Засекреченное будущее

— Так же где границы этого разумного ограничения?

— А в этом и есть мудрость, или, как говаривал не любимый мной политический деятель, «консенсус» между творцами и властью. Здесь надо в каждом конкретном случае договариваться. Если выйдет какой-то роман, который, с моей точки зрения, неправильно оценивает войну 1812 года, да и Бог с ним: у нас плюрализм. Идиотам тоже надо самовыражаться. Но зачем на огромные казенные деньги снимать к юбилею и показывать по телевизору дорогостоящую белиберду, да еще с издевками над нашими святыням? Вы мазохисты? Я — нет!

— Вот ещё один отклик: «Поправочка, Норкины. Запрос лишь на моральную цензуру, а не на политическую».

— А почему не на политическую? Если кто-то выступит и скажет: а я за развал Российской Федерации.

Мы что, должны это спокойно скушать и позволять ему разваливать государство? У нас были такие любители развалов, угробили Советский Союз и теперь прекрасно живут в Штатах, Британии, Израиле, но почему-то не призывают разваливать эти государства. Знают, сразу посадят, едва откроют рот…

«Я хоть и писатель, а книги читаю»

— Юрий Михайлович, а как у нас вообще с книгами?

— С книгами у нас так: средний гражданин России читает по четыре книжки в год. Это последняя статистика. Средний тираж книги 2 тысячи экземпляров. Но я знаю авторов романов, у которых рекорд — 500 экземпляров. Я все-таки известность получил еще при советской власти, поэтому у меня тиражи неплохие. Мой последний роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР» уже три раза допечатывался, перевалил за 50 тысяч.

— А вы сами читаете?

— Я хоть и писатель, а книги читаю. Много интересного выходит. Есть вещи, которые совершенно не раскрученные, а хорошие. Например, замечательный автор Владислав Артемов — прозаик. За многолетнюю практику я выработал некие правила: если мне попадается книга, и она мне не нравится, вижу, что это слабо, я всегда даю автору еще один шанс — пробую читать, если попадется, вторую его книгу. Мне достаточно нескольких страниц, чтобы понять, стоит ли продолжать. Жена не может со мной смотреть сериалы, потому что я уже в первой серии знаю, кто убил, кто украл, кто чья сестра или брат, украденные из роддома… Но если и вторая книга автора плохая, я этого писателя больше никогда не возьму в руки. Какими бы премиями его ни увешали. Чудес не бывает.

Как из-за Полякова чуть не закрыли «Комсомолку»

— Это было в 1993 году. Когда Ельцин расстрелял в «Белом доме» мятежный парламент, я за ночь написал статью «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!» И отдал ее в «Комсомольскую правду», которой тогда руководил Валерий Симонов. В либеральной прессе не было ни одного материала против расстрела, борцы за нашу и вашу свободы единодушно поддержали террор, а оппозиционные органы сразу закрыли. Моя статья оказалась единственной в открытой прессе, где осуждался этот преступный акт. И она вышла в «КП». Газету решили закрыть. Один день она не выходила, потом помиловали. Статью вы можете прочитать во всех моих сборниках публицистики.

— Почему вы считаете, что расстрел парламента — это страшная история?

— А как иначе? Это был первый серьезный конфликт между президентской и парламентской властью в новой, якобы свободной России. Для демократического общества конфликт между ветвями — дело обычное, штатное. Если бы тогда из клинча вышли достойно, конструктивно, с помощью переговоров, мы бы сейчас жили в другой стране. И у нас бы сегодня не было столько претензий именно к качеству нашей демократии, которая у нас, по сути, сувенирная. Уж лучше тогда монархия… Честнее.

— Как-то пессимистично… А по жизни вы оптимист?

— Конечно, я оптимист, если продолжаю сочинять книжки, когда до меня столько написано и такими гигантами!

