Засекреченное будущее

1. Какое произведение вы считаете своим magnum opus?

— Я полагаю, это «Гипсовый трубач», но читатели, по моим наблюдениям, считают таковым «Козленка в молоке». Количество переизданий (около тридцати), инсценировки, экранизация и частота цитирования говорят в пользу «Козленка».

2. Есть ли какие-то особенные писательские планы, которые еще не успели реализоваться?

— Есть: книга о Николае Лескове и сборник рассказов о советском детстве.

3. Как вы относитесь к экранизациям своих произведений? Обижает ли вас, когда режиссер позволяет себе слишком много вольностей?

— На режиссеров не обижаюсь, режиссер в запуске — это стихия, а на стихийные бедствия обижаться бесполезно. Автор от экранизации выигрывает в любом случае. Если удалась, зритель думает: надо почитать, вдруг первоисточник еще лучше фильма. Если не удалась, зритель думает: первоисточник-то уж точно лучше, чем кино. И идет в магазин.

4. Какая, на ваш взгляд, самая удачная экранизация в истории кинематографа?

— «Собачье сердце» Булгакова — Бортко.

5. Кого из ваших героев вы считаете наиболее удачным?

— Если в смысле художественности, то, наверное, это Башмаков из романа «Замыслил я побег…» и Витек Акашин из «Козленка».

6. Вы пишете пьесы, художественную и документальную прозу, стихи. Какая форма вам ближе?

— Близки все формы, которыми я владею. Дело в том, что род и жанр произведения определяются материалом и внутренней задачей автора. Сюжет пьесы редко можно развить, скажем, в роман и наоборот. Понимаете, даме в бальном платье вы вряд ли предложите станцевать «канкан».

7. Как вы оцениваете состояние современной российской поэзии?

— В конце 1990-х я предложил издательству «Олма-Пресс» проект антологии русской поэзии XX века, составленной объективно, без политических и эстетических пристрастий — по образцу знаменитой антологии Ежова и Шамурина 1920-х. И читатель увидел совершенно иную, отличающуюся от привычной, картину отечественного Парнаса. С тех пор сборник выдержал несколько изданий. По недоразумению его называют «антологией Кострова и Красникова». Хотя они всего-навсего были приглашены мной для работы над разделами сборника, а потом каким-то странным образом были названы в выходных данных «составителями», а я — автор и организатор проекта — оказался всего лишь «членом редколлегии». Так бывает…

Хороших, тонких поэтов сейчас немало, но они прозябают в тени небольшой группы стихотворцев, не столь талантливых, сколь продвинутых в пиар-технологиях. Если ACT предложит мне составить антологию русской поэзии конца XX — начала XXI веков, я уверен: читатели благодарно удивятся богатой поэтической реальности современной России.

8. Кого бы вы выделили из современной российской прозы?

— Пожалуй, Владислава Артемьева. «Букер», «Большая книга», «Ясная Поляна» — это, честное слово, какая-то скукопись и нехудожественная самодеятельность.

9. Какую книгу вы бы порекомендовали прочесть каждому?

— Басни Крылова в полном объеме. Очень поучительно.

10. Чем бы вы занимались, если бы в мире не существовало литературы?

— Стал бы изобретателем изящной словесности.

Вопросы задала Мария Андрюшина

Сайт ACT, ноябрь 2019 г.

«Можно жертвовать собой ради Отечества, а можно Отечеством ради себя…»

— Юрий Михайлович, Вы — известный писатель, драматург, до недавнего времени — главный редактор «Литературной Газеты». Вот, пожалуй, три темы, которые хотелось бы сегодня обсудить с Вами. Вы как-то сказали, что после 1991 г. в России образовалась «двухобщинная литература». Поясните, пожалуйста, читателю, что это значит и каким образом «двухобщинность» влияет на литературный процесс.

