Наследница огненных льдов

– Да ты точно издеваешься, – закипел дядя Густав. – Какой ещё ледокол? Что за блажь ты себе придумала? Учись быть скромнее. Ради твоих сиюминутных желаний никто не станет платить сотни тысяч империалов. Тем более из-за какого-то куска льда. Обойдёшься бутылкой морской воды.

Что ж, не получилось перехитрить дядю Густава и растянуть срок траура. Головёшки, льдинка, вода – всё это и вправду неважно. Главное, что дядя Руди навсегда останется в моём сердце.

Но как же я была счастлива, когда через пару дней помощь пришла, откуда я уже и забыла её ждать – дядя Олаф с тётей Линдой уговорили чиновников в мэрии затянуть оформление свидетельства о смерти.

Дядя Густав был в ярости. Пока дядя Руди официально оставался жив, никто не смел назначать мне нового опекуна. Но это только пока. Пройдёт время, и свидетельство будет подписано. А дядя Олаф явно не сможет тягаться с дядей Густавом за право стать моим опекуном. Рано или поздно битва сводных братьев закончится, а я стану переходящим трофеем. Неприятная перспектива. Вот только избежать её нет ни единого шанса.

Вернее, так я думала последние три недели, пока почтальон не доставил мне на дом телеграмму. Местом отправки значилось поселение Кваден, Соболий остров, резиденция губернатора Полуночных островов. Я уже успела подумать, что это не что иное, как запоздалые соболезнования от официального лица. Но я прочла текст телеграммы один раз, другой, а её смысл упорно не доходил до разума.

Губернатор сообщал, что на берегу Тюленьего острова местными звероловами было найдено тело неизвестного человека. Его уже хотели похоронить согласно обычаям этого острова, а именно: разрубить на куски и скормить собакам. Но тут вовремя вмешался заезжий сборщик пушнины. Он заметил, что на ногах трупа были надеты нехарактерные для северных племён шерстяные мокасины. Осмотрев тело, он нашёл и личные вещи покойного, среди которых были именные часы, подаренные императором Роландом III, и перстень-печатка с эмблемой торговой компании Крогов-Мелингов. В связи с этим у губернатора не осталось сомнений, что на Тюленьем острове было найдено тело Рудольфа Крога, руководителя погибшей экспедиции, в связи с чем он распорядился переправить застывшие останки в ящике со льдом к Собольему острову, а родственников Рудольфа Крога он приглашает в Кваден для опознания с последующей переправкой тела в родной город погибшего за счёт семьи.

Я одновременно понимала и не понимала смысл послания. На одном из Полуночных островов нашли тело дяди Руди? А разве оно не сгорело вместе с дирижаблем где-то во льдах? Как такое вообще может быть? Ошибка? Нет, перстень с эмблемой и именные часы не могут лгать. Тогда кто же врёт? Командир Ялмар Толбот, когда говорит, что дирижабль с разбитой гондолой улетел за торосы и сгорел?

Какая странная и тёмная история. А ещё она невероятно интригует и задевает за живое. Я непременно должна разобраться, что произошло с дядей Руди, и как он погиб на самом деле. Из-за чего это случилось? А может – из-за кого?

Только не это! Неужели дядя Руди не просто погиб, а пал жертвой заговора? И всё из-за проклятого наследства? Тогда преступление не должно остаться безнаказанным! Я просто не имею права допустить этого. Но для начала мне нужно добраться до Собольего острова. Только там я найду ответы на все свои вопросы.

Глава 7

Такого сильного волнения я не испытывала с тех пор, как мне было девять лет. Именно в этом возрасте я в последний раз самостоятельно заходила на кухню – эту обитель тарелок и свежеприготовленных блюд. А потом случилось то, после чего на долгие годы доступ к ней был для меня закрыт. Вернее, это я не осмеливалась входить на кухню в тёмное время суток, помня, с чем я могу там столкнуться.

Но вот теперь я снова стояла под дверью, а бой часов известил меня, что сейчас девять вечера. Да что же руки так предательски трясутся?