О свободе самовыражения

— Либералы под свободой понимают свое доминирование в информационном пространстве. Если моя точка зрения доминирует — это свобода. А если я могу то же самое писать, вещать, утверждать, но не доминирую, — это уже никакая несвобода. Или все будет, как я хочу, или «прощай немытая Россия»! Так думает либерал. Я же свободу воспринимаю по-другому. Меня никто не ограничивает — только мое собственное понимание того, что такое хорошо, а что такое плохо. Я ощущаю ответственность за «выпущенное» слово, за то, как оно отзовется. И если моя точка зрения не доминирует здесь и сейчас, это вовсе не означает, что нужно проклясть и покинуть страну. Моя точка зрения в 1990-е годы была не только не доминирующей, а почти маргинальной. Мои статьи про патриотизм во времена воинствующего космополитизма воспринимались как что-то ненормальное. И что? Теперь моя точка зрения стала официозом, более того, к ней примазались такие прохиндеи и «волкогоны», что иногда тошно. И что? Переживем. Чувство родины — важнейшая, если не главная, составляющая часть художественного дара.

Вопросы на засыпку

— А вам самому никогда не хотелось сняться в кино по вашим сценариями или сыграть в спектаклях по вашим пьесам?

— Нет! Никогда! Хотя режиссеры уговорили меня дважды сыграть в эпизодах. Я сыграл пьяного писателя с одной репликой в экранизации «Козленка в молоке» у Кирилла Мозгалевского. А также роль телеведущего с двумя репликами в экранизации «Апофегея» у Станислава Митина. Но театр… Упаси Бог! Мне периодически снятся два сна. Один: меня снова забирают в армию. А другой: я почему-то играю в спектакле, выхожу на сцену как артист и понимаю, что не помню ни одного слова из роли. Мне шепчут из-за кулис: «Ты что, обалдел!? Говори хоть что-нибудь!» А я не могу выдавить из себя ни звука! Нет, быть актером, играть в кино или в театре, даже в своей пьесе, никогда не хотелось. Хотя в детстве я и ходил в театральный кружок! Но это другая профессия. Пусть на сцену выходят профессионалы и произносят наизусть слова, которые сочинил для них я. Это ли не счастье?

Рекламная пауза

В качестве послесловия к беседе, прозвучавшей на радио, а потом появившейся на сайте КП, хочу добавить любопытный эпизод, который, думаю, особенно заинтересует читателей этой книги теперь, после внезапной смерти Юлии Норкиной. Часовой разговор в прямом эфире несколько раз прерывался довольно продолжительными рекламными паузами, во время них мы оставались в студии и при отключенных микрофонах пили чай и говорили на разные темы.

— Слушайте, не могу понять, почему так по-хамски поступили с Дорониной? — спросил Андрей Норкин в продолжение начатого разговора о переменах в МХАТе имени Горького.

— Чего ты, Андрюша, не можешь понять? — угрожающе уточнила Юлия.

— А вот чего… Других-то худруков-ветеранов не тронули — Захарова, Волчек, Ширвиндта, а ее выгнали в шею… Почему?

— Потому что она русская баба! — буквально взорвалась Норкина. — Знали, сволочи, что никто не заступится. Попробовали бы они тронуть Волчиху, такое бы началось, санкции бы сразу ввели!

— Тихо, не кричи! — замахал руками Андрей. — Мы уже в эфире…

Подготовили к печати Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», ноябрь 2019 г.

Москвич со стажем

— Как часто Вы бываете в центре Москвы? Какие Ваши типичные деловые маршруты?

— В Центре я бываю постоянно. Маршруты: Большая Никитская, Кузнецкий мост, Гнездниковский, Тверской бульвар, Старая площадь, Маросейка, Сретенка, Солянка, Чистые пруды…

— Что Вы скажете о тех районах центра, в которых чаще всего бываете? Как они изменились за последнее время?

— Изменились. Во-первых, почти все исторические здания отреставрированы. Даже взялись за жилой дом XVIII века по проекту Казакова на углу Большого и Малого Златоустинских переулков, когда-то называвшихся Комсомольскими. Там жили мои родственники, и я в детстве у них часто гостил. А то ведь на историческом доме уже и березы выросли. Сильно изменились дворы, в них стало приятно заходить, а уж о таких детских площадках мы полвека назад даже не мечтали! Расширение тротуаров тоже дело неплохое, но хочу напомнить, что пешеходов в Москве пока все-таки больше, чем велосипедистов, а иногда теперь складывается обратное впечатление.

