Засекреченное будущее

— Если даже бои гладиаторов в Риме не вытеснили античную литературу, то каким образом кино и театр могут вытеснить книгу? Научно доказано, что именно чтение максимально развивает мозг и заставляет работать воображение. Скажу больше: литература лежит в основе таких синтетических искусств, как театр и кино. Главное, чего не хватает сегодня театру и кино, так это хорошей литературы. Экранизация слабого романа — это выброшенные продюсерами деньги и зря потраченное зрителями время. Особый разговор — «проза блогеров». Торопливая случайность текстов, возможная, когда нужно мгновенно отреагировать на событие и вбросить текст в Сеть, в литературе недопустима. Однако авторы именно таких «кликнутых черновиков» ныне объявляются писателями и увенчиваются премиями. Тогда почему подгулявший гражданин, поющий в трамвае, не солист Большого театра?

— О «молодой» литературе — читаете ли Вы ее? Какие наблюдаете тенденции? Выделяете ли каких-то авторов, у которых есть потенциал? Были ли в Вашей биографии случаи, когда Вы помогали открытию молодых талантов? Считаете ли Вы перспективным то, что сейчас люди приходят в литературу?

— Да, я помогал молодым писателям. В советские времена даже был секретарем Союза писателей РСФСР по работе с молодыми. В бытность главным редактором ЛГ придумал тематическую полосу «Литрезерв», где опубликовались многие талантливые дебютанты. В затеянной мною премии «Золотой Дельвиг» имелась специальная номинация для талантливой молодежи. Читаю ли я молодую литературу? Приходится… Что меня в ней смущает? Во-первых, обилие авторов, лишенных от природы вербальных способностей. Им не объяснили в самом начале, что без особого словесного дара в литературе делать нечего. Раньше для этого существовал целый штат консультантов, которые мягко, но твердо объясняли: «Вам, голубчик (голубушка) лучше поискать другую сферу применения для своего честолюбия!» Именно это я бы сказал трем четвертям лауреатов премий «Большая книга», «Букер», «Ясная поляна» и т. д. Во-вторых, период ученичества, овладения литературным ремеслом ныне сведен до минимума, а то и вообще упразднен. В свет выпускаются книги, которые во времена моей литературной юности редактор вернул бы на доработку со словами: «Вам рано писать, надо еще долго учиться!» А теперь такой «сырец» не только поступает на магазинные полки, но и отмечается премиями, например, за конъюнктурный антисоветизм. Молодой автор, обретя лавры, решает, что учиться больше нечему, что он мастер, а он даже не подмастерье… Понятно, что такие «недоподмастерья» создать настоящие произведения не в состоянии. Увы, у нас сейчас принято из политических соображений заигрывать с молодежью, и на состоянии современной русской литературы это отражается не лучшим образом. Низкий уровень «поэтов», приехавших на творческий семинар на Тавриду пару лет назад, меня буквально ошеломил. Такое впечатление, что их просто поймали на улице и попросили некоторое время поизображать из себя стихотворцев…

— Немного о «Литературной газете». Сейчас меняется традиционный формат литературных и в целом культурных изданий. Это благо, зло или неизбежность? Положение многих литературных изданий сегодня тяжелое — видите ли Вы пути выхода из этого «гуманитарного кризиса»?

— Это неизбежность. Придя в 2001 году на пост главного редактора ЛГ, я озаботился созданием сайта. Его попросту не было, хотя газетой до меня руководили весьма продвинутые журналисты. Сегодня количество пользователей сайта ЛГ, значительно превышает бумажный тираж. Ну и что? Главное, не носитель, а содержание. Эпос о Гильгамеше, выдавленный на глиняных табличках, мы сегодня можем прочесть на планшете. И что теперь? Гильгамеш от этого поменял сексуальную ориентацию? Вроде бы, нет…

А вот тема «рынок и пресса» — совсем другой разговор. Между прочим, ЛГ, основанная Пушкиным и Дельвигом в 1830 году (нам скоро исполнится 190 лет), закрылась во второй половине XIX века, когда в газетно-журнальную сферу пришли настоящие рыночные отношения. Мне кажется, наша власть не совсем понимает, что ЛГ и «толстые» журналы — это особый, исторически сложившийся, очень важный сектор культуры, который не может зависеть от рыночной стихии, ведь не закрывают же, к примеру, разные музеи-квартиры, хотя окупить они себя не могут. Вопрос о «толстых» журналах мы тоже ставили перед президентом на совете по культуре и Литературном совещании в 2014 году, но воз и ныне там. Надеюсь, когда Роспечать вернут в лоно Минкультуры, решится вопрос и с финансированием «толстых» журналов. Речь идет ведь о небольших деньгах. Средств, потраченных на одни гастроли большого симфонического оркестра, той же «Юности» хватит на год, а то и на два. Другое дело, что возглавлять «толстые» журналы должны крупные писатели с разными, желательно, идейно-эстетическими предпочтениями. Сегодня же во главе иных изданий стоят просто анекдотические персонажи, частично описанные мной в сатирических романах.

— Часто ли Вам задают вопросы о прототипах Ваших романов о литературном цехе — «Козленок в молоке», «Гипсовый трубач»? Что такое прототип для писателя — необходимость, реальная основа сюжета, или просто редкая удача, когда невозможно пройти мимо яркого типажа?

— Конечно, задают. В моем новом романе «Веселая жизнь, или Секс в СССР», тоже отчасти посвященном литературным нравам, мелькает «косящая» под Ахмадуллину поэтесса Ника Лаева. Говорят, «прототипша» себя узнала и смертельно обиделась. Впрочем, на все эти вопросы можно найти ответы в моих эссе «Как я варил козленка в молоке» и «Как я ваял „Гипсового трубача“», их можно прочесть на моем сайте, а скоро они в новой редакции выйдут в сборнике «Селфи с музой» в издательстве «Аргументов недели».

