрепший дух изблюёт всё, что выпьет» [433]. Карл не только не возразил Алкуину, но, по всей видимости, прислушался к его советам. В 796 г. политика насильственного крещения была смягчена; годом позже Карл смягчил и законы, данные им покорённым саксам. Король, обожавший обсуждать с Алкуином вопросы теологии, принимая горячие ванны, полностью доверял своему советнику. Он знал, что уроженец Нортумбрии искренне предан идее создания подлинно христианского народа. Алкуин верил, что любой недостаток можно устранить при помощи образования. «Конечно, хороший поступок лучше, чем хорошее знание, однако нужно прежде знать дело, чтобы его сделать» [434]. Выучившись премудрости у наставников Нортумбрии, известных своей строгостью, Алкуин мечтал поделиться плодами христианской учёности со всеми обитателями империи своего покровителя. По его мнению, в усмирении саксов монастыри могли сыграть более важную роль, чем крепости. Но Алкуин тревожился не только за саксов. Христиане, жившие в землях, где с язычеством было уже давно покончено, тоже пребывали во тьме. Могли ли неграмотные люди, ведомые полуграмотными священниками, почерпнуть что-то полезное из доставшихся им в наследство древних текстов: Ветхого и Нового Заветов, канонов Никейского и других Соборов, сочинений Отцов Церкви? И можно ли было без этих текстов прийти к истинному пониманию путей и заповедей Господних? Откуда им вообще было знать, что такое христианство? Недостаточно было озарить светом Христа глухие чащи Саксонии. Нужно было зажечь его в поместьях и на хуторах Франкии. Всё общество нуждалось в реформах.

Карл принял этот вызов. Он знал, что цена величия – колоссальная ответственность. Королю, позволявшему своим подданным блуждать во мраке, закрывавшему глаза на их ошибки, неспособному наставить их на путь истинный, наверняка придётся ответить за всё перед Престолом Божьим. В 789 г., объявив о своём желании «способствовать к утверждению доброй жизни» [435], Карл сослался на пример ветхозаветного царя Иосии, который когда-то обнаружил в Храме список книги Закона, данного Моисею. «Ибо мы читали в Книге Царств, как святой Иосия, обходя данное ему Богом государство, исправляя его и назидая, старался обратить к поклонению истинному Богу» [436]. Но Карл Великий, в отличие от Иосии, не мог сослаться на писаный Завет: ведь его подданные, в отличие от подданных Иосии, не жили по Закону Моисея. Король позволял различным народам, вошедшим в его державу, сохранять собственные правовые системы, разумеется, при условии, что господству франков ничего не угрожало. Тот Закон, покориться которому Карл призывал всех подданных, Закон, единый для всех христиан, не мог уместиться в книге. Он мог быть записан только на скрижалях человеческих сердец. Именно это вынуждало Карла идти на решительные меры: ведь нести Закон Божий в сердце своём способны лишь истинные христиане. Без образования его люди были обречены; только дав им образование, можно было привести их ко Христу. Свою миссию Карл Великий назвал латинским словом correctio – «исправление». Он должен был научить своих подданных истинному знанию о Боге.

«Пусть в этой келье сидят переписчики Божьего слова

И сочинений святых достопочтенных отцов…» [437]

Став в 797 г. настоятелем монастыря в Туре, Алкуин приказал написать эти молитвенные слова над входом в помещение, где монахи занимались важным и трудным делом – переписыванием книг. Под руководством нового аббата обитель стала крупнейшим центром изготовления книг – прежде всего огромных фолиантов, каждый из которых содержал в себе всё Священное Писание. Алкуин, сам выступавший в роли редактора, старался сделать их максимально удобными в использовании. Между словами наконец появились пробелы. Предложения стали начинаться с прописных букв. Впервые для выражения сомнения начали использовать особый символ, напоминавший молнию, – вопросительный знак.