— Вы бываете в местах своего детства и юности? Какие интересные истории бывают?

— Если есть возможность, я бываю там, где прошли мои детство и юность: на Бакунинской улице, в Балакиревском и Переведеновском переулках, где стояла моя 348-я школа, на Спартаковской площади, где был Первомайский дом пионеров, возле Елоховской церкви, там до сих пор в старинном особняке расположена библиотека имени Пушкина, куда я ходил мальчиком. Недавно в Харитоньевском переулке в здании, где располагался наш райком комсомола, я вдруг обнаружил еврейскую спортивную школу. Дело-то хорошее. Но русской спортивной школы мне нигде в Москве еще не встречать не приходилось. Может, и не надо российский спорт по национальным квартирам рассовывать? Да и вообще, как теперь определить, этническую ориентацию учреждения? Ведь графы «национальность» в паспортах нет. Странная история. Неумная!

Как-то увидел, что в доме на Маросейке, где я обитал с родителями в первые годы жизни, открылся цветочный магазин. Зашел, поднялся на второй этаж, озираюсь. Юная продавщица спрашивает:

— Вы что-то ищите?

— Нет, — отвечаю. — Просто места знакомые.

— В каком смысле?

— Я здесь жил.

— А вы ничего не путаете? До нас тут ателье располагалось.

— Не путаю. Тут задолго до ателье располагалась коммунальная квартира. Наша комнатка без окон вон в той части была.

— Когда же вы здесь жили?

— С 1954-го по 1957-й!

Через пять минут весь коллектив магазина высыпал поглазеть на забредшего к ним советского мамонта.

— Случается ли Вам во время прогулок по центру обнаружить какой-то незнакомый уголок? Вы говорили, что Вам интересны мемориальные квартиры. А какие из них Вас чем-то удивили?

— Иногда натыкаешься на удивительный дом, который раньше, до реставрации, не замечал. А недавно иду мимо здания консерватории и вижу напротив ворота во двор, захожу и столбенею. Представляете, перед входом в какое-то солидное финансовое учреждение цветет двухметровый рододендрон с бутонами величиной с кокос. «А как же зимой?» — спрашиваю охранника, вышедшего покурить. «Минус тридцать пережил!» — с гордостью отвечает тот.

Если прохожу мимо мемориальной квартиры и есть время, обязательно заглядываю. Недавно иду по Тверскому бульвару в Минкультуры. Звонят из приемной: заседание откладывается. Вижу: мемориальный музей Коненкова, мимо которого хожу лет сорок. Стучусь. Фантастика! То, что он был гениальным скульптором, это я, конечно, знал. А то, что — являлся нашим чуть ли не резидентом в США и работал вместе с женой по атомному проекту, об этом даже не догадывался. Не проходите мимо мемориальных музеев!

— В статье «Где проспект Ивана Калиты» Вы писали, что, живя в Балакиревском переулке, заблуждались насчет того, чье имя он носит, так как разъясняющих табличек в то время не было. Можно ли сказать, что сейчас с таким вот историческим просвещением стало лучше — появились таблички, QR-коды на стенах? Вы, кстати, когда-нибудь наводили на эти коды смартфон?

— Да, долгие годы я был уверен, что переулок, где я вырос, назван так в честь замечательного композитора. Оказалось, нет, в память о рабочем местной пуговичной фабрики, погибшем на гражданской войне. Кстати, площадь в честь композитора Балакирева появилась в Выхино-Жулебино только в 2017 году. Когда я писал нашумевшую статью «Где проспект Ивана Калиты?», ее еще в помине не был. Возникал вопрос, кто нам дороже: мятежный пуговичник или один из основоположников русской школы музыки? Кстати, большинство проблем, поднятых в той статье, так и не решены до сих пор. «Войковская» как была, так и есть. А проспекта Ивана Калиты, сделавшего Москву центром Русской земли, как не было, так и нет. QR-коды — дело хорошее, познавательное, но мраморные и гранитные доски, по-моему, надежнее и уважительнее в отношении родной истории и знаменитых людей.