Вопросы задавала Елена Сафронова

Портал «Ревизор. ru», ноябрь 2019 г.

«Смотрины» против «Практики»

— Юрий Михайлович, расскажите, как прошёл театральный фестиваль «Смотрины»?

— Это был уже второй театральный фестиваль «Смотрины». Первый состоялся в 2015 году, и приезжие театры играли мои пьесы на сцене театра «Модерн». Тогда приехали многие российские коллективы, был русский театр из Еревана во главе с моим другом Александром Григоряном, недавно, к сожалению, ушедшим из жизни. Дальнее зарубежье представлял венгерский театр из города Кечкемет. Увы, в этом году на то, чтобы пригласить театры из СНГ и Дальнего зарубежья, средств не хватило, хотя мы и вели переговоры с русским бакинским театром и белградским «Мадлениумом». Первый блестяще поставил мою комедию «Халам-бунду», второй — «Чемоданчик».

«Смотрины» проходят при поддержке Министерства культуры РФ и являются единственным в стране авторским фестивалем здравствующего драматурга. В этом году, как и прежде, фестиваль открылся в МХАТ им. Горького, а закрылся в переполненном зале Московского театра Сатиры 384-м показом комедии «Хомо эректус» (постановка Андрея Житинкина), идущей на этой сцене почти 15 лет. В программу также входила мелодрама «Одноклассники» (режиссер — Борис Морозов), представленная театром Российской армии в двухсотый раз. Приезжие коллективы играли на сцене «Вишневого сада», и хотя зал там вдвое вместительнее, чем в «Модерне», пустых мест не было. Вообще, мой зритель не только многочисленный, но и благодарный.

— Какие постановки фестиваля вы бы особо отметили?

— Особенность «Смотрин» заключается в том, что это не конкурс, а, скорее, смотр лучших постановок моих пьес, широко идущих по стране и за рубежами. Отбор осуществляет оргкомитет, но последнее слово — за мной, ведь я езжу на все почти премьеры, и несу, так сказать, персональную ответственность перед зрителями за уровень привезенных спектаклей. Но подчеркну снова, несколько блестящих постановок мы не смогли привезти из-за скромности бюджета. Речь о новосибирском «Апельсине», Тульском, Мурманском, Оренбургском, Хабаровском и других драмтеатрах. Из афиши «Смотрин-2019» не могу не выделить «Халам-бунду» Иркутского театра имени Охлопкова, «Чемоданчик» Самарского художественного театра, «Золото. Любовь. Революция» («Золото партии») Пензенского академического театра, «Левую грудь Афродиты», привезенную из Борисоглебска, «Как боги…» Рыбинского драмтеатра. Особым гостем фестиваля был театр-студия Всеволода Шиловского, поставившего несколько моих пьес и сыгравшего в них главные роли. Настоящим подарком стал спектакль «Женщины без границ», восстановленный в новой версии народным артистом Олегом Царевым специально к «Смотринам». Дело в том, что под названием «Он. Она. Они» эта пьеса в его постановке с большим успехом шла на сцене «Модерна». Ее любили зрители, но поскольку я резко выступил в прессе против надуманных обвинений в адрес Светланы Враговой, бессовестно изгнанной из ею же созданного театра, то новый худрук «Модерна» Грымов интеллигентно отомстил — снял успешный спектакль из репертуара. Однако на «Смотринах» москвичи снова смогли увидеть эту полюбившуюся вещь.

— В «Смотринах» принимал участие и МХАТ им. Горького. Как у вас складываются отношения с новым руководством театра?

— Плохо. Однако в 2015-м «Смотрины» открывались на сцене МХАТ имени Горького моей мелодрамой «Как боги…» в постановке Татьяны Васильевны Дорониной. Я решил сохранить традицию. В этом году фестиваль стартовал восстановленной, а, по сути, новой и ухудшенной инсценировкой моего романа «Грибной царь», хотя я настаивал, чтобы открылся фестиваль «Золотом партии». Но Бояков уже начал зачищать наследие Дорониной. Называется спектакль «36 часов из жизни одинокого мужчины». Обе постановки осуществил Александр Дмитриев. Текст остался почти без изменений: его чуть сократили и зачем-то фирму «Сантехуют» переименовали в «Микаэль Верлен». Видимо, так красивее в понимании Боякова. На мой вкус, огромные человеческие фигуры, мятущиеся на гигантском экране, отвлекают внимание от актеров, которые кажутся чем-то вроде говорящих пешек. Возможно, так и задумано. Но в любом случае огромный зал был забит до отказа, что приятно удивило открывавшего фестиваль заместителя министра культуры Павла Степанова, незадолго до этого побывавшего на «Последнем герое», шедшем в пустом зале. Но, конечно, это уже не тот доронинский традиционный социально-психологический театр. Это нечто другое, это гипертрофированная «Практика», которой неуютно на академической сцене, ведь она еще не доросла до такого зала…

— А что же с Дорониной?

— Доронина — национальное достояние, и то, что с ней случилось, вызывает оторопь. Надеюсь, она все-таки восстановит связь с театром, который создала на руинах и которым руководила 30 лет, станет действующим президентом МХАТ имени Горького и председателем художественного совета, пока еще так и не созванного. Все этого ждут. С Татьяной Васильевной, которую считаю не только великой актрисой, но и выдающимся режиссером, я сотрудничаю с 2000 года. В 2001 году Станислав Говорухин поставил в МХАТе под названием «Контрольный выстрел» мою пьесу «Смотрины», и она до сих пор в репертуаре, где значатся еще две мои вещи — «Как боги…» и «Особняк на Рублевке». Все три спектакля пользовались у публики популярностью. Но с приходом новой команды во главе с Эдуардом Бояковым их играют все реже и реже. Я хотел забрать пьесы и отдать другим театрам: кто же откажется от аншлаговых вещей? Но Бояков попросил пока не забирать, планируя «отредактировать» их. Как? Если как «Грибной царь», то лучше не надо! Да, они поставлены в «эстетике Дорониной». А разве это плохо? Это замечательно! Эталонный, нормативный театр разрушить легко, а восстановить невозможно.