— Тема щекотливая. Проще всего объявить, что наша литература разделилась по национальному признаку: русские и нерусские, чаще, евреи. Но все гораздо сложнее. Представителей переходных и гибридных форм, а также профессиональных перебежчиков туда, где сейчас лучше, я опускаю. Первая община, назовем ее по старинке «почвеннической», многочисленная, но малозаметная в информационном пространстве. Она продолжает считать литературное дело частью общенародной жизни, готова служить разумному государству и нести ответственность за сказанное и написанное слово. В этой общине есть свои «фракции». Одни пренебрегают советским опытом, как чуждым, делая исключение для гигантов, вроде Шолохова, Леонова, Твардовского… Другие, напротив, считают, что именно под «серпом и молотом» родная словесность достигла горних высот. Я убежден: писатель, не испытывающий зависимости от самочувствия своего народа, страны, не связывающий с ними свою человеческую, а также творческую судьбу, это не писатель в нашем, русском понимании слова. Это представитель какого-то иного вида филологической деятельности. Тот, кто не знает этой болезненной связи с почвой, даже «присухи», и тем не менее посвятил себя словесному творчеству, отличается от настоящего писателя, примерно так же, как кик-боксер от купца Калашникова.

Вторая община, назовем ее «интертекстуальной», не такая уж и многочисленная — особенно в провинции. Сложив «длинные списки» «Букера», «Большой книги», «Национального бестселлера» и «Носа», добавив сотню сетевых самописцев, вы получите почти полный состав общины отечественных «интертекстуалов». Зато они почти монопольно владеют информационным пространством и премиальным тотализатором. Авторы, принадлежащие к этой общине, а среди них есть и талантливые, воспринимают творчество как сугубо личное дело: что-то среднее между мелким семейным бизнесом и альковными изысками, о чем охотно болтают в Сети. Им тоже дорого наше Отечество, но не земное, реальное, а вербальное, так сказать, русская «словосфера». Они Пушкину за талант прощают даже «Клеветников России». В них есть что-то от пассажиров круизного лайнера, даже не подозревающих, что есть еще и кочегарка с чумазыми матросами. Да и куда идет судно, им тоже, в сущности, безразлично, главное — при крушении не утонуть вместе с этим гигантским корытом.

Если говорить об идеологии «интертекстуалов», то они чаще всего «подзападники». В отличие от «западников», искренне чающих объевропить российскую цивилизацию, и в отличие от «прозападников», желающих видеть РФ почетным членом НАТО, «подзападники» попросту хотят, чтобы Россия легла под Запад. Я немного огрубляю и спрямляю, но важна суть. Любя русскую «словосферу», «интертекстуалы» относятся к земной жизни Отечества свысока. Так, возвращение Крыма стало для них досадным пятном на репутации русской словесности. Теперь приходится отвечать перед мировым сообществом не только за смерть Михоэлса под колесами грузовика и за травлю Пастернака, но еще и за «вежливых людей».

— Помимо того, что литература наша разделена, разбита на два враждующих лагеря, создаётся впечатление, что её поразил какой-то вирус непрофессионализма. Во всяком случае, при чтении премиальных книг поражаешься отсутствию чувства слова, внутренней логики текста, косноязычию, невежеству. Почему так происходит? Зачем надо издавать такие тексты? Пусть это проекты, пусть издатель продал тираж: и сделал хороший гешефт. Но почему всё то же самое нельзя устроить с качественным материалом? Издатель просто не утруждает себя поиском или выбирает для проектов хороших знакомых, или не хочет связываться с людьми талантливыми, поскольку талант своенравен и независим, или есть иные причины?

— В целом Вы сами ответили на свой вопрос. Но и тут все сложнее. Сочинения советских писателей, даже при отсутствии ощутимого таланта, не опускались ниже определенной планки. Если уж совсем беда, а книга нужна, скажем, по тематическим соображениям, в дело вступал опытный редактор-переписчик. Я помню, как учили и школили наше поколение! Профессиональный уровень писателей, в самом деле, обрушился в начале 1990-х. Главных причины две. Первая — постмодернизм с его принципом «нон-селекции», что на русский язык переводится: «как получится, так и выйдет». Художественность объявили понятием относительным, а слово «талант» вообще выпало из лексиконов критиков. Но втора, главная, причина в другом. Писателей, обладавших большим влиянием на общество и в своем большинстве не принявших разгрома страны, решили потеснить из информационного пространства. Так появились, если пользоваться моей терминологией, ПИПы (персонифицированные издательские проекты), к литературе они отношения не имели, так как давали скорее не тексты, текстообразные наполнители для торговли обложками, да и представляли собой ПИПы чаще всего целые литературные бригады.