— Что Вы бы хотели изменить в Москве? (Вы много раз говорили о том, что не хватает памятников многим достойным людям и названных в их честь улиц).

— Давно пора создать серьезную общественную комиссию и привести столичную топонимику, отражающую нашу историю, в соответствии с реальным весом той или иной фигуры. Убирать никого не надо, разве что — проредить: ну куда нам столько Роз Люксембург и Клар Цеткин? А вот добавить необходимо очень многое. Для примера: в столице нет улицы поэта Аполлона Григорьева, певца первопрестольной, почти не отражено в топонимике такое чисто московское культурно-политическое явление, как «славянофильство». Почему? Наши онемеченные цари не любил славянофилов, это понятно. Большевики, тоже понятно: панславизм и пролетарский интернационализм — вещи разные. А мы-то за что славянофилов невзлюбили? С памятниками — тоже беда. Никакой логики. Почему есть памятники Плисецкой, Ростроповичу, Солженицыну, Высоцкому, Бродскому? А Улановой, Свиридову, Леониду Леонову, Рубцову и Фатьянову нет? То же самое с мемориальными досками. До сих пор на знаменитом доме в Лаврушинском переулке, где жили Булгаков, Кассиль, Ильф и Петров, Погодин, Катаев, Казакевич, Федин, Паустовский, Эренбург, Соколов, Пастернак и другие светочи советской литературы, висит лишь мемориальная доска в честь забытого ныне литературоведа, исследователя Горького Ю. Юзовского, пострадавшего во время борьбы с космополитами? Кто объяснит? Никто.

— Случалось ли Вам как-то повлиять на облик и топонимику центра Москвы? Может, Вы на посту редактора «ЛГ» сумели что-то отстоять от сноса или добиться переименования чего-то?

— Да, мы были из тех, кто настоял на возвращении памятника Горькому на площадь Белорусского вокзала. По нашей инициативе повешена мемориальная доска в честь многолетнего редактора ЛГ А. Чаковского. Мы помогли нескольким московским музеям, помещения которых приглянулись влиятельным структурам.

— Вас узнают на улицах и общественных местах? О чем спрашивают, чего желают?

— Чаще всего меня спрашивают, когда выйдет новая книга. Иногда просят передать Владимиру Соловьеву, чтобы он реже перебивал экспертов в студии.

Вопросы задавала Мария Раевская

Газета «Москва-центр», ноябрь 2019 г.

Промежуточный юбилей

— Где Вы будете отмечать день рождения? В 2014 году Ваш юбилей праздновали в атриуме Музея Пушкина. А теперь где?

— Ну, все-таки 65 лет — юбилей промежуточный. Затем санкции и кризис взывают к скромности. В этот раз отметим юбилей в театре Сатиры 13 ноября, совместив с закрытием моего фестиваля «Смотрины».

— Есть ли у Вас какие-то традиции празднования?

— Как-то не сложилось. Семья, друзья, товарищи по литературному ремеслу. В последние годы стараюсь совмещать день рождения с какими-то моими театральными свершениями.

— К Вашему юбилею приурочен второй фестиваль «Смотрины». В статье «Драмы прозаика» Вы писали о беззащитности автора в театре («как прохожий в зоне контртеррористической операции»). С режиссерами-постановщиками этих спектаклей Вы сотрудничали? Только с московскими, или с региональными тоже? Или спектакли оказывались сюрпризом для Вас самого? Кто отбирал театры для участия? Случалось ли Вам отклонить какого-то кандидата, например, потому, что Вам не понравилась интерпретация Вашей пьесы или другие спектакли?