— Чем порадует второй сезон конкурса «Автора — на сцену!»?

— Напомню, конкурс «Автора — на сцену!» в прошлом году учредили Национальная ассоциация драматургов (НАД) и «Театральный агент», возглавляемый Викторией Сладковской. Задача: поддержка и продвижение современных российских авторов, работающих в традиционном ключе. К сожалению, забота государства и финансовые щедроты в последние четверть века изливались в основном на «новую драму», которая, видимо, от изобилия средств и «золотых масок» вообразила себя монополистом в современной драматургии. А это совершенно не так, прежде всего из-за невысокого уровня их пьес, не задерживающихся в репертуарах. Мы же поддерживаем тех профессионалов, которым трудно существовать в ситуации, когда неумение и симулякры объявлены новаторством. В прошлом году на конкурс поступило около 300 пьес, жюри выбрало десять работ — совершенно разных по тематике и стилистике. Авторы, кроме дипломов, получили по сертификату достоинством в полмиллиона рублей. Для театров, особенно губернских, принявших пьесы наших лауреатов к постановке, это неплохое подспорье.

В этом сезоне на конкурс поступило более 300 пьес. Условия те же. На днях появится короткий список, а «золотая десятка» будет названа на торжественном оглашении итогов 17 декабря в театре имени Маяковского.

— Над чем сейчас работаете?

— 2 ноября на фестивале «Смотрины» я прочитал публике новую пьесу «В ожидании сердца». Приняли очень тепло. Сейчас ее дорабатываю. Вместе с издательским домом «Аргументы недели» готовлю к выпуску сборник эссе «Селфи с музой» и книгу извлеченной прозы «Три позы Казановы». Они скоро появятся на прилавках. В ACT продолжается выпуск моего 12-томного собрания сочинений. В производстве уже 6 и 7 тома с новой редакцией «Гипсового трубача». Будет и том с десятью пьесами. Для ACT же готовлю сборник рассказов о советском детстве…

Беседовал Александр Трегубов

«Московский комсомолец», ноябрь 2019 г.

Кафедра, а не полигон

— Театральные фестивали интересны не только составом участников, который, естественно, меняется от раза к разу, но внутренней динамикой, придающей им необщее выражение лица. Куда, по-вашему, направлен главный вектор «Смотрин»?

— Главный вектор «Смотрин», нравится это кому-то или не нравится, направлен на меня, так как это фестиваль авторский, в центре его творчество одного автора. Это, конечно, налагает ответственность, ведь если мои новые пьесы, написанные в промежутке между фестивалями, окажутся слабее прежних, наш взыскательный зритель это сразу заметит. Критики-то вряд ли. Их эстетическое чувство давно носит платно-тусовочный характер. Есть, разумеется, исключения, Татьяна Москвина, к примеру, но это, увы, единицы. Замечу также, что «Смотрины» — единственный в России авторский фестиваль здравствующего драматурга, и я намерен этим фактом как можно дольше радовать своих поклонников и огорчать недоброжелателей.

— Театрам из регионов всегда очень сложно выбраться в столицу. «Смотрины» для них не только возможность «проверить» свои спектакли на московской публике, но и показать ей театр, не похожий на тот, к какому она привыкла?

— Начать, думаю, надо со слов признательности, ведь средства на проведение «Смотрин» вот уже второй раз выделяет Министерство культуры. Конечно, их оказалось недостаточно, пришлось вложить и собственные сбережения. Но даже не смотря на это, в отличие от 2015-го, мы не смогли из-за скромности бюджета пригласить театры из СНГ и дальнего зарубежья, хотя вели переговоры с Бакинским русским театром, играющим «Халам-бунду», и Белградским «Мадлениумом», блестяще поставившим «Чемоданчик». По той же причине мы смогли себе позволить «зазвать» из «отдаленных» мест только Иркутский театр имени Охлопкова, а ведь отличные спектакли по моим пьесам идут и в Хабаровском драмтеатре, и в Приморской «молодежке», и в новосибирском «Апельсине». Не по силам оказался нам и Мурманский драмтеатр. Жаль, очень жаль!

Конечно, для тех, кого удалось привезти в Москву, сыграть свои работы на сцене театрального центра «Вишневый сад» — большая удача, и я благодарен Александру Вилькину за гостеприимство, разумеется, щедро оплаченное из бюджета фестиваля. А вот мнение столичных зрителей, посмотревших работы Рыбинского драмтеатра, Самарского художественного театра, Борисоглебского городского театра, Пензенского академического театра и других участников, оказалось единодушным: побольше бы таких постановок в московских театрах. Кстати, полный зал собирался и на москвичей — на спектакли В. Шиловского, на антрепризного «Козленка в молоке» в постановке Э. Ливнева, на «Женщин без границ» О. Царева.

— «Смотрины» не обходятся без премьеры: МХАТ им. Горького представил «36 часов из жизни одинокого мужчины». Вы существенно переделали свою пьесу «Грибной царь», которая не один год шла на этой сцене. Что подвигло Вас на новую редакцию вполне успешной пьесы?