Пересилив себя, я всё же отворила дверь, медленно, нерешительно. А за ней была чернота. И тишина.

Приглядевшись, я подумала, что смогу отыскать в тёмном помещении выключатель, чтобы зажечь свет. Именно поэтому я так бесстрашно и вошла внутрь. Как оказалось, скоропалительно – события восьмилетней давности вновь повторились.

Две красные точки в глубине кухни зловеще вытаращились на меня. А когда они стали мельтешить из стороны в сторону, явно приближаясь ко мне, я в ужасе взвизгнула, отшатнулась назад и больно саданула одним плечом о косяк, а другим по колющей выпуклости на стене, которая, на моё счастье, оказалась выключателем.

В следующий миг под потолком загорелся приглушённый абажуром свет, и я увидела, что в центре кухни на разделочном столе стоит белый как снег хухморчик с вполне привычными чёрными глазками. Вот только в его ручке была зажата вилка, а зубцы угрожающе направлены в мою сторону.

– Ну и что это мы тут шастаем, а? – раздался недовольный бас. – Пора спать, хватить жрать.

В этот самый момент я вновь ощутила себя девятилетней девочкой, которую застукали за совершением страшного преступления – похищением пирожного из буфета. Пришлось вспомнить, что я уже давно взрослая, к тому же имею хоть маленькое, но право распоряжаться всей прислугой в доме. И даже непримиримым стражем кухни, который никогда её не покидает.

– Здравствуй, Брум… – решила я для начала проявить любезность, но тут же замялась. – Я – Шела…

– Я тебя помню, – всё так же недружелюбно пробасил он. – Только не думай, что если ты так вымахала, я позволю тебе нарушать режим питания.

– Нет, я не ради еды сюда пришла, а к тебе. Только положи вилку, пожалуйста. Честное слово, я не полезу в буфет.

Кажется, я его убедила, и Брум нехотя выпустил столовый прибор из лапки, после чего я осмелилась подвинуть табурет к столу и сесть рядом с разгуливающим по столешнице хухморчиком.

До чего же у него хмурая мордочка. И ротик недовольно кривится. А мех такой белый и пушистый, что ладонь сама невольно тянется погладить…

– Убери руки, женщина!

Я чуть не упала с табурета от столь пронзительного возгласа, но всё же решила, что пора взять себя в руки и возмутиться:

– Эй, я же не настолько старая.

– Вы, двуногие, для меня все на одно лицо.

– Да неужели? – не поверила я. – А кто только что сказал, что узнал меня?

Вот и подловила грубияна. Правда, радоваться мне пришлось недолго, потому как в следующий миг Брум заявил:

– Ты у меня на особом счету.

– Это ещё почему? Из-за того пирожного?

– И из-за него тоже. Поэтому не надо мне зубы заговаривать. Признавайся, зачем пришла.

Мне потребовалось время, чтобы собраться с мыслями и начать излагать свой план:

– Брум, ты ведь знаешь, что случилось с дядей Руди?

– А если бы наставник послушал меня, – с нажимом забухтел хухморчик, – и не совался опять на эти треклятые острова, то был бы жив.

– Да, пожалуй, – пришлось признать мне. – И всё же свершившееся не изменить. Тело дяди нашли на Тюленьем острове и сейчас переправляют на Соболий в ящике со льдом. А я должна поехать туда, чтобы забрать дядю Руди домой и похоронить на флесмерском кладбище.

– Соболий, говоришь? – задумчиво протянул Брум. – На Соболий ехать можно. Там хотя бы ещё есть какие-то признаки цивилизации.

– А на Тюленьем что, их нет? – из любопытства спросила я.

– На Тюленьем и людей не всегда можно увидеть. Зато там полно песцов, этих белобрысых тварей… Вот бы свезти на тот остров с полсотни охотников, чтобы они перестреляли их всех на шубы, чтобы ни одного в живых не осталось…

С каждым новым словом Брум стремительно преображался: хмурое выражение мордочки пропало, зато появился хищный оскал. Никогда не замечала ничего подобного за другими хухморчиками, и потому поймала себя на мысли, что мне как-то неуютно находиться в одном помещении с таким кровожадным созданием.