— В театральном искусстве сложился диктат, даже тирания режиссера. Хорошо, когда он талантлив, а если бездарен? Вообразите, когда целый коллектив оказывается во власти самонадеянного ничтожества? В советские времена и у авторов было больше прав, и режиссеры знали окорот. Партия не дремала. Но у меня за редким исключением отношения с постановщиками складывались и складываются нормально. Некоторые постановщики, такие как Петр Орлов и Павел Карташов, стали моими товарищами и сподвижниками. В фестивале примут участие и московские, и губернские, и даже городские театры: Самара, Рыбинск, Борисоглебск, Иркутск, Пенза… В Москве кроме МХАТа, свои спектакли знаменитые по моим пьесам сыграют театр Российской армии и театр Сатиры. Оба спектакля идут там больше десяти лет. К сожалению, в этом году не получилось с театрами из СНГ и дальнего зарубежья. Очень хотели пригласить Бакинский русский театр с прекрасным спектаклем «Халам-бунду» и белградский сербский театр «Мадлениум» с роскошным «Чемоданчиком». Но, увы, не потянули по бюджету, хотя и за ту субсидию, что выделило нам Министерство культуры, большое спасибо! Все почти спектакли, представленные на фестивале, я видел сам и за их уровень ручаюсь. Исключение — премьера МХАТа, а также «Женщины без границ», специально поставленные народным артистом Олегом Царевым к фестивалю. Кроме того, мы старались составить афишу так, чтобы зрители могли увидеть на сцене все мои основные пьесы, а их — пока девять. Новую, десятую, прочту впервые на публике 2 ноября в театральном центре «Вишневый сад», что на Сухаревке.

— Какими были результаты первых «Смотрин», 2015 года? Может, Вы узнали новых режиссеров, с которыми можно сотрудничать, может, поняли, что что-то надо изменить?

— «Смотрины-2015» прошли чрезвычайно успешно. Была хорошая пресса. Аншлаги. Главный вывод, который мы сделали: под приглашенные в Москву театры нужно подбирать зал больше. Бедная Светлана Врагова, руководившая тогда театром «Модерн», она велела собрать все стулья, чтобы усадить зрителей, оставшихся без места. Билеты были проданы, а ведь надо еще друзей и журналистов пригласить! Зал «Вишневого сада» в два раза больше. Второй вывод: не всем нравится чужой успех. Некоторым моим постановщикам звонили из Москвы некие золотомасочные субстанции и угрожали: «Поедешь на „Смотрины“ — про „Маску“ забудь!» Некоторые испугались…

— 1 ноября будет премьера спектакля «36 часов из жизни одинокого мужчины», для которого Вы «переписали текст» «Грибного царя» и поместили действие «в современную действительность». А что это значит? В чем принципиальное отличие действительности-2019 от действительности-2005? И, получается, герой будет старше? Или его молодость тоже сместится на более поздние годы, не брежневское время?

— Это какое-то информационное недоразумение, вроде того, что я якобы писал инсценировку по роману В. Мединского «Стена», о чем с клиническим упорством доносит Интернет. Если бы я ее писал, то моя фамилия стояла бы на афише Малого театра, где эта вещь поставлена и успешно идет. А моей фамилии там нет, более того, за эту постановку была присуждена премия правительства РФ, и меня среди лауреатов, насколько известно, также нет. Что за непрофессионализм? Надо же перепроверять факты, а точнее — фейки! Так вот, текст (кстати, автор инсценировки — Александр Дмитриев) я не переписывал и в современность действие не переносил. Со мной согласовали какие-то мелочи, и зачем-то по-дурацки переименовали «Сантехуют», хотя это мной придуманное сокращение пошло в народ и появилась реальная фирма с таким названием. Читает-таки бизнес отечественную литературу! Принципиального отличия 2005 года от текущего я не вижу. Процессы и тенденции те же, а вот социальные перекосы только усугубились. Да и надежд поубавилось. Хронотоп романа рассчитан мной до мелочей, вряд ли стоит его трогать. А вот новое название спектакля в самом деле мое. Это подзаголовок первого издания 2005 года (РОСМЭН). В переизданиях я его зачем-то снял…

— Как ложится судьба остальных Ваших пьес на сцене МХАТ имени Горького после того, как Татьяна Доронина перешла на должность президента театра?