— Да, «Смотрины-2015» тоже открывались в МХАТ им. Горького моей мелодрамой «Как боги…» в постановке блестящей Татьяны Васильевны Дорониной. А мой роман «Грибной царь» был прекрасно инсценирован почти десять лет назад режиссером Александром Дмитриевым и шел с успехом, но потом несколько лет не игрался из-за временного ухода из труппы исполнителя главной роли Валентина Клементьева. Речь о восстановлении спектакля велась давно, и Доронина даже намечала даты «ре-премьеры», но восстановлен спектакль был специально к фестивалю по инициативе Эдуарда Боякова, уж очень ему не хотелось открывать фестиваль «Золотом партии», на чем пытался настаивать я. Уже тогда Бояков начал борьбу с доронинским наследием. Текст я нисколько не менял, возможно, что-то откорректировал сам Дмитриев, как автор инсценировки. Сценическое воплощение пьесы, конечно, сильно отличается от прежнего. В какую сторону? Решит зритель, но мне кажется, очевидно грубое наступление подвальной «Практики» на эстетику русского реалистического театра. Во всяком случае, актеры явно потерялись на фоне огромного агрессивного экрана. Кстати, название «36 часов из жизни одинокого мужчины» — мое, таким был подзаголовок в первом издании романа в 2005 году. К слову, у фестиваля сложились уже традиции: открытие — в МХАТе, кульминация — в театре Российской Армии, закрытие — в театре Сатиры у Ширвиндта. В этом году мы пока остались верны традициям. Что дальше — не знаю…

— В рамках фестиваля была организована читка Вашей новой пьесы «В ожидании сердца». Вы всегда стояли на том, что пьесу надо играть, а не читать. Что заставило отважиться на эксперимент, и довольны ли Вы его результатом? Что он дал Вам, как автору?

— Да, я считаю, что пьесы пишут для того, чтобы их играли на сцене. Читка вместо полноценного спектакля, да еще высокопарно именуемая премьерой, — это, на мой взгляд, ерунда и шулерство. С таким же успехом одинокого велосипедиста с дробовиком за спиной можно назвать военным парадом. Моя читка, это и есть просто читка в первоначальном смысле. Я читал тем, кто интересуется моей драматургией, новую, еще не остывшую пьесу. В рамках авторского фестиваля это вполне логично. Прежде мне приходилось читать пьесы только актерам, когда вещь уже принята к постановке. Занятие, доложу вам, не для слабонервных. Кстати, чтение на публике помогает автору понять слабые места пьесы, неточности, длинноты, потери темпо-ритма, неорганичность реприз. Особенно это важно для комедии. И я уже знаю, что надо сделать для улучшения текста. Но в целом реакция публики была очень живая, искренняя, слушатели высказали точные, даже ехидные замечания…

— На этот раз театров из-за рубежа, к сожалению, не было. Между тем, Ваши пьесы достаточно активно ставят и на постсоветском пространстве, и в Восточной Европе. Чем интересны наши, сугубо российские проблемы тем, кто живет в совсем иных реалиях?

— Да, не было. О причинах я сказал выше. Думаю, что и в СНГ, и в дальнем зарубежье, мои пьесы интересны, прежде всего, тем, что это честный разговор о сегодняшней России, о ее нынешних проблемах, о людях, угодивших из «огня» социализма в «полымя» нелепого капитализма. Мои пьесы интересны своей верностью традиции, ведь только в ней возможна настоящая, а не мнимая художественная новизна. К тому же я реалист, а реализм всегда уникален, ибо национален. Модернизм в литературе и на театре — это что-то вроде «Биг-мака», который одинаков и в Москве, и в Токио и в Нью-Йорке. У нас в Москве только мяса могут не доложить…

— Не за горами еще один фестиваль, к которому Вы имеете непосредственное отношение: «Автора — на сцену!». Много ли тех, кто готов принять от Вас эстафету бескомпромиссного разговора о болях и радостях обычного человека, такого с кем может отождествить себя большинство сидящих в зрительном зале?

— Этот конкурс мы, Национальная ассоциация драматургов и ООО «Театральный агент», возглавляемый Викторией Сладковской, учредили в прошлом году. Название «Автора — на сцену!» — это одновременно и наш девиз. Мы работаем на продвижение традиционной отечественной драматургии, рассчитанной на широкого зрителя и репертуарный театр. Как-то так случилось, что в последние десятилетия поддерживались и поощрялись (государством в том числе) в основном авторы «новой драмы», которым зрителей в зале чаще заменяют многочисленные «Золотые маски» на стене директорского кабинета. «Нормальная» пьеса объявлена несуществующей, погибшей вместе с советской культурой. На самом деле, это стратегическая уловка, дорого стоившая русскому театру. Устранить этот перекос — главная задача, стоящая перед теми, кто помнит, что театр — это кафедра, а не полигон болезненных фантазий автора и режиссера.

Главная особенность нашего конкурса в том, что «золотая десятка» победителей получает не только красивые дипломы и напутствия мастеров, но и сертификаты на полмиллиона рублей — каждый. Эти средства автор передает театру, который берется за постановку его детища. В прошлом сезоне поступили в жюри более 250 пьес. В этом — больше трехсот. В начале октября мы обнародовали «долгий список». «Золотая десятка» станет известна 17 декабря.

Газета «Культура», 12 ноября 2019

Беседовала Виктория Пешкова

Это ли не счастье?