– Зачем убивать всех песцов? – не поняла я.

– Потому что они дикие твари, – веско протянул он последнее слово. – Знаешь, как жутко идти через снега к ярангам и вздрагивать от каждого шороха – а вдруг за сугробом притаился песец? А они таились, сливались со снегом, а потом нападали. От страха я поседел в первую же неделю, как только покинул шхуну. Зато с тех пор я сам могу мимикрировать под сугробы. А ещё я научился в них прятаться. Пока песец рыщет по снежному насту, я внизу ползу по мышиным ходам в обход, чтобы он не нашёл меня. Хотя, там под снегом тоже полно всяких ужасов. Все эти мыши и пеструшки ведь сущие животные.

Я невольно заслушалась Брума, не переставая дивиться, как удивительно хухморчики смотрят на мир. Тем более на дикий мир.

– А на Собольем острове есть песцы? – решила я уточнить.

– Там уже давно нет и соболей. Всё зверьё перестреляли ещё лет сто назад, когда на Полуночные острова хлынули охотники всех мастей. Разве что холхуты с коровами ещё бродят. Но коровы там такие волосатые… И блеют.

Надо же, в какое странное место я собралась ехать. И без сопровождения знатока местной экзотики мне точно не обойтись.

– Послушай, Брум, я хотела попросить тебя съездить со мной в Кведен на Соболий…

– Нет! – даже не дал мне договорить хухморчик, услышав название одного из Полуночных островов. – Ни за что! Ноги моей там больше не будет!

– Брум, пожалуйста, – пришлось мне умолять его, – я ведь никогда не отправлялась в дальние поездки самостоятельно, только с дядей Руди. И то, это были рыболовные угодья в делагской области.

– На Собольем и Медвежьем острове сейчас тоже рыбацкий сезон, – с каким-то плохо скрываемым ехидством ответил хухморчик. – Правда, он уже подходит к концу. Но можешь смело ехать, если тебе хочется свежей рыбки.

– Но, Брум, ты же составишь мне компанию?

– Ни за что! На пассажирском дирижабле я туда не полечу, наставник уже долетался. На пароходе не поплыву.

– Что ты имеешь против пароходов?

– Эти корыта меня не волнуют. Меня волнуют льды. Сейчас в Студёном море как раз начинают дуть северные ветра. Они уже несут айсберги от оси мира к Полуночным островам.

– Да, но мне надо преодолеть не Студёное море, а море Обилия. Мы ведь не на Тюлений остров собираемся, а всего лишь на Соболий.

– Не мы, а ты. А в море Обилия, к твоему сведению, уже появились осколки льдин. Наставник выбрал самую тёплую пору для своего полёта, когда на Тюленьем острове на пару недель даже сходит снег, чтобы дать ягелю прорасти и снова его засыпать. Но всё это было полтора месяца назад. А сейчас Полуночные острова готовятся к долгой зиме. Ещё пару недель и льды скуют все подходы к Собольему острову.

– Значит, мне стоит поспешить, – поняла я его намёк. – Нужно добраться до острова, опознать дядю Руди, уладить все формальности и забрать его тело домой. Как думаешь, я успею?

– Если не будешь мешкать, – нехотя согласился Брум, – то может быть.

– А если ты поедешь со мной?

Кажется, он начал на меня шипеть. Никогда не слышала подобных звуков из уст хухморчиков. И потому я прибегла к последнему аргументу, укорив несговорчивого буку:

– Разве ты не хочешь отдать дань уважения своему наставнику? Это ведь ты был среди тех одиннадцати хухморчиков…

– Хухморынмыл! – взревел Брум. – Мы маленький гордый народец хухморынмыл, а не какие-то там хухморчики.

– Хорошо, – признала я и заставила себя выговорить труднопроизносимое самоназвание, – тебя и ещё десять хухморынмылов дядя Руди спас от разгневанных горцев Булукзая и привёз в этот дом двадцать лет назад. Если бы не он, селяне выследили бы вас в горах, нашли бы вашу колонию и подожгли её вместе с вами и всем скарбом, который вы наворовали в деревне.