— К исполнению обязанностей президента театра Доронина даже не приступала, слишком жестоко ее обидели. Резать куриц, несущих золотые яйца, — наша национальная традиция. На сегодняшний день в репертуаре МХАТ — четыре мои пьесы «Контрольный выстрел», «Как боги…», «Особняк на Рублевке» и новая редакция «Грибного царя». На все эти вещи зрители ходили с удовольствием. Возможно, их подвергнут редактуре, а скорее снимут из репертуара. Не знаю. Прямого ответа на вопрос от Эдуарда Боякова я пока не получил. Одно мне ясно: он будет безжалостно избавляться от успешных, любимых зрителями спектаклей доронинской эпохи. Зачем? Чтобы не было чудовищного контраста. Посмотрите, если досидите до конца, его первый проект — спектакль «Последний герой». На фоне доронинского наследия это выглядит просто беспомощно. А если убрать фон?

— Одновременно со «Смотринами» будет формироваться короткий список второго конкурса «Автора — на сцену!». Каковы итоги первого конкурса?

— Из десяти пьес-победительниц, получивших по условиям конкурса сертификаты на полмиллиона рублей, больше половины уже в стадии постановки в различных театрах. В этом году на конкурс предложено гораздо больше пьес. Одна беда, многие мои знакомцы просят, чтобы я порадел какому-то хорошему человечку, а у нас все решает жюри, выставляющее объективные баллы. Многие на меня уже обиделись. Но таково условие конкурса. Той же точки зрения придерживаются и наши партнеры — ООО «Театральный агент», который возглавляет Виктория Сладковская.

— Какой процент поступающих на конкурс пьес Вы читаете лично? Какие выводы Вы делаете — насчет выбора тем и качества текстов (структура, стиль)? Замечаются ли улучшения/ ухудшения по сравнению с предыдущим сезоном?

— Я читаю только те пьесы, которые отобраны профессиональными экспертами. В нынешнем году уровень присланных пьес значительно выше. Жаль, что театральное сообщество ничего, кроме опусов «новой драмы», к рассмотрению не принимает. Страшная глупость, но это так.

— У Вас очень хорошо получаются диалоги, я читала, что Вы в свое время даже выручали таким образом сценарий сериала «Мужская работа». Какие у Вас секреты драматургической работы? Правда, что Вы читаете будущую пьесу вслух с разными интонациями, опрашиваете друзей, угадают ли они финал? Что еще делаете?

— Да, диалоги, как признают многие, мне удаются, ведь и Станислав Говорухин пригласил меня на «Ворошиловского стрелка» именно в качестве автора диалогов. Да, я читаю будущую пьесу вслух, но не это главное. Взгляните на нынешний осенний пейзаж, а потом на картину Левитана. Это же не фотография, а настроение передает глубже и тоньше. Так же соотносится живая речь, нас окружающая, и речь драматических персонажей. Почему у одних получается, а у других выходит какая-то пародия на живой язык, я не знаю. У меня почему-то получается.

— В этом году Вы вошли в Общественный совет при Комитете по культуре Госдумы. Что Вам хотелось бы сделать в этой организации, чего добиться?

— Надо добиться, чтобы возвращение интереса к книге и возрождение культуры чтения стало национальным проектом. Сегодня россиянин в среднем прочитывает 4 книги в год. О каких технологических прорывах можно говорить в такой ситуации?

— Вам случалось преподавать писательское мастерство? Почему у Вас нет своего семинара, например, в Литинституте? Вам случалось консультировать молодых писателей, может, кто-то искренне удивлялся тому, что, оказывается, есть какие-то законы построения текста?

— Научить можно тех, кто хочет и может научиться. Нынешние молодые писатели зачастую убеждены, что мастерство — это производное от полученной литературной премии, вроде «Большой книги». Глубокое заблуждение, которое будет им стоить творческой судьбы. Уровень семинаров в Литинституте сейчас очень низкий. Какому поэтическому мастерству способен научить Андрей Василевский, если он сам не способен срифмовать ни строчки. А после того, как нынешний ректор Литинститута Варламов «ушел» лучшего преподавателя Андрея Воронцова, известного историка и прозаика, когда-то покритиковавшего его книгу о Булгакове в ЛГ, мне стало все окончательно ясно.