Накануне 65-летнего юбилея автор «ЧП районного масштаба», «Козлёнка в молоке», «Грибного царя» и многих других произведений, которые любят миллионы, побывал на Радио «Комсомольская правда», на записи популярной программы Андрея и Юлии Норкиных «Простыми словами»…

«То, что происходит в современной драматургии, — катастрофа»

— …Юрий Михайлович, сейчас в самом разгаре Театральный фестиваль «Смотрины» по вашим драматическим произведениям… Даже по меркам столицы событие это примечательное и незаурядное: в этом празднике участвует десяток театральных коллективов…

— Да, это крупнейшие столичные коллективы — МХАТ им. Горького, Московский Театр Сатиры, Центральный Академический театр Российской армии, Театр Всеволода Шиловского, Театральная компания «Сюжет». Приедут гости из губернской России — театры: Рыбинский, Борисоглебский, Пензенский областной драматический им. А. В. Луначарского, Самарский художественный, Иркутский академический им. Н. П. Охлопкова… Вы не представляете, какие прекрасные коллективы работают в городах по всей стране! Зачастую в регионах спектакли по моим пьесам ставят даже лучше, чем в иных столичных театрах. Там нет этого зуда новизны, болезненной страсти — сделать пусть хуже, но не так, как у других. Там не увлекаются псевдоноваторством ради благосклонного кивка «Золотой маски», дешевым эпатажем на потребу дурного вкуса. Прежде всего, они пытаются донести мысли и образы автора. Я драматург традиционного направления, и меня больше интересует: что, а не как.

— А что вообще сейчас происходит в российском театральном искусстве?

— На мой взгляд, если брать современную драматургию, мы имеем почти катастрофу. За тридцать лет не выдвинулся ни один драматург общенационального уровня, не говоря уже о масштабах Островского, Сухово-Кобылина, Андреева, Горького, Булгакова, Вампилова, Розова… Почему? Потому что благодаря новым смыслам рождаются новые формы, а не наоборот. Птица вьет гнездо для яиц, а не для гуано. Простите! Если от драматурга не требуется художественного осмысления того, что происходит в обществе и душах современников, как он вырастет во властителя дум? Никак. Ставка на новизну любой ценой приводит к обессмысливанию того, что творится на сцене. Если нож точить бесконечно, у вас в руке останется одна ручка. Вот «ручка от ножа» вместо драматургии и осталась.

(Тут необходима ремарка: наш собеседник скромно умалчивает о себе, но, кажется, давно правомерно вводить в обиход выражение «театр Полякова». Пожалуй, именно наш сегодняшний собеседник и является единственным русским драматургом общероссийского масштаба если, оценивать уровень его пьес, количество постановок, значимость поднимаемых проблем, глубину образов и узнаваемость стиля. — Прим. редакции КП.)

— Что, у нас и ремесленников нет?

— Есть, конечно. Ремесло — это замечательно. Но проблема современной художественной литературы (а драматургии — жанр изящной словесности) заключается, прежде всего, в том, что ныне очень плохо поставлена начальная профессиональная подготовка. Беда именно с ремеслом! Как заявил мне начинающий автор «пьесоподобных» текстов: «Вы ничего не понимаете! Я пишу доаристотелевскую драму!» Я ему ответил: «Напишите сначала грамотно хоть одну аристотелевскую, а потом беритесь хоть за догомеровскую мистерию…» Он моего юмора, кажется, не понял. И что выходит: неофит не умеет еще написать нормальную пьесу с завязкой-кульминацией-развязкой, с характерными героями, с удобоваримыми диалогами, а его уже тащат на «Золотую маску», вручают премии. Ну как же! Пьеса-то про то, как прозектор влюбился в отрезанную женскую грудь! После этого автор уже уверен: а зачем мне учиться? Я уже лауреат. Впрочем, с министрами у нас то же самое…

«К власти надо относиться без подобострастия, но — объективно»

— Владеть ремеслом — это работать надо. А у нас сейчас как-то не очень это любят. Можно всегда прикрыться творческим процессом. «Я художник, я так вижу». Мы очень хорошо помним, как журнал «Юность» стал печатать ваши произведения. Сначала «ЧП районного масштаба», потом «Работу над ошибками» и «Сто дней до приказа». Повести отличались острой критикой. И это было очень шумно. Все о вас говорили. Вы и дальше работали в том же направлении — остро критиковали. Тем не менее, почему-то никогда не были либералом. Более того, для либералов вы — один из самых неприятных людей. Нам даже писали: вот еще один прокремлевский пропагандист. Не могут они вам простить критику Солженицына, этой иконы современной русской либеральной демократии.

— Икона либералов, скорее, вдова Солженицына, а на его похоронах, помнится, было пустынно, если не считать мелких чиновников… Мы несли к гробу венок от ЛГ в удручающем одиночестве, с удивлением поглядывая на конную милицию. Вообще-то, это один из устойчивых мифов, что критика существующего порядка вещей, и в том числе властей предержащих, может быть только либеральной. Все остальные точки зрения — формы сервилизма. У меня из-за этого разгорелась полемика с Николаем Сванидзе на предыдущем съезде Союза журналистов. Он с трибуны заявил, мол, журналист — это синоним слова «либерал». Журналист, дескать, просто не может не быть либералом. А коли ты не либерал, то, соответственно, и не журналист, а так «пропагандос». Но, извините, а куда вы тогда засунете Каткова, Суворина, Розанов, Леонтьева, Меньшикова, славянофилов? Об этом я и сказал с трибуны съезда. Ведь консервативная пресса была до революции гораздо влиятельней и тиражней, чем оппозиционная. Просто у революционеров в деле развала Империи нашелся такой могущественный союзник, перед которым не устоял даже традиционный народный монархизм. Я имею в виду царя-мученика и его администрацию…

— Суворин был мракобес и все такое. Можно найти много эпитетов, которые объясняют точку зрения Николая Карловича.

— Для либералов все оппоненты — мракобесы. Давайте разберемся. Мракобесы — это те, кто предупреждали, что революция несет стране развал и катастрофу? Да? Кстати, все «мракобесы» очень хорошо знали либеральную идеологию. Они с нее начинали, как тот же Катков или Тихомиров, а потом они повзрослели, одумались, перешли в другой лагерь, охранительный, и продолжали критиковать власть уже за — неисполнения ею своей державной, удерживающей функции. Критика существующего порядка вещей может быть и справа, и слева. Кто-то костерит власть за то, что она слишком жесткая. А кто-то за то, что она слишком мягкая и оттого недостаточно эффективная. Что опаснее избыточность или недостаточность государства — это еще вопрос? Я уверен: государственная недостаточность — куда опасней.