Кроме того, были созданы различные премии («Букер», «Нацбестселлер», «Большая книга», «Ясная Поляна» и др.), которые вылавливали из потока графомании и раскручивали авторов, как правило, еще не научившихся писать, но зато демонстрировавших предубеждения против «совка» и русских. С помощью этих быстро забывающихся имен и вытеснили из общественного сознания настоящих писателей, которые теперь существуют на периферии. А из раскрученных лауреатов, заметьте, почти никто не позволяет себе серьезных гражданских высказываний. Тот же Водолазкин боязлив, как глаз верблюда.

Мне рассказали любопытный эпизод. Покойный Владимир Маканин где-то в 1991 году резко сказал о том, куда либералы ведут страну. Ему объяснили: еще одна такая выходка, и прекратятся переводы, поездки за рубеж, лекционные турне, премии… Больше я не слышал от него ни одного высказывания на общественно-политические темы. В ответ на острые вопросы он лишь мудро улыбался, и нес какую-то общечеловеческую невнятицу. Что ж, тоже позиция…

— Сегодня много пишут о том, что почти треть граждан нашей страны вообще не читает книг. Был такой плакат 1925 года: «Если книг читать не будешь — скоро грамоту забудешь». На плакате румяная крестьянка в цветастом платке с увлечением читает Джона Рида. То есть в советское время шла пропаганда чтения. Можно ли, используя современные методы, возвратить моду на чтение сегодня, сделать так, чтобы читать вновь стало comme il faut?

— Сегодня гражданин России читает в среднем 4 книги в год. Средний тираж книги сегодня 2 тысячи экземпляров. Книжные магазины закрываются, я иногда приезжаю на премьеру моей пьесы в какой-нибудь город и спрашиваю: «А где тут у вас книжный магазин?», чтобы посмотреть, какие мои книги есть в наличие, как выложены. Кстати, либеральная история России Акунина всегда на самом видном месте. А патриотическая история нашего Отечества Шамбарова или отсутствует, или засунута в дальний угол. И так от Смоленска до Владивостока. Случайно ли? И я уже не раз сталкивался с ситуацией, когда театр в городе есть, а книжной лавки нет. Мы перестали быть серьезно читающим народом. А ведь навык населения к серьезному чтению — это такое же природное богатство, как нефть и газ. Какие технологические прорывы могут быть с не читающим населением? Кстати, я иногда бываю в Китае, меня там переводят. У них книжный бум. Есть еще один аспект проблемы. Писатель Оруэлл, занимавшийся технологиями манипуляции сознанием, писал, что человек, чей лексикон сведен к тысяче слов, становится полностью управляемым. Судя по скудости языка молодых авторов, мы к этому идем. Недавно, выступая в Думе по этой теме, я призвал объявить задачу возвращения навыков массового и серьезного чтения национальным проектом. Может, услышат. Давно пора. Впрочем, у Кремля слух тонкий, но избирательный.

— Почти пять лет назад в стране прошёл так называемый Год Литературы. Писатели возлагали на него не совсем ясные надежды. В результате все встречи и выступления, состоявшиеся в тот памятный год, ни к чему не привели. Как Вы думаете, почему до сих пор идея президента создать постоянно действующее Российское литературное общество, объединяющее профессиональных литераторов, не нашла воплощения? И не мертворождённая ли это идея? Возможно и нужно ли в принципе такое общество в современной России — то есть в России, где нет официальной идеологии, зато есть чиновники, по мнению которых, русские сказки учат неправильному отношению к деньгам, а посему должны быть переиначены?

— Странный он был, этот год литературы. На открытии в МХТ имени Чехова не прозвучало ни одного имени писателей, сочиняющих на языках народов РФ. Впрочем, Рубцова тоже забыли. Недавно в Уфе отмечали юбилей Мустая Карима, и советник президента по культуре Владимир Толстой посетовал, что не смог купить сборник этого замечательного башкирского писателя, чтобы почитать в дороге. «А Расула Гамзатова вы тоже не купите!» — подхватили сидевшие в зале потомки знаменитого дагестанца. Да, литература у нас окончательно отделена от государства, а то, что творит в книжно-журнальном секторе «Роспечать», вообще идет вразрез с государственