Засекреченное будущее

Портал «Украина. ru», сентябрь 2019 г.

«В современном театре мало хорошей литературы»

В начале октября в Екатеринбурге прошел 30-й фестиваль неигрового кино «Россия», председателем жюри которого стал известный прозаик, драматург, общественный деятель Юрий Поляков. 1 ноября во МХАТе имени Горького стартует его авторский театральный фестиваль «Смотрины» — с премьерным показом спектакля «36 часов из жизни одинокого человека». В книжные магазины уже поступила новая книга писателя «Веселая жизнь, или Секс в СССР», а в Сети не стихает дискуссия о его резонансном сборнике «Желание быть русским».

«Культура»: Фестиваль «Россия» — старейший в стране, открытый еще при советской власти. Как оцениваете смотр, какие ленты хотели бы отметить?

Поляков: Некоторые фильмы произвели на меня сильное впечатление. Это «Комбриг» Валерия Тимощенко, рассказывавший о жизни и смерти героя Луганского сопротивления Алексея Мозгового. Картина Владимира Самородова и Марины Труш «Не уходи отсюда», посвященная хранителям национальной памяти. «Реанимация» Станислава Ставинова: о буднях врачей, спасающих детские жизни. Все эти работы были отмечены премиями и дипломами. Широко представлены на фестивале ленты о спорте, о тяжелом труде тех, кто на разрыв аорты хочет «выше, дальше, быстрее». Я не в первый раз возглавляю жюри и должен отметить: фестиваль стараниями Союза кинематографистов и оргкомитета четко организован. Уровень допущенных к конкурсу картин радовал своим профессионализмом. Часто высказывалось удивление, что документальные фильмы-лауреаты почти никогда не показывают потом на ТВ. «Неформат», говорят. Ага. Формат у них — когда скромная няня с высшим образованием в восемнадцатый раз влюбляется в многодетного одинокого олигарха без вредных привычек…

«Культура»: Неигровое кино действительно не очень популярно в прокате, даже на фильм «Акварель» пошли немногие, хотя он очень эстетский: и Сокурову посвящен, и рецензиями отмечен в профильной прессе.

Поляков: Вы думаете, посвящение Сокурову — это достоинство? Не уверен… Как бы это объяснить… Я запомнил рассказ Никиты Михалкова. Он однажды спросил отца, зачем тот участвовал в исключении Бориса Пастернака из Союза писателей? А мудрый Сергей Владимирович, с которым мне, кстати, посчастливилось близко общаться, ответил сыну так: «Боря правила игры знал…» Мне не хватало картин, авторы которых или не знают, или не хотят знать «правила игры». Вот, к примеру, милая и небесталанная работа «Обстоятельства времени и места» Дмитрия Кабакова — о семье таджиков, мыкающих свое гастарбайтерское горе в элитных подмосковных Жаворонках. Сочувствую. Сам не могу долго жить на чужбине. Но хочу спросить: а где же фильмы про русских, никуда не уезжавших, но оказавшихся людьми второго сорта в бывших советских республиках, в том же Таджикистане, строящих ныне национальную государственность? Почему нет лент о тех же русских, вернувшихся в РФ на землю своих предков и столкнувшихся с высокомерием чиновников и с таким российским законодательством, которым тараканов морить, а не соотечественников привечать. Где такие фильмы? Их нет, так как авторы знают правила. Таджиков жалеть можно, а русских нельзя — недалеко до «великорусского шовинизма».

Да, сейчас документальное кино не пользуется той популярностью, как в годы «перестройки», когда кинотеатры конная милиция охраняла. А если плюнуть на «правила игры», если снять цикл «Россия без вранья» или «Русские без родины»? Может, опять зрители станут ломиться? Мы незаметно снова накопили столько табуированных тем и персон, что скоро ничем не будем отличаться от советского ТВ, если не считать нынешний широкий доступ публики к генитальным секретам знаменитостей. Но тоже не всех…

«Культура»: Вы возглавляете Национальную Ассоциацию Драматургов, созданную, кажется, год назад. Правильно ли ее позиционируют как патриотическую оппозицию СТД с его «Золотой маской»?

Поляков: А вы считаете, СТД и «Золотой маске» необходима патриотическая оппозиция? Там разве антипатриоты и врагоугодники засели? Не думаю. Речь о другом. Сочинением пьес я занимаюсь больше четверти века. Но лишь в прошлом году с группой единомышленников мы озаботились тем, что, оказывается, в нашем богоспасаемом Отечестве нет ни одного профессионального объединения драматургов. Все давно уже объединились, даже, говорят, гильдия «Кушать подано!» имеется, а союза тех, кто создает литературную основу спектаклей, не было вообще. Не так давно на заседании Общественного совета по культуре Думы я спросил министерское руководство: «Скажите, а вот когда будут проводить Год музыки, композиторов тоже не включат в оргкомитет?» «Что значит — „тоже“?» — нахмурилось начальство. Не смог мне ответить, почему в оргкомитете Года театра нет драматургов, и председатель СТД Александр Калягин. Ведь бред же! Возможно, разобщенные драматурги и сами в чем-то виноваты, но теперь, после создания Национальной ассоциации драматургов (НАД), подобные казусы, надеюсь, остались в прошлом. А что касается позиционирования… Некоторые СМИ восприняли нашу Ассоциацию как консервативно-патриотическое объединение и сразу же противопоставили либерально-экспериментальной «Золотой маске». Вряд ли такая бинарная оппозиция корректна, ведь из той же «Золотой маски» вышел один из самых православных и патриотически настроенных современных театральных деятелей Эдуард Бояков, возглавивший, к всеобщему изумлению, ныне доронинский МХАТ имени Горького, от которого скоро ничего не останется. Наши различия в другом: для «Золотой маски» в театральном искусстве важнее всего «как», а для нас — «что». В нынешнем театре вообще мало хорошей литературы, настоящего слова, а с современной отечественной репертуарной пьесой — просто беда. Новая драма с ее чердаками и подвалами, с читками на три голоса тут не в счет, это как, простите, пикантная татуировка на девичьей ягодице, радующая только избранных. Осознавая проблему, НАД объединила усилия с «Театральным агентом», возглавляемым Викторией Сладковской, и мы провели в прошлом году первый конкурс современной пьесы «Автора — на сцену!» Поступило около 300 работ. Темы и стилистика весьма разнообразны. Общим является желание вернуть современную драматургию широкому зрителю. Жюри отобрало «золотую десятку», причем каждый победитель получил сертификат на полмиллиона рублей, которые переводятся на счет театра, решившего поставить пьесу. Согласитесь, для многих рачительных директоров — это стимул. Сейчас заканчивается второй сезон «Автора на сцену!» Число соискателей выросло, подведение итогов в декабре.

«Культура»: Ваш фестиваль «Смотрины» — также альтернатива новой драме?

Поляков: А вы считаете, театральный процесс должен быть безальтернативным, как в Северной Корее? Да, альтернатива, но «Смотрины» несколько старше НАД. Впервые они состоялись при поддержке Министерства культуры в 2015 году на сцене «Модерна», который возглавляла тогда народная артистка Светлана Врагова. В этом году фестиваль откроется 1 ноября во МХАТе имени Горького премьерным показом спектакля «36 часов из жизни одинокого человека», хотя на самом деле это новая редакция восстановленного спектакля «Грибной царь», поставленного Александром Дмитриевым еще при Дорониной и шедшего с большим успехом. Мы его даже в Китай возили. А приостановка была связана с временной нетрудоспособностью народного артиста В. Климентьева, исполнителя главной роли. Кульминация фестиваля — «Одноклассники» в Театре российской армии 9-го, а закроются «Смотрины-2019» 13 ноября в Московском театре сатиры комедией «Хомо эректус», которую будут играть 382-й раз. Извините, что снова огорчил авторов скоропортящихся новодрамовских текстов. А спектакли гостей из Иркутска, Пензы, Рыбинска, Самары, Борисоглебска и других городов покажут на сцене театрального центра «Вишневый сад» на Сухаревке… Там же 2 ноября я впервые прочитаю на публике мою новую пьесу «В ожидании сердца». Я рад, что, как и в 2015 году, «Смотрины» стартуют на сцене легендарного МХАТ имени Горького, которым тогда руководила великая русская актриса Татьяна Доронина, она поставила к фестивалю мою мелодраму «Как боги…», где играли всеми любимые актеры — Матасова, Титаренко, Фадина, Хатников…

«Культура»: Не могу не спросить про МХАТ. Раньше Вас там очень активно ставили, что-то для Вас изменилось с приходом Пускепалиса, Боякова и Прилепина?

Поляков: Все изменилось, так как идет целенаправленный разгром театра Дорониной. Но реально, влияет на процесс, по-моему, только Эдуард Бояков. Пускепалис — человек временный, а Прилепин — так, ручной буревестник… Меня сегодня часто спрашивают, какова будет судьба моих пьес на этой сцене. Не знаю. Ясного ответа пока не получил. Честно говоря, закрыть спектакли, собирающие циклопический зал, это как уволить сотрудника, выполняющего три нормы, чтобы он не огорчал офисных бездельников. Впрочем, возможно все. Скорее всего, спектакли снимут, а декорации утилизируют, ведь Бояков, хоть и с хоругвями, пришел именно зачищать русский реалистический театр. МХАТ сегодня переживает не только время и бремя перемен (это всегда тяжело), но и внутренний раскол творческого коллектива. Увы, это так. Надеюсь, разлад будет преодолен, но пока рулит Бояков, это невозможно.

«Культура»: Раскол серьезный, раз Вам даже пришлось писать письмо в защиту Татьяны Дорониной…

Поляков: Письма я не писал, но неоднократно говорил в эфире и в прессе, что с Дорониной поступили несправедливо. Хоть она и президент МХАТ, но ее связь с театром на сегодняшний день прервана. Очень жаль! Я сам некоторое время назад после шестнадцати лет работы оставил пост главного редактора «Литературной газеты», поэтому чувства Татьяны Васильевны, отдавшей театру тридцать лет, практически создавшей его на обломках расколовшейся труппы, мне вдвойне понятны.

«Культура»: Театр критиковали за консервативность, старомодность. Не согласны, что он нуждался в обновлении?

Поляков: Безусловно, нуждался, как и любой театр. Разве «Ленком» и «Современник» не нуждались в обновлении? МХАТ же, по-моему, прежде всего нуждался в организационно-технической помощи. Те, кто называл доронинский МХАТ малопосещаемым, просто там не были или сознательно врали. Я лично видел переаншлаги на «Чудаках», «Мастере и Маргарите», «Пигмалионе», «Вассе Железновой», «Ярмарке тщеславия», «Отцах и детях»… Да и мои спектакли «Контрольный выстрел» (в постановке покойного Станислава Говорухина), «Как боги…», «Особняк на Рублевке» публика тоже посещала охотно.

Теперь о старомодности. Смотря что с чем сравнивать. Если с нафталиновыми новаторами, донашивающими истлевшие кальсоны Мейерхольда, то я дико извиняюсь, как говаривал Райкин. Не известно еще, кто старомоднее. Старье и винтаж — не одно и то же! Речь идет о принципиально традиционном, я бы сказал, эталонном, базовом театре, необходимом любой национальной культуре, иначе теряется сам смысл новизны и утрачивается вектор новаторства. Разрушить базовый театр легко, а вот воссоздать, одумавшись, практически невозможно… И куда потом школьников да студентов водить? Туда, где Гамлет бродит по сцене в памперсах? Ну-ну… Надеюсь, Эдуард Бояков осознает уникальность театра, оказавшегося в его руках, растущих явно не оттуда, и понимает, что отвечать все равно придется. Во всяком случае, перед русской культурой.

«Культура»: Раз уж заговорили об уходе из «Литгазеты», почему это произошло?

Поляков: Усталость от патриотизма тех, кто определяет ныне российское информационное пространство, как-то совпала с моей усталостью от должности: 16 лет — не шутка, особенно, когда на тебе не только тренд да бренд, но и во многом бюджет. Но я ни о чем не жалею. Придя в 2001 году в ЛГ, мы вместе с единомышленниками из профилактория летаргических либералов превратили газету в острое, наступательное, консервативно-патриотическое издание, увеличив тираж в десять-пятнадцать раз. Но то, что было востребовано вначале путинской эпохи, сегодня оценивается иначе. Власть тоже устает от правды. И это заметно. Напомню, я был всего лишь приглашенным редактором, а не владельцем или обладателем контрольного пакета акций. Великий журналист Некрасов тоже расходился со своими издателями по идейным соображениям. В общем, я вернулся туда, где всегда чувствовал себя комфортно, за письменный стол.

«Культура»: Последствия не заставили себя ждать. Вскоре Вы выпустили сборник «Желание быть русским», вызвавший широкий резонанс.

Поляков: «Русская тема», которую стараются не замечать, на самом деле, на мой взгляд, будет обостряться. Так сложилось, что русские воспринимаются государственной машиной всего лишь как своего рода прокладка между другими народами, составляющими нашу федерацию. Это ошибка, которая уже сыграла роковую роль и в судьбе имперской России, и в судьбе СССР. Кстати, в гимне Советского Союза слово «Русь» все-таки было. Теперь нет. Правда, странно? А моя новая книга «Веселая жизнь, или Секс в СССР», написанная в жанре ретро-романа, вот уже три месяца является лидером продаж и постоянно допечатывается. Думаю, если взять недавние короткие списки «Букера», «Большой книги» и «Ясной поляны», сложить тиражи вместе, то получится примерно столько, сколько разошлось на сегодняшний день экземпляров «Веселой жизни». Писатель не тот, кто пишет, а тот, кого читают.

«Культура»: Надо сказать, Вы вернулись не только за письменный стол, но и возглавили Общественный совет при Министерстве культуры. Чем он занимается и как взаимодействует с другими схожими площадками, в частности, с подобным органом при Комитете Госдумы по культуре?

Поляков: По-моему, сама идея общественных советов при министерствах и ведомствах — правильная. Работа чиновников настолько связана со спецификой функционирования аппарата, что процесс зачастую для них важнее результата: колесики крутятся, часы идут. А идут-то они иной раз в обратную сторону. Тут и помогает общественный пригляд. Кстати, проблематика заседаний Общественного совета при Минкультуры часто совпадает с той, которая обсуждается на совете думского Комитета по культуре. В нем я тоже состою и активно работаю. Многие темы, прежде чем стать направлениями работы Минкультуры, проходят обкатку на Общественном совете. К нам же обращаются обиженные, если не найден контакт с профильным департаментом. Иногда помогает. Но редко. В случае удаления Дорониной из МХАТа моя резко отрицательная позиция никак не повлияла на решение. На Общественный совет выносят спорные вопросы, требующие всесторонней экспертной оценки. Так было с чудовищным фильмом «Смерть Сталина», оскорбительным для любого нормального человека, знающего историю. По какому-то глумливому чиновничьему недосмотру эту злобную ленту собирались пустить в наш прокат. Зачем? Те немногие, кто считает Россию страной дураков и лодырей, могут посмотреть это «произведение» в Интернете.

Не все, конечно, удается. Так, давно и безуспешно мы добиваемся возвращения толстых журналов, книжного дела и писательских сообществ под эгиду Минкультуры, как это было всегда. Но лет пятнадцать назад, видимо, по той же причине, по которой когда-то появился на свет подпоручик Киже из бессмертного рассказа Юрия Тынянова, литературная сфера была передана… Министерству связи. Правда, странно? Президент Путин тоже очень удивился, когда мы рассказали ему об этом казусе на первом Российском литературном собрании, прошедшем в Москве пять лет назад. Владимир Владимирович обещал разобраться, кроме того, одобрил идею создания Фонда поддержки отечественной литературы и поручил все это своему советнику Владимиру Толстому. Почему воз и ныне там? Почему Роспечать, которую регулярно и резко критикуют за непрофессиональное руководство литературной сферой, до сих пор остается в составе Министерства теперь уже цифрового развития? Думаю, в Минкультуре Григорьеву и Сеславинскому объяснили бы, что литература — базовый, воспитывающий вид искусства, а не способ насаждения затейливого антипатриотизма и тихой автофобии. Что происходит? Почему ничего не меняется? Великий Лев Толстой не мог молчать, а его внучатый потомок не может ответить нам, писателям, по существу…

Беседовала Дарья Ефремова

Газета «Культура», октябрь 2019 г.

«Скукопись — это неуважение читателей!»

12 ноября писателю Юрию Полякову исполняется 65 лет. Этот день он отметит в компании друзей и коллег в театре Сатиры, где финиширует его авторский фестиваль «Смотрины». 10 спектаклей по пьесам Юрия Полякова привезли в Москву театры из разных городов страны. А в издательстве «ACT» выходит сборник Михаила Голубкова и слушателей его семинара на филфаке МГУ о творчестве писателя.

— На самом деле мой день рождения 13-го ноября, но мама дала три рубля в роддоме, чтобы сына записали днем раньше: была суеверна, хоть и молодой коммунист.

— Юрий Михайлович, давайте поговорим о детстве, какие книги вас сформировали, кто на вас повлиял из писателей и литературных героев?

— Советская эпоха была очень книжной, но с некоторой особенностью: все читали примерно одни и те же книги. Плохо это или хорошо? Я думаю, скорее, хорошо. Да, особого разнообразия у нас не было. Но зато в Советском Союзе, скажем, для переводов и изданий выбиралась лучшая зарубежная классика. Марк Твен и Джек Лондон, Редьярд Киплинг и Оскар Уайльд, Флобер и Стивенсон — это действительно великолепная литература. Переводы были тоже очень хорошие. Ну и, разумеется, наша русская классика. То есть, нам предлагали великую мировую литературу в ее лучших образцах. Да, увы-увы, «Любовника леди Чаттерлей» в десятом классе по-русски я прочитать не мог, но и в Англии этот роман довольно долго был под запретом.

— У вас были хорошие учителя в школе?

— У меня была очень хорошая учительница литературы Ирина Анатольевна Осокина. Умная, образованная, тонкая и остроумная женщина, она происходила из семьи дореволюционных интеллигентов, принявших советскую власть, работавших на нее и, как водится, пострадавших от нее в 1930-е годы. Ее отец служил в Генштабе, и был «вычищен» оттуда, когда Ягода и Гамарник с ведома Тухачевского затеяли операцию «Весна» по искоренению царских кадровых офицеров, которых очень много оставалось в Красной Армии конца 1920-х — начала 1930-х годов. Она помогала мне выбирать то, что следует читать. Ко всему происходившему в стране Ирина Анатольевна относилась с иронией, даже с сарказмом, правда, никогда не переходившим в презрение. Я бы назвал ее взгляды ироническим патриотизмом. Это вообще такая родовая особенность русской интеллигенции — посмеиваться над государством, критиковать и даже недолюбливать и в то же время честно ему служить. У либералов все наоборот: лизать до самозабвения, а потом — изменять в мановение ока.

— И она вас сразу выделила среди других учеников?

— Она мне объясняла так: я читаю изложения учеников, и они все написаны как под копирку. И вдруг появляется работа, где ребенок пытается что-то с чем-то сравнивать, делать какие-то свои умозаключения. Естественно, учитель, тем более словесник, такого ученика сразу выделит. Она помогла мне выбрать вуз. Сначала я хотел стать архитектором, хотя к рисованию имел обычные способности, не талант. Она меня убедила, что надо получить филологическое образование, оно мне в любом случае пригодится. Я выбрал педагогический институт, в университет не пошел, Ирина Анатольевна отговорила: «Юра, туда сложно поступить, конкурс очень большой, связей у тебя никаких, да и русским туда поступить непросто… Мафия! Запасного года у тебя нет. Ошибиться нельзя — уже осенью в армию…»

Мне, мальчику из заводского общежития, родители которого не имели возможности нанять репетиторов, поступление в лучший вуз страны явно не светило. Наша школа была базовой для Московского областного пединститута, его студенты проходили у нас практику. Все экзамены в вуз я сдал на пятерки. И потом сам проходил в своей 348-й школе практику. И я не жалею. С этим институтом, ставшим теперь университетом, я и теперь поддерживаю тесные связи, я его почетный профессор, веду там свою литературную студию.

— Вам интересно работать с молодежью?

— Не могу сказать, что я фанат этого дела. Есть писатели, которые буквально заболевают, если за ними не ходит хвост внимающих девушек и юношей. Мне интересно посмотреть на молодых, поговорить с ними, почитать, что пишут. Но многое в их писаниях меня расстраивает: упал образовательный уровень, кругозор сузился, ребята не знают историю литературы, не читают талантливых современников, зато смотрят в рот глупейшему блогеру… Как же ты собираешься писать стихи, если не читал ни современных поэтов, ни поэтов XIX века даже из школьной программы?

— Вы защитили кандидатскую диссертацию по военной поэзии…

— Да, там же, в Московском областном пединституте. Сначала я должен был защищаться по Валерию Брюсову, по которому в 1976-м защитил диплом. Но как раз в 1973 году широко отметили 100-летие вождя русского символизма, и диссертации по его творчеству пошли валом. Таким образом, лимит исчерпался. Профессор Анна Александровна Журавлева, помогавшая мне с первого курса, посоветовала сменить тему, обратиться к литературе Великой Отечественной войны. Я с детства очень любил военные стихи (курсовая у меня, кстати, была по Александру Межирову) и с радостью взялся за работу. А Георгия Суворова, поэта из Сибири, друга Леонида Мартынова, но писавшего под влиянием ленинградской школы, мне посоветовал взять в качестве объекта исследования заведующий кафедрой Михаил Васильевич Минокин — он сам был сибиряк и фронтовик. Суворов родился в Абакане, формировался в литературном Омске, а по сути был во многом продолжателем традиций гумилевского Цеха поэтов, его любил и поддерживал Николай Тихонов. И если бы он не погиб от шального осколка на льду реки Нарва в 1944 году, то стал бы одним из лучших советских поэтов — уровня Сергея Наровчатова, Николая Старшинова, Михаила Дудина, Семена Гудзенко, Давида Самойлова. О нем была моя кандидатская диссертация, но потом я филологией как наукой уже всерьез не занимался.

— Вы стали писать сами, и ваши первые книги были стихотворными сборниками?

— Писать стихи я начал классе в восьмом. Позже стал посылать стихи в журналы. Получил какие-то критические отзывы, а потом попал в литературное объединение при Московском горкоме комсомола и Московской писательской организации. Там преподавали Борис Слуцкий, Юрий Трифонов, Евгений Винокуров. Я был в семинаре у Вадима Сикорского, поэта и переводчика, который мне дал очень много. В 1980 году вышла первая моя книжка в «Молодой гвардии», которая называлась «Время прибытия». На следующий год в «Современнике» вышла вторая — «Разговор с другом». В 1981 году меня приняли в Союз писателей. Рекомендации мне дали замечательные поэты — Владимир Соколов, Константин Ваншенкин, Виктор Федотов. Преподавал я какое-то время в школе, Бауманском райкоме ВЛКСМ, потом перешел в газету «Московский литератор», плотно занялся литературой и журналистикой. Недолго работал в журнале «Смена», возглавлял отдел литературы и искусства, а затем после 15-летнего пребывания на «вольных хлебах» 16 лет руководил «Литературной газетой». Я был 33-м главным редактором и дольше меня этот пост занимал только Александр Чаковский.

— Ваши первые повести прозвучали в перестройку. Андрей Дементьев боролся, чтобы цензура разрешила опубликовать в журнале «Юность» «Сто дней до приказа», расскажите, как это было.

— Все журналы мою повесть сурово отвергли, Наталья Иванова, нынешняя пламенная либералка, служившая тогда в журнале «Знамя», вообще обвинила меня в антисоветской провокации. Взяла повесть только «Юность», но военная цензура все равно не пропускала. Тема «дедовщины» была под запретом. Но Дементьев продолжал бороться за публикацию «Ста дней» и победил. Кстати, и «ЧП районного масштаба» тоже цензура сначала не разрешала печатать, но потом вышло постановление партии о недостатках комсомола, и мне за «ЧП» даже дали премию Ленинского комсомола. Пока суд да дело, я сел за «Работу над ошибками», которая вышла в 1986 году уже без особых трудностей, хотя вызвала довольно серьезные споры, потому что о школе раньше так не писали. Несколько лет назад много спорили о сериале «Школа», но шума вокруг «Работы над ошибками» в середине 1980-х было гораздо больше. До сих пор книгу переиздают, недавно перевели на чешский язык. Я спрашивал в Чехии, почему вы выбрали эту книгу? А они отвечают: «Школа — вечная тема. Проблемы одни и те же. И еще нам хочется переводить книги, которые написаны хорошим русским языком. Мы приходим в отчаяние, на каком плохом языке написано то, что сейчас называется „современной русской литературой“. Стыдно переводить…»

— Вы один из самых издаваемых писателей, ваш ироничный стиль — часть вашей натуры?

— Известна фраза, что «стиль — это человек». А мой поэтический учитель Владимир Соколов, один из лучших наших лириков XX века, говорил так: «Стиль у писателя появляется не тогда, когда он понимает, как должен писать, а когда он понимает, как писать не должен». Конечно, стиль — это отражение твоего «я», некое внутреннее состояние. Стиль можно и должно отточить, усовершенствовать, но он изначально уже есть в тебе. Или его нет. Папа Карло вырезал Буратино из говорящего полена. Из обычного, безмолвного, полена ничего не выйдет. Именно об этом я горько думаю, листая по необходимости томики иных лауреатов «Большой книги». Иронизм, метафорическое мышление, обостренное чувство слова были у меня с самого начала. С юности я писал и фельетоны, и пародии…

— Сюжеты у вас очень динамичные, следить за линиями повествования интересно.

— Я и сам люблю читать сюжетную литературу, которая тебя затягивает, и терпеть не могу скучные книги. Когда я стал писать, сразу решил для себя: мои книги должны быть занимательными. Занимательность — это вежливость писателя. Скукопись — это невежливо. Это неуважение читателей! Человек трудится, зарабатывает на жизнь, у него какие-то проблемы в семье, на работе, со здоровьем. Он покупает твою книгу, выбирая ее из сонма других корешков, улучает свободный часок и начинает читать… А ты вместо того, чтобы его увлечь, начинаешь нудить, петлять, грузить своими комплексами… Терпеть не могу зануд и в жизни, и в литературе.

— Вы как-то просчитываете, что сейчас будет актуально, какую книгу купят?

— Я всегда старался писать так, чтобы мои книги были интересны читателю. Тщательно продумывал сюжет, убирал длинноты. Но опять-таки это огранка уже существующего камня. Писатель рождается с даром рассказчика. Как актер рождается с даром перевоплощения, а дальше можно этот дар совершенствовать. Но если таланта у тебя нет изначально, на клеточном уровне, то все бесполезно. Хоть Станиславский с тобой будет каждый день работать — все равно ничего не выйдет. У меня, видимо, такой дар рассказчика был. Я еще в пионерлагерях рассказывал друзьям на ночь страшные истории с продолжением, травил всякие байки. И, конечно, я старался писать о том, что интересно мне самому. Как правило, попадал цель. Товарищи-завистники упрекали: «Опять ты все просчитал». Да ничего я не просчитывал! Я садился и писал о том, что волнует меня самого. Оказывалось — это же волнует и других. Я всегда говорю: «Писатель — это не тот, кто пишет, а тот, кого читают». Не нужно думать, как отнесется к книге начальство, как жена отреагирует на эротические сцены. Как она может отреагировать, сжимая половник в руке? Конечно, отрицательно. Но что за роман без эротических сцен?

— Говорят, что сейчас растет асексуальное поколение. Вы согласны с этим?

— Может быть… Есть какие-то циклы развития человеческого общества, мало изученные. Но я-то пишу для своего поколения. Хотя… А если поколение наших правнуков будет, наоборот, гиперсексуальным? Прочтут и скажут: ай да прадедушка, вон как зажигал! Давайте его переиздадим. Мой роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР» — лидер продаж уже 5 месяцев, тираж несколько раз допечатывали. Редкий по нынешним временам случай…

— Вы очень молодым попали в атмосферу ЦДЛ и в руководство писательской организации. Какое впечатление произвел на вас Союз писателей 80-х годов?

— Конечно, для меня, мальчика из простой рабочей семьи, из заводского общежития, жизнь писательской богемы была новым неведомым опытом. Я в нее погрузился не без удовольствия, но всегда понимал: это пена. Больше наблюдал со стороны. Хотя было довольно интересно.

— Сергей Владимирович Михалков назвал вас «последним советским писателем», это так?

— С Михалковым была такая история. Он всех поддерживал, всем помогал и написал письмо в Главпур с просьбой все-таки дать разрешение напечатать «Сто дней до приказа». Ему позвонили и говорят: «За кого вы просите, это же махровый антисоветчик!» «Да какой он антисоветчик, вы спятили, что ли? Он наш комсорг. Поляков вообще, может быть, последний советский писатель!» И оказался прав. Действительно, я принадлежу к последнему поколению, которое сформировалось как генерация «советских писателей».

— Вас сейчас не обижает такая формулировка?

— Нет, наоборот, в своих книгах я стараюсь честно изображать то время. Все мои романы семейного цикла: «Замыслил я побег», «Грибной царь», «Гипсовый трубач» и «Любовь в эпоху перемен» — содержат главы, где речь идет о советском периоде жизни героев. Понять то, что случилось с человеком после 1991 года, можно только узнав, что он делал до 1991 года. В новом романе «Веселая жизнь, или Секс в СССР» действие происходит осенью 1983 года, при Андропове. Мне та эпоха очень интересна. Я сейчас пишу цикл рассказов о советском детстве, попросту оболганном некоторыми моими коллегами по цеху.

— Что читает и перечитывает последний советский писатель и классик?

— Я параллельно читаю всегда несколько книг. Перечитываю кого-то из хороших поэтов. Недавно перечитал сборник Евгения Блажеевского, моего ровесника, который, к сожалению, рано умер. Прекрасный поэт! Читаю книгу по русскому расколу, дочитываю «Иисуса Христа» владыки Иллариона. Кстати, очень систематизирующая книга. Периодически читаю прозу XIX и XX века. Беру с полки, например, Боборыкина или Пантелеймона Романова. Люблю Катаева, который очень сильно повлиял на современную литературу. Вышло несколько работ о нем. Очень хороша книга Сергея Мнацаканяна «Великий Валюн — очевидец столетия», автор в юности знал своего героя и многих лиц из его окружения. Потом появился огромный том Вячеслава Огрызки, это скорее большая подборка, даже обзор архивных материалов, порой редчайших и удивительных. Наконец, вышла книга Сергея Шаргунова в серии ЖЗЛ. Такой интерес молодого автора к судьбе мастера отраден.

— А ЖЗЛовская книга о вас вам понравилась?

— Она собственно не обо мне, а о нашем времени и моем поколении. Многие вещи приходилось объяснять: ведь человек, которому меньше сорока, просто не поймет, почему из-за какой-то повести про армию возбудилось все Министерство обороны СССР. Автор Ольга Ярикова проделала колоссальную работу, пошла путем тщательной реконструкции эпохи, но за счет этого книга утяжелилась. Может быть, когда-нибудь при переиздании ее сократят… А сейчас в «ACT» выходит новая книга обо мне — доктора филологических наук, зав. кафедрой современной литературы филфака МГУ Михаила Голубкова. Это в известном смысле коллективный труд его семинара по современной российской литературе.

— Какой у вас круг общения? Остались ли друзья юности?

— Я в отношениях с людьми очень консервативен. Если человек какими-то поступками не огорчил меня, что бывало, то я с ним дружу всю жизнь. Общаюсь с теми, с кем мы когда-то ходили в литобъединение, с кем работали в «Московском литераторе» и в «Смене». У меня как раз новых друзей не так много. Я постоянен. И в семейной жизни тоже. Как женился в 1975 году, так и живу с одной женой Натальей. Для многих писателей это не характерно. Многоженство в нашей среде типичнее. Часто спрашивают, откуда же у меня столько эротических линий в прозе. Вы не поверите, друзья рассказывают… С дочерью Алиной я очень близок. Она сейчас известный блогер, и гораздо более радикальный, чем я. Внуки заканчивают школу, литературных наклонностей я у них пока не вижу. Может, и к лучшему…

— Активны ли вы в интернете, в соцсетях?

— У меня есть сайт, высказываюсь в фейсбуке, а в соцсетях я не сижу. И вообще считаю, что это дело очень опасное: колоссальный и порой бессмысленный расход времени и умственной энергии. У меня был один очень хороший сотрудник в «Литературной газете», он прекрасно писал. Потом на какое-то время от нас ушел в интернет-издание. А потом вернулся, но его как подменили. Слова в газету из него не выжмешь. Я сначала никак не мог понять, в чем дело. А потом совершенно случайно выяснил: он целыми днями сидит в интернете и ежеминутно на все реагирует в соцсетях, буквально выгорая. И он как журналист на этом закончился.

— Вам чего-то не хватает сейчас в жизни?

— Всегда чего-то не хватает. Мне справедливости не хватает — во всех сферах. Я остро реагирую на социальную несправедливость. Не понимаю, как можно учителям платить копейки, особенно провинциальным, а какой-то клавиатурный клерк в госкорпорации получает огромную зарплату. На Соловках почтальону платят 7 тыс. рублей, а вип-почтмейстер получил у нас годовой бонус 70 миллионов, это помимо зарплаты. Я не понимаю, как можно отметить очередной юбилей фанерной эстрадной звезды на уровне национального праздника, а Юрия Бондарева, писателя-фронтовика, забыть поздравить с 95-летием! И такой несправедливости у нас, к сожалению, очень много. В литературе мне тоже не хватает справедливости, я вижу, что абсолютно бездарные тексты обвешивают с ног до головы какими-то премиями, а достойная литература остается без внимания. Но время все расставит по своим местам, я в этом уверен. А я в меру отпущенных сил старался и стараюсь, чтобы это случилось пораньше…

Беседовала Маргарита Кобеляцкая

Журнал «Читаем вместе», № 11, 2019 г.

Гильгамеш в интернете

— В интервью в честь Вашего юбилея прежде всего хочется поговорить о Вас, о Вашем творческом пути. Вы человек универсальных дарований, которому подвластны все литературные жанры. Легко ли Вам было в ходе литературного становления переходить от поэзии к прозе, от прозы к публицистике и совмещать все это с научной работой (написанием диссертации) и редакторской деятельностью? Какое из занятий наиболее «Ваше», Вам по сердцу, чем более всего хотите заниматься в ближайшие годы?

— Вряд ли меня можно назвать человеком универсальных дарований, ведь есть другие образцы, удивительные. Например, журналист газеты «Правда» Егор Гайдар стал экономическим реформатором, а профессиональный комик Владимир Зеленский работает ныне президентом Украины… Мои же способности так или иначе сосредоточены в литературной сфере. Что же касается разнонаправленности, то замечу: все серьезные литераторы пробовали себя (часто успешно) в самых разных формах и жанрах. Пушкин, Гоголь, Тургенев, Лермонтов, Некрасов, Катаев сочиняли и стихи, и прозу, и публицистику, и пьесы, и научные статьи, в разные периоды жизни отдавая предпочтение разным жанрам. Противоречия тут никакого нет. Думаю, композитор, сочиняющий исключительно симфонии, выглядел бы странно. Вполне логично, что молодой поэт Юрий Поляков в 1981 году написал диссертацию о своем ровеснике поэте Георгии Суворове, погибшем при освобождении Эстонии. А редакторской работой занимались в той или иной степени почти все серьезные литераторы. Пушкин в 1830 году плотно редактировал «Литературную газету», хотя выволочки от Бенкендорфа получал бедняга Дельвиг, умерший от расстройства после очередного нагоняя. Не могу сказать, что и мое 16-летнее пребывание на посту главного редактора ЛГ было безоблачным. Переход от одного жанра к другому чаще всего диктуется спецификой темы и задачами, поставленными автором перед собой. Стихи и проза — это отложенное влияние на общество. Публицистика — своего рода «прямой массаж сердца». Думаю, в ближайшие годы, как и в предыдущие, я буду распределять свое усердие между прозой, драматургией и публицистикой.