— А вот ваша цитата: «Если писатель-публицист во всем согласен с властью, он приспособленец. Если ни в чем и никогда не согласен с властью, — то он негодяй». Это — о чем?

— О том же самом! Вот я всегда был в оппозиции к Ельцину, считая этот режим преступным, доведшим страну до обнищания, беззащитности и полураспада. Я был одним из основоположников антиельцинизма в литературе: сатирически, даже, как считают критики, издевательски изобразил ЕБН и в «Апофегее», и в «Демгородке». Но я отнюдь не утверждаю: все, что делалось при Ельцине, было неправильным. То же могу сказать и о нынешней власти: она сделала много положительного, но еще больше она не сделала для народа и страны. И все-таки ее КПД несравненно выше ельцинской «команды». Почему этого не хотят видеть люди, вроде Сванидзе? Я не знаю. Думаю, тут речь можно вести о какой-то психогенетической мутации, клановой или семейной кровной обиде. В любом случае: власти не надо откровенно хамить, даже борясь с ней, но и говорить с ней дрожащим голосом тоже не следует.

— С эпохой Ельцина было связано много надежд на перемены к лучшему, к построению свободного богатого общества. Ведь вы этого хотели, судя по вашим упомянутым повестям. И что произошло? Почему вдруг разочаровались и ушли в оппозицию к этому новому?

— Да, я хотел, как и все, демократии и свободы слова, но мне в страшном сне не могло привидеться, что их будут укреплять с помощью пальбы из пушек по парламенту… Залп «Авроры», по-моему, был менее разрушительным. Может быть, благодаря писательской интуиции губительную подоплеку ельцинского правления я почувствовал раньше других, заранее. Со мной не соглашались, я тогда со многими друзьями-писателями разошелся. Даже с домашними некоторыми рассорился. Но потом, спустя годы, они — один за другим — нехотя признавались: да, ты был прав…

«„Архипелаг ГУЛАГ“ — это не та книга, которую нужно изучать в школе…»

— А что смущает вас в Солженицыне?

— Ничего не смущает. Кроме того, что он не мой писатель. Для удовольствия я его никогда не читал. Я для удовольствия Гоголя, Лескова, Чехова, Бунина, Булгакова, Катаева читаю.

— Ну, как же, он же правду написал. Сколько было в концлагерях наших замучено…

— Да, он написал свою правду, часто не совпадавшую с исторической реальностью, опираясь на тогдашние мифологические цифры жертв, минимум в десять раз превосходящие реальные утраты. В любом случае речь идет о гигантских потерях «перманентной» революции. Но преувеличивать их на порядок зачем? Что за статистический мазохизм? А ярлык ненавистника Солженицына мне прилепили в 2014 году, когда я со своим неосторожным прямодушием в интервью газете «Культура» возмутился тем, что за четыре года до юбилея «Исаича» уже во все организации разослали циркуляры. Мол, с каким размахом следует отмечать столетие писателя. Зато ни слова о Константине Симонове, у которого в 2014 году тоже 100-летие. Ни гу-гу о Горьком, его приближающемся 150-летии. Ни полслова о Тургеневе с его 200-летием. Как же так? А ведь они сделали для нашей культуры, мягко говоря, не меньше, чем автор «Ивана Денисовича».

— Считаете, это реверанс властей в сторону либералов?

— Не думают, мне кажется, власть вообще смутно представляет себе, кто есть кто в искусстве. Просто Кремль решения принимает зачастую под давлением «ходоков». За Горького, видно, тогда попросить было некому. А уж как умеет «просить» Наталья Дмитриевна, общеизвестно. Наблюдал. Кроме того, я имел неосторожность напомнить согражданам о том, что Александр Исаевич говорил о Советском Союзе, о нашей с вами Родине, живя в США. Он назойливо призывал Америку активно бороться против СССР… А когда я еще «до кучи» высказал мнение, что «Архипелаг ГУЛАГ» — это не та книга, которую нужно изучать в школе…

— Почему?

— Потому что вещь очень субъективная. Там много фактов, которые потом исторической наукой не подтвердились. Там же есть апологетические, мягко говоря, главы о предателе-генерале Власове, сочувственные страницы о бандеровцах. Вот есть замечательная вещица Солженицына «Один день Ивана Денисовича». О жизни заключенных в лагере. Хотите понять эпоху, трагедию этих людей, которые пострадали, кто невинно, а кто и за дело, — читайте «Один день…» Я спрашиваю, когда встречаюсь со школьниками, со студентами: а за что сидел Иван Денисович? Отвечают: он анекдот антисоветский рассказал. Или: он был против Сталина.

Да нет же, он просто ушел из своей части, а до нового места назначения не дошел. По законам военного времени это называлось де-зер-тир-ством. Я служил в середине 1970-х в Группе советских войск в Германии. Если бы я ушел из своего артполка и не дошел бы до штаба дивизии, куда меня нередко посылали, мне бы тоже дали срок. В штрафбат точно отправили бы, хотя никакой войны тогда не наблюдалось. Это армия, а не пионерский лагерь…

— Но в жизни Александра Исаевича был и такой эпизод, когда он отказался принимать государственную награду от Ельцина. А от Путина — принял. Да, какое-то время это была совершенно неприкосновенная фигура. Потом стали очень робко говорить: слушайте, чего-то мы с Солженицыным начинаем перегибать палку. Сейчас эти голоса звучат громче. Тем не менее, все-таки Солженицын — великий писатель земли русской. И пока еще в статусе неприкосновенной персоны.