— Прошло полгода с момента публикации романа «Веселая жизнь, или Секс в СССР». Сколько экземпляров уже продано? Какие были любопытные отклики? Как реагировали прототипы и их потомки?

— Я думаю, количество проданных экземпляров приближается к 50 тысячам. Но по всем признакам, у меня получился, как говорят издатели, «лонгселлер», то есть, долго продающаяся книга. Прототипы и потомки молчат, видимо, ошеломлены. Самая лучшая реакция такая: «Ах, я купил книгу по дороге с работы и не мог оторваться до утра!» Или вот еще: «Так это же совсем не про секс!» Да, это про жизнь, друзья мои!

— Кстати, а как Вы получаете обратную связь от незнакомых читателей? Вас, насколько я знаю, нет в соцсетях (если действительно нет, то почему?). Люди пишут на Ваш сайт, в издательство, в редакцию «ЛГ», высказываются на творческих встречах?

— Знаете, Сеть — очень коварная штука. Некоторые талантливые писатели ушли в нее и в литературу потом больше не вернулись. Она напоминает мне литературные кафе времен моей молодости, когда за столиком говорилось столько умного, яркого, талантливого, а вот написать потом это на бумаге сил не оставалось. Сколько я видел таких не случившихся гениев, растративших себя за кофе с коньяком! Но я компенсирую обратную связь за счет моих частых встреч с читателями. Да и на улице порой останавливают, дают дельные советы, делают меткие замечания… Впрочем, фейсбук у меня есть, и он довольно посещаемый.

— В каких Вы теперь отношениях с «ЛГ»? Вы, насколько я помню, председатель редакционного совета? Стало ли у Вас, наконец, больше досуга по сравнению с временами, когда Вы были главредом, и если да, то как Вы его используете?

— Досуга стало больше, ради этого собственно и ушел с поста. Председатель редакционного совета — это почетное звание, не более. Жаль только, что мои преемники решили стать журналистами, приятными во всех отношениях. Газета — не праздничный салют и не дармовая выпивка, она не может нравиться всем.

— Сколько лет Вашим внуку и внучке? Вы как-то руководите их художественными вкусами, советуете книги, стараетесь контролировать просмотр телевизора и Интернета? Они читали что-то из Ваших книг?

— Моему внуку Егору — 16, а внучке Любови — 15. Мы часто берем их с собой в театр. Телевизор смотреть им некогда, очень загружены в школе. А Интернет… Нынешние подростки, оторвавшись от смартфона, по-моему, искренне удивляются, что вокруг есть еще какой-то реальный мир. Из моих книг они, пожалуй, доросли пока до «ЧП районного масштаба» и «Работы над ошибками»…

— Поступили ли Вам за последнее время новые предложения об экранизации Ваших произведений?

— Да, веду переговоры по поводу «Гипсового трубача», «Любви в эпоху перемен» и «Веселой жизни». Но как сознался мне известный продюсер Александр Литвинов: «Чем лучше написана проза, тем труднее ее ставить».

— Наконец, каковы Ваши творческие планы? Весной Вы говорили, что пишете новую пьесу и рассказы для книги «Советское детство». Можно поподробнее?

— Новую пьесу «В ожидании сердца» я написал и прочту ее публике 2 ноября в театральном центре «Вишневый сад». Рассказы из цикла «Советское детство» пишутся и вскоре выйдут отдельной книгой. Кроме того, я готовлю новую редакцию романа «Любовь в эпоху перемен» для 8 тома 12-томного собрания сочинений, которое выходит в ACT. Кроме того, издательский дом «Аргументы недели» выпускает новый сборник моих эссе о писательстве, который будет называться «Селфи с музой».

— В предисловии к «Веселой жизни…» говорится, что «после бурного празднования моего 60-летия я был засахарен величальной патокой и ослаблен алкоголем». А Вы уже запланировали какие-то методы детокса (прежде всего творческого и душевного!) на ближайшее время после 65-летия?

— Лучше карловарской минеральной воды пока еще ничего не придумали… Помогает также русская баня с хорошим травяным чаем.

Беседовала Мария Раевская

«Вечерняя Москва», ноябрь 2019 г.

Десять вопросов юбиляру