Каждый сборник текстов Священного Писания, по замечанию одного монаха, являл собой «наилучшую библиотеку» [438]. В древней Александрии эти тексты в совокупности именовались ta biblia ta hagia – «священные книги». Со временем и монахи Франкии, чтобы подчеркнуть исключительную святость того, что они переписывали, стали обозначать сборники греческим словом biblia, только записанным латинскими буквами. Так за Ветхим и Новым Заветами закрепилось общее название Biblia – «Книги с большой буквы». Поражало само количество копий, созданных в Туре. Эти книги – издания большого формата, которые легко было читать, – распространились по всей империи Карла Великого, подарив народам латинского Запада нечто совершенно новое: общее для всех Божье Слово, источник откровения, уместившийся под одной обложкой.

Алкуин и его соратники были убеждены, что недостаточно сделать Священное Писание и великое наследие христианской учёности доступным только для людей грамотных. Они знали, что города, прячущиеся за величественными римскими стенами, переживают упадок, и понимали, что «исправление» не достигнет своей цели, если оно не затронет глухие деревни. Весь латинский Запад, от его древних центров до его новых, ещё окончательно не оформившихся границ, должен был уподобиться пчелиным сотам с ячейками-диоцезами. Самый бедный крестьянин, обитавший на опушке самого мрачного леса, должен был получить доступ к наставлению в христианской вере. Именно поэтому, как только восставшие саксы сжигали очередную церковь, франкские власти тут же принимались отстраивать её заново. Именно поэтому «исправление», осуществлявшееся под покровительством сурового Карла, состояло прежде всего в повышении уровня образования клира. С яростной критикой последнего ещё совсем недавно выступал Бонифаций. Франкских священников он обвинял в том, что они – «лжецы, раскольники, убийцы и развратники» [439]. Некоторые почти ничем не отличались от крестьян: став клириками по воле своих господ, они лучше управлялись с охотничьими собаками или с любимой лошадью хозяйки, чем с паствой, которую должны были наставлять на путь истинный. Теперь – уже по воле самого короля – положение начало понемногу меняться. Карл издал указ, предписывающий каждому жителю империи знать Символ веры. Кроме того, все должны были выучить слова, которые произнёс Сам Христос, когда ученики спросили Его, как им следует молиться, – Молитву Господню (Отче наш). Всё больше и больше создавалось маленьких книг, предназначенных для нужд сельских священников. Эти потёртые, замаранные, потрёпанные книжицы – свидетельство новаторского эксперимента в области массового обучения. Карл Великий умер в 814 г., но начатый им процесс лишь набирал обороты. Всего через четыре десятилетия архиепископ Реймсский уже мог требовать от своих священников знать наизусть все сорок гомилий папы Григория Великого и рассчитывать, что его требование будет исполнено. Один клирик даже угодил в темницу за то, что он забыл всё, что выучил [440]. Невежество стало считаться преступлением в буквальном смысле слова.

Постепенно даже в глухих франкских деревнях не осталось ни одного аспекта человеческого бытия, которого не коснулось бы христианское учение. Повсюду священник становился для своей паствы самым ценным источником знания. Именно у него спрашивали, как заключить договор, как ухаживать за заболевшей коровой, где лучше вырыть колодец… День за днём повторяя вслух Отче наш и Символ веры, христианские народы державы франков и соседних земель – королевств Британии, Ирландии и Испании – становились всё более христианскими. Сменялись поколения, и вскоре земледельцам в полях, беременным, старикам на смертном одре и младенцам, бормочущим первые молитвы, начало казаться, что основы учения, которое проповедуют священники, неподвластны течению времени. Ни у кого не было сомнений, что христианский порядок вечен.

А порядок земной между тем напоминал радугу, которая, «украсив разноцветным нарядом свод небесный, быстро исчезает» [441]. Так писал Седулий Скотт, учитель из Ирландии, прибывший ко двору короля франков в 840-е гг. Надвигались тёмные времена. Перед смертью Карл Великий разделил свою империю между сыновьями; с тех пор она превратилась в настоящее лоскутное одеяло. Тем временем повсюду на рубежах латинского мира возникали кровоточащие раны. Сарацинские пираты, веками терроризировавшие итальянское побережье, охотясь за ценностями и за людьми, которых затем продавали на африканских рынках рабов, в 846 г. доплыли до Рима и разграбили базилику Святого Петра. В Британии и Ирландии целые королевства пали под натиском заморских разбойников, известных как wicingas – викинги. В небесах наблюдали явления призрачных армий, сражающихся среди облаков и сияющих пламенем. «Царство же преходящее, обречённое на гибель, являет не истину, но всего лишь некое подобие царства истинного и вечного» [442]. Обращаясь к правнуку Карла Великого, Седулий Скотт говорил прямо: «Истинное царство – лишь то, которое пребудет во веки веков» [443].

Окажутся ли основы христианского порядка прочными – это должно было продемонстрировать время.

Контрнаступление

Кризис назревал давно. Год за годом отряды язычников из степей Среднедунайской равнины вторгались в Швабию и Баварию. Всадники, передвигавшиеся с невиданной скоростью и умевшие стрелять из лука прямо на скаку, вселяли в местных жителей ужас. О нападавших рассказывали, что они «имеют злобный вид, ввалившиеся глаза и малы ростом» [444], а ещё – что они пьют человеческую кровь. Одно было известно наверняка: раз за разом им удавалось поживиться за счёт христиан. Где бы ни появлялись эти язычники, после них там оставались лишь сожжённые поля и дымящиеся церкви. Предотвратить их набеги пытались разными способами: методом пряника, выплачивая им дань, и методом кнута, усиливая контроль над границей. Не помогало ни то, ни другое. Близился момент истины: власти Восточной Франкии должны были либо решить эту проблему раз и навсегда, либо окончательно отказаться от приграничных территорий.

Гром грянул летом 955 г.: «…вторглось такое множество венгров, какого никто из живших в то время людей нигде прежде не видел, и захватило область Норика от реки Дуная до Чёрного леса, простирающегося до гор…» [445]. Христиан ужасали не только масштабы вторжения, но и тщательность, с которой язычники к нему подготовились. В прежних набегах степняков участвовали лишь всадники, главным преимуществом которых была скорость. Они старались побыстрее разграбить всё, что могли, и отступить за Дунай, прежде чем прибудет тяжёлая германская конница. Венгры не завоёвывали, а разоряли; но теперь, по всей видимости, они решили сменить стратегию. Их лошади вступили на территорию Баварии размеренным шагом. Рядом с конными отрядами двигались огромные массы пехоты, а за ними с грохотом и треском волочились осадные машины. На этот раз венгры пришли как завоеватели.

В начале августа они показались под стенами Аугсбурга. Над богатым городом, имевшим огромное стратегическое значение, нависла реальная угроза. В самый тёмный час оборону Аугсбурга возглавил местный епископ, учёнейший старец Ульрих. Пока мужчины укрепляли стены, а женщины шествовали по городу, вознося к небесам молитвы, старый книгочей поддерживал боевой дух гарнизона, призывая защитников Аугсбурга уповать на Бога. Но столь многочисленны были силы захватчиков, столь угрожающими казались их приготовления, что многими в городе овладело отчаяние: Аугсбург неизбежно падёт. Восьмого августа осадные машины наконец приблизились к укреплениям, а венгерская пехота под градом стрел пошла на приступ. Оборона ворот у реки Лех была прорвана. Тогда Ульрих, «одетый в стихарь и не защищённый ни щитом, ни кольчугой, ни шлемом» [446], сел на коня и преградил венграм путь. Вокруг него свистели стрелы и сыпались камни, но каким-то чудесным образом епископу удалось остановить захватчиков. Ворота были открыты, но в город венгры не вошли.