— Скажу иначе: он очень крупная культурно-политическая фигура. И политик Солженицын оказался, как показывает время, гораздо крупнее Солженицына-писателя. Тиражи его книг катастрофически упали, о чем с плохо сдерживаемым удовольствием писал еще Войнович. Автор «ГУЛАГа», видимо, каким-то верхним нюхом почувствовал, что эпоха Ельцина заканчивается, с политической точки зрения принимать награду от «хромой утки», да еще сильно пьющей, неперспективно, можно подвергнуть риску свой авторитет. Кстати, первым от ельцинского ордена отказался писатель-фронтовик Юрий Бондарев, но на это как-то внимания не обратили. Напомню, гораздо критичнее меня высказался о Солженицыне ведущий писатель-либерал Владимир Войнович в книге «Портрет на фоне мифа». Однако вдова на него не обиделась и либеральных собак не спустила: свой.

— Может быть, ваш конфликт связан с тем, что он — писатель антисоветский, а вы — советский?

— Да, я — советский. И что? Я же не настаиваю на том, что моя точка зрения единственно правильная. Я просто ее высказываю. Спорьте! Но если в нашем государстве с благословения кремлевских политтехнологов «школы Натана Дубовицкого» и дальше будут размываться базовые ценности, это плохо кончится. Поясню на примере. Солженицыну, который с пониманием относился к Власову, считая измену формой борьбы с ненавистным режимом, поставили памятник. И я тут хочу заступиться за Дмитрия Быкова — хотя он герой отнюдь не моего романа и не мой единомышленник. На него набросились, когда он высказал желание написать книгу о Власове в серии «Жизнь замечательных людей». Ребята-кремлята, вы уж определитесь, чтобы не морочить людям головы! Если за одни и те же идеи Солженицыну ставят памятник, а Быкова ругают как последнего сукина сына, это уже какая-то форма государственной шизофрении с раздвоением личности.

«В СССР была культурная политика. А сейчас ее, как системы, нет»

— Вы очень давно говорите, что государство неправильно ведет политику поддержки театрального искусства, киноискусства. Мы имеем в виду выделение денег на съемки фильмов и постановку спектаклей, мягко говоря, невысокого художественного уровня. Почему государство не следит за тем, на что и как потрачены средства?

— Мне кажется, проблема не в государстве как таковом, а в том среднем слое чиновников, у которых просто нет ни мировоззрения, ни позиции, ни идеалов, ни вкуса. А если и есть, то они далеки от интересов нашей страны и народов, ее населяющих. Вот пример. Есть фильм «Ржевский против Наполеона». Там, кстати, в роли Бонапарта крайне неудачно засветился будущий президент Украины Зеленский. Более чудовищной ерунды, снятой на государственные деньги, да еще к 200-летию победы над супостатом, невозможно себе вообразить… Режиссера-постановщика Марюса Вайсберга, будь моя воля, я бы выпорол прилюдно и выгнал из профессии, настолько это бездарно. И больше к этой дате не сняли ни-че-го? Кто принимал такое решение? Кто выделял деньги? Кто принимал готовый фильм? Неведомо. Кто ответил за это поношение? Никто.

— Погодите, вот вы — председатель Общественного совета Минкульта.

— Общественный совет не принимает решений, не выделяет деньги, он лишь рекомендует и предостерегает. Фонд кино — вообще странная организация, в былые времена ее бы назвали вредительской. Кстати, к нашим рекомендациям и предостережениям едва прислушиваются. Была история с фильмом «Смерть Сталина», которому неожиданно выдали прокатное удостоверение. Потом посмотрели и сказали: батюшки, это же поклеп на нашу непростую историю! Вот тогда нас и собрали: мол, протестуйте от имени общественности. Надо было прикрыть явный прокол Минкульта. Потом я пытался выяснить, а кого наказали за выдачу прокатного удостоверения такой чудовищной галиматье? «Да ну вас, Юрий Михайлович, вы какой-то кровожадный…» — обиделись на меня. Долго в председателях Общественного совета я не задержусь, поверьте! Вот так.

— Когда мы с Кареном Георгиевичем Шахназаровым говорили про великое советское кино, он отметил, что был ежегодный заказ от государства крупнейшим режиссерам. И процесс создания таких фильмов контролировали. И в результате чаще всего выходили очень сильные фильмы.

— В СССР была культурная политика. А сейчас ее нет. Как системы. Я уже поминал юбилеи великих писателей — авторов мирового уровня. Хоть один фильм по их произведениям был создан к круглой дате? Почему? Бог весть…

— Может, и хорошо? Вы представляете, что сейчас сделают из классиков? «Матильду» помните?

— Хотиненко, Кара, Бортко, Лебедев очень даже хорошее кино сделают. А вот зачем лезть в интимную жизнь сложного нашего царя, когда общество и так разделено, я не понимаю. Тогда уж слазьте и в личную жизнь академика Сахарова или президента Ельцина! Нет, не лезут — дрейфят…

— «Матильда» — провокация. Но ваши-то книги — тоже провокационны.

— Провокативны, с вашего позволения. Меня однажды спросили: как бы вы отнеслись к такому варианту: ваши вещи никогда бы не напечатали, но Советский Союз сохранился бы, страна не распалась бы таким чудовищным образом, 20 миллионов русских не оказались бы за рубежом на положении людей второго сорта? Я ответил так: да хрен с ними, с этими повестями. Страна и судьбы людей дороже. И это не рисовка, а правда.

«„Сто дней до приказа“ напечатали только потому, что на Красную площадь приземлился немецкий парень Руст»

— Ваш читатель и почитатель Михаил прислал вам такой вопрос: «„Сто дней до приказа“ были таким зарядом тротила, который взорвал огромную дамбу цензуры. Как вы оцениваете нынешнее состояние свободы в России? Насколько свобода слова для вас священная корова? Как вы относитесь к благим намерениям ограничения свободы слова со стороны государства?»

— Типичная поздняя мифология. Ничего я не взорвал. Эту повесть стойко не печатали, с 1980-го до лета 1987 года, пока некий немецкий паренек Руст не приземлился на Красной площади, каким-то чудесным образом пролетев через все наши кордоны. Горбачев спохватился, что у него-де очень плохие военные. И поснимал всю верхушку, как раз созревшую для переворота. Именно в этот промежуток состоялся знаменитый звонок главы военной цензуры Андрею Дементьеву, редактору журнала «Юность»: «Вы напрасно поставили в номер „Сто дней до приказа“. Мы все равно не пропустим!» А он ответил: «Вы бы лучше Руста на Красную площадь не пропустили». Тогда я, как молодой тщеславный писатель, испытывал эйфорию. Но даже у меня закралась мысль: что-то тут не так… Если в государстве мнение военной цензуры ничего не значит, такое государство долго не протянет. Держава обязана защищать свои секреты и интересы, в том числе и на пространстве культуры. Иначе она развалится. Так и получилось. Интереснее другое. «Сто дней» в 1984 году решили напечатать в двух номерах «Советского воина» и потом провести дискуссию, но категорически выступил против заместитель начальника ГЛАВПУРа генерал Волкогонов. Почему этот человек, вскоре проклявший «тоталитаризм» и ставший «пламенным демократом», сделал все, чтобы влиятельная советская литература не включилась в борьбу с дедовщиной? Может быть, механизм тот же, что и теперь, когда вдруг «ни с того ни с сего» за казенные деньги снимают глумливый фильм о победе над Наполеоном?

И много ли таких «волкогоновых» в нынешних коридорах власти?

— Гниение государства — это абсолютно отрицательный процесс. Но если цензура, если государство решит, что для него необходимо гайки закрутить, все равно этот процесс гниения оно не остановит… Тем не менее запрос на цензуру сейчас очевиден. Цензура в вашем понимании — это сугубо отрицательная вещь или все-таки положительная? Как ее настроить так, чтобы это было во благо государства?

— Есть цензура и цензура. При советской власти то была официальная структура, мощный государственный инструмент. Называлась она «Главлитом». Цензура, как она это понимала, защищала интересы и секреты страны в прессе, в искусстве. Правильно, неправильно, но она защищала, руководствуясь политическим курсом руководства. Сейчас у нас цензуры как государственного института нет. Но у нас есть корпоративная цензура. У нас есть цензура политических блоков и аппаратных кланов. У нас есть цензура тусовки — литературной, театральной, киношной и так далее. У нас есть цензура влиятельных меньшинства, в том числе и сексуальных. Когда был в разгаре мой конфликт с окружением Солженицынского фонда, на меня наехала со всей мощью госпечати официозная «Российская газета». Ей Путин поручил? Сомневаюсь. И вот что интересно: читатели «РГ», на сайте газеты комментируя погромную статью Сараскиной, поддержали именно меня. Но об этом принципиальном факте «Российская газета» деликатно умолчала. Это ли не цензура? Конечно, цензура. Есть либеральные издания, скажем, журнал «Знамя», в котором просто заявляют: писателя Полякова для нашего журнала не существует. Именно так сказали автору, когда он принес туда рецензию на мой роман «Любовь в эпоху перемен», который, кстати, популярен у читателей. Это тоже цензура. Не общеполитическая, а конкретной политической, а то и этнической группы. И она, такая цензура, кстати, действует, гораздо беспардоннее, чем советская цензура, с которой можно было как-то бороться или договариваться.

— Но вам скажут, что вы можете пойти в другое издательство, в другой журнал.

— Совершенно верно. Но то же самое отчасти было и при советской власти. То, что не печатали в «Новом мире», могли напечатать в «Нашем современнике». То, что отвергал «Советский писатель», можно было выпустить в «Советской России» или «Молодой гвардии».

«А ведь цензоры улучшили „Золотого теленка“ Ильфа и Петрова!»

— Советская цензура, как ни парадоксально это звучит, рождала какие-то гениальные вещи на тех же театральных подмостках и в кино, когда необходимо было говорить эзоповым языком, но все понимали, о чем речь. Прорастало только гениальное.

— Дело в том, что до Китайгородского проезда, где располагалось главное управление, доходили только самые «трудные» рукописи. Меня с моим «ЧП районного масштаба» вызывали именно туда. Но в основном функции цензуры выполнял обычный редактор, однако он прежде всего отвечал за профессиональный уровень текста и помогал писателю избавиться от слабых страниц. Я купил в середине 1990-х годов полное издание «12 стульев», где курсивом были набраны строки, вымаранные этой самой редакторской цензурой. Примерно одна четверть. Думаю: ну, вот теперь-то я узнаю, что проклятая советская власть выбросила из моего любимого романа. А когда стал читать, понял: и я бы, как редактор, это все убрал. Здесь неуклюже, здесь нелепо, здесь ингушей обидели походя, тут отдает дешевым фельетоном… Так что — цензоры фактически улучшили Ильфа и Петрова.

Я и сам, когда готовил собрание сочинений, подумал: дай-ка верну то, что у меня убрали редакторы из «Ста дней…», из «ЧП…», из «Работы над ошибками». Разложил рукописи, сдул пыль, вник и понял — почти нечего восстанавливать. Да, убрали несколько шпилек. Сократили длинноты. Но самое острое осталось. Поймите меня правильно: я не апологет цензуры, но какие-то разумные ограничения все-таки должны быть… Если вы призовете к еврейскому погрому, вас посадят и правильно сделают. А если вы призываете к погрому государства российского, вы просто несдержанный певец свободы, и вам срочно в качестве успокоительного надо выдать президентский грант или государственную премию…