– Не наворовали, а взяли в пользование, – с достоинством возразил мне Брум. – Можно подумать, им жалко всякие там напёрстки и кусочки тканей. Ну, ещё ложки. И деревяшки. И гвозди с черенками от вил.

Стоило мне представить, как десяток хухморчиков в ночи прокрадывается в чужой дом, наводит там шорох в поисках всякой всячины, а потом во тьме двадцать светящихся глазёнок таращатся на внезапно проснувшихся хозяев, как я сразу поняла, почему булукзайские горцы нещадно истребляли ночных воришек. Мне вот сегодня тоже было очень страшно пробираться на оккупированную Брумом кухню.

– Зачем вам черенки от вил? – всё же поинтересовалась я.

– Надо.

Вот и весь ответ, и понимай его как хочешь. А зачем Бруму так зорко сторожить буфет и не давать мне ничего съестного после ужина?

– А ведь у тебя после Булукзая развились какие-то комплексы, – догадалась я.

– Нет у меня никаких комплексов, – пробурчал он недовольно.

– А почему тогда ты так зорко охраняешь буфет? Ты стал жадиной, крохобором?

– Ничего я не стал. С наставником я всегда делился.

– А почему не со мной?

– А не нравишься ты мне.

Вот это да! Я даже не сразу нашлась, что и сказать на это.

– И почему я тебе не нравлюсь?

– А потому что Сайшарынские горы очень высокие. Там, на пике Булукзай, пока нет облаков, солнце палит нещадно, так сильно, что у горцев кожа на лице и руках коричневеет, словно поджаривается.

– Смуглеет, ты хочешь сказать? – начало доходить до меня.

– Вроде того, – согласился Брум.

– Прямо как у меня?

– Как у тебя.

– И не стыдно тебе?

Подумать только, причина моего голодного детства кроется в моей же южной внешности, которая будит в воспоминаниях Брума образы булукзайских горцев, к коим я не имею никакого отношения.

– А я не виноват, – с претензией в голосе, объявил он, – что ты похожа на ту деваху, которая огрела меня веником в прихожей. Я ведь всего лишь взял у неё игольницу, а она как шарахнет по мне. Я же был весь ушибленный, я весь болел.

– Но ведь я тебя никогда не била.

– Зато однажды схватила и посадила в коробку с игрушками, к своим куклам и кубикам.

Надо же, а я уже ничего такого и не помню. Наверное, это было в очень глубоком детстве, когда дядя Руди только привёз меня в этот дом. В том возрасте я наверняка считала, что хухморчики – это ходячие и говорящие игрушки.

– Прости за былое, – принесла я свои запоздалые извинения Бруму.

– Ладно уж, – отмахнулся он и уже собрался сползти со стола на пол, чтобы пойти куда-то, но я успела остановить его вопросом:

– Так ты поедешь со мной, поможешь вызволить тело твоего наставника, спасителя и благодетеля с тех ужасных островов? Не ради меня, а ради него.

С минуту хухморчик топтался на месте и недовольно кривил ротик и причмокивал. А потом я услышала вымученное через силу:

– Хорошо, поехали.

Моему счастью не было предела. Кажется, я успела несколько раз радостно хлопнуть в ладоши, но быстро была остановлена недовольным бубнежом:

– Но только быстро. Туда и обратно.

– Конечно, у нас не будет причин задерживаться на Собольем острове и лишнего дня.

– Все вы так говорите. Пятнадцать лет назад наставник тоже обещал, что шхуна сходит только до Медвежьего острова, там мы раздадим детям шоколадки и сразу же поплывём обратно. А чем это закончилось?

– Главное, что тогда всё закончилось хорошо, – решила я смягчить ворчливость Брума.

– Как сказать, – задумчиво протянул он. – Наставник четыре месяца провёл во льдах. Каждую ночь он выходил на открытую палубу и смотрел в одну точку.

– Какую?