— Ваши новые книги — в основном публицистика. Пишется ли параллельно художественная проза, или «лета клонят» к суровому гражданскому слогу? В интернете появилась информация, что Вы пишете сборник рассказов о советском детстве. Какие они будут по настроению? Перекликаются ли с Вашими «советскими» повестями, на которых лично я росла — «Работой над ошибками», «100 дней», «Апофегей», «ЧП районного масштаба» и пр.?

— Это ошибочное впечатление. Вероятно, вы следите за новинками русской прозы по коротким спискам «Букера», «Большой книги» или «Ясной поляны», где меня нет по известным причинам. Кстати, я в течение нескольких лет был «академиком» «Большой книги», воочию убедился в том, что это чистой воды лохотрон: на тебя жестко давят, чтобы ты отдал свой голос, скажем, Прилепину, а не Алексиевич, графоман Леонид Юзефович легко обходит выдающегося прозаика Александра Терехова. В общем, я со скандалом сложил с себя полномочия.

Напомню, что за последние десять лет у меня вышли в свет огромная «ироническая эпопея» «Гипсовый трубач», которую издатели выпускали частями, и два больших романа — «Любовь в эпоху перемен» и «Веселая жизнь, или Секс в СССР», последний вот уже полгода является лидером продаж, о чем вы тоже, вероятно, не подозреваете. В тот же период появились гораздо меньшие по объему сборники моей публицистики: «Левиафан и Либерафан», «Перелетная элита», «Желание быть русским», «Босх в помощь!», куда я включил мои статьи и интервью, выходившие в периодике. Так что никакого «побега» из прозы публицистику не наблюдается.

Я действительно пишу сборник рассказов о советском детстве. В известном смысле стилистически мои рассказы близки к ранним моим повестям, ведь стиль — это человек. Вы и сами можете в этом убедиться, прочитав два рассказа из этого цикла, опубликованные в ЛГ: «Пцыроха» и «Брачок». Пролегоменами к новой книге о детстве стали в известной степени главы «Гипсового трубача», посвященные жизни Кокотова в пионерском лагере. Но вампиров там в отличие от романа Иванова «Пищеблок» в помине нет. Мой жизненный и — не побоюсь этого слова — исторический опыт диктуют несколько иной взгляд на то время. Кроме того, мне очень не нравится, когда на советскую эпоху возводят напраслину, как та же Людмила Улицкая в своих «детских» сочинениях. Не надо все-таки личные и семейные комплексы объявлять архетипами русской жизни. Да и вообще, если пьеса называется «Русское варенье», это совсем не значит, что она про русских. Если в детстве у тебя были на лице обильные прыщи, и первая любовь по этой причине не задалась, советская власть и КПСС тут ни при чем.

— Несколько лет назад Вы говорили, что готовите новую редакцию знаменитой повести «100 дней до приказа», куда войдут не пропущенные в свое время советской цензурой страницы и Ваша армейская переписка с любимой. Эта книга вышла? Какую бы сейчас Вы написали повесть об армии? Не было мысли затронуть тенденцию «откупать» или иначе «освобождать» сыновей от армии, активно проявляемую родителями?

— Да, я собирался опубликовать первый, запрещенный военной цензурой, вариант «Ста дней», написанный в 1980 году, но когда разобрал архив и обратился к рукописи, то обнаружил, что она действительно нуждалась в доработке, и рекомендации редакторов носили в основном литературный, а не идеологический характер. От редакции к редакции вещь в самом деле становилась лучше, и то, что я убрал из текста казарменный мат, пошло ей на пользу. В конце концов, я отказался от идеи публикации первого варианта. Тем более что «Сто дней» были напечатаны в 1987 году в журнале «Юность» у Андрея Дементьева не потому, что я «доработал» текст и убрал «острые места» (они-то как раз остались), а потому что Горбачев, боясь военного переворота, воспользовался приземлением немца Руста на Красной площади (очень странная история!) и снял всю военную верхушку, включая руководителя военной цензуры. Этим-то в свою очередь и воспользовался Дементьев, поставив непроходную повесть в ноябрьский номер.

То же самое по сути произошло и с «Письмами из казармы». Я служил в Олимпийской деревне под Западным Берлином и действительно написал моей жене Наталии более 100 писем. Все они были заботливо сохранены. Но когда я стал готовить их к печати, то понял: для широкого читателя за исключением отдельных мест наша семейная переписка интереса не представляет. А поскольку манией величия я пока, слава богу, не страдаю и не расцениваю каждую свою почеркушку как бесценный артефакт, то благоразумно отказался от идеи публикации. Около десятка писем для наглядности я опубликовал в эссе «Как я был колебателем основ», которое вошло в мой новый сборник эссеистики «Селфи с музой». Эта книга скоро выйдет в издательстве еженедельника «Аргументы недели». Там, кстати, недавно вышел мой публицистический сборник «Быть русским в России». Кого волнует судьба русского народа, рекомендую прочесть. Если же не волнует — лучше не читать.

А проблемы современной армии находят отражение в моей прозе, драматургии, публицистике. К тому же, я много лет являюсь членом Общественного совета при Министре Обороны РФ. Однако живого опыта современной армейской жизни у меня нет, а без этого писать прозу об армии так же невозможно, как сочинить книгу о городе Курске, где был проездом и успел лишь выпить пива на вокзале.

— Еще одна Ваша яркая повесть 90-х — «Ворошиловский стрелок». Его сюжетная и нравственная коллизия активно обсуждалась в обществе. Если бы Вы сегодня обратились к этой теме, то решили бы ее так же, или что-то переосмыслено за прошедшие годы?

— Коллега, мне чужие лавры не нужны. Эта легендарная лента снята была покойным Станиславом Сергеевичем Говорухиным по мотивам повести отличного писателя-детективиста Виктора Пронина «Женщина по средам». Сценарий писали Говорухин, Бородянский и ваш покорный слуга, который прорабатывал диалоги. Действительно, название «Ворошиловский стрелок» предложил режиссеру я — и он предложение после сомнений принял. Да, в самом деле, либеральная критика поначалу обругала наш фильм, заявив, что Говорухин и Ульянов «зовут Русь к топору!» Интересно, что те же самые критики тогда же в 1990-е годы восхищались голливудскими боевиками, в которых оскорбленный «„тихий“ американец», купив кольт невозможного калибра, мстил своим обидчикам, укладывая трупы штабелями. «Вот, — восклицали они, — у американцев есть чувство собственного достоинства, поэтому они лучшие в мире, а мы рабы государства!» Но стоило «рабу-фронтовику» взять в руки винтовку, чтобы отомстить за поруганную внучку (а в основе фильма — реальная судебная история), они завопили: «Караул! Убивают!» Впрочем, двойные стандарты наших либералов общеизвестны. Я же думаю, власть не должна доводить граждан до такого состояния, когда они берутся за оружие, чтобы восстановить попранную справедливость, а ее — справедливости — у нас в Отечестве становится все меньше — в отличие от нефти и газа…

— Пословица гласит: «Когда говорят музы, пушки молчат» — но так ли это на деле? Это вопрос о месте писателя, человека искусства в целом в обществе — каким Вы его видите и каков Ваш идеал?

— Я думаю, писатель силен прежде всего своей искренностью и умением нащупать болевые точки современной жизни, конечно, при наличии вербального таланта. Увы, в последние десятилетия наплодилось множество авторов, во-первых, плохо владеющих русским языком, а во-вторых, считающих лукавство и уклончивость литературными достоинствами. Они ошибаются: неискренность — профессиональная черта дипломатов, а не писателей. И хотя власти предержащие ныне почти не прислушиваются к мнению писателей, наш долг — говорить правду и читателям, и сильным мира сего. Да, за это не получишь нынче премию «Большая книга», но ведь и Льву Толстому не дали ни Нобелевскую премию, да и премии «Ясная поляна» у него тоже не было.

— Есть ли у писателя сегодня реальная возможность влиять на события в стране? А у Союза писателей, утратившего свою прежнюю власть и материальные возможности? Как «музам» заставить замолчать пушки?

— Союз писателей ныне утратил свои былые позиции по двум причинам. Прежде всего, это была продуманная акция политтехнологов, направленная на ослабление влияния слова на умы: слишком большую роль литераторы сыграли в разрушении советского государства. Лукавые преемники это обстоятельство учли. Помните знаменитую эпиграмму времен «оттепели»:

Нам, товарищи, нужны

Подобрее Щедрины.

И такие Гоголи,

Чтобы нас не трогали…

Далее. Случайно или целенаправленно во главе всех частей распавшегося Союза писателей оказались или ничтожные литературные персоны, или талантливые литераторы, но лишенные воли и принципов. В результате, влияние писательского сообщества на российский социум сегодня можно определить названием одного странного романа «Около нуля». Новый лидер Союза писателей России Николай Иванов предпринимает отчаянные усилия, чтобы реанимировать некогда мощную организацию. Хочется пожелать ему удачи, терпения и здоровья… А музы, по-моему, никогда не заставляли пушки замолчать. Напротив, музы в случае войны меняли свои кифары на боевые трубы. Бороться за мир — это благородное дело, а вот быть пацифистом во время войны — это примерно то же самое, как объявить себя непротивленцем, когда на твоих глазах хулиганы убивают прохожего.

— В качестве доверенного лица Президента России что лично Вы или Ваши коллеги могут сделать для культуры, искусства, писательского цеха? Недавно Вы говорили в интервью, что Вас потрясла ситуация с Татьяной Дорониной — но можете ли Вы, скажем, вмешаться в нее или в какие-то иные шокирующие общественные ситуации?

— Я был трижды доверенным лицом Владимира Путина, 13 лет входил в состав президентского Совета по культуре. К сожалению, почти все мои инициативы так ничем и не закончились. Да, президент поддержал мое предложение возродить эталонное издательство «Художественная литература», но исполнители нашли туда такого директора, что я даже пожалел о своей инициативе. Я много раз призывал вернуть «Роспечать», развалившую книжное и литературное дело в стране, в лоно Министерства культуры. Со мной все соглашались, но писатели до сих пор остаются в ведении Министерства цифрового развития. Не странно ли?

Другой пример. Я и мои товарищи неоднократно призывали прекратить погром эталонного русского театра. Речь прежде всего о МХАТе имени Горького, которым 30 лет руководила Татьяна Доронина, макиавеллиевским манером удаленная из театра год назад. Внедрение туда в качестве худрука куратора «Золотой маски» Эдуарда Боякова примерно то же самое, как назначение пиромана начальником противопожарной охраны. Уже сняты из репертуара больше десятка любимых зрителями спектаклей, в том числе и мои комедии «Особняк на Рублевке» и «Как боги…», а взамен в храме Мельпомены читают лекцию о том, как правильно распределить домашний мусор в четыре контейнера! Актерам, возмутившимся такой странной переориентацией русского реалистического театра, не дают играть в спектаклях. И это не бред, а реальность. Но президент Путин, а Доронина после награждения в Кремле час рассказывала ему о катастрофе, последствия которой для русского театра еще просто не осознаны, взял качаловскую паузу и держит. Мне, как трижды доверенному лицу, это горько и обидно… Я-то всегда считал и продолжаю считать, что Путин в нашей стране не только гарант Конституции, но и гарант здравого смысла…

— Вы пишете книги, пьесы и киносценарии — как Вы считаете, какое направление больше востребовано народом? Многим кажется, что зрелищные искусства, кино и театр, вытесняют книгу — это так? Уж не говоря об интернете, который формирует особое, «клиповое» мышление, создает привычку к коротким текстам, быстро усваиваемой информации, неглубокой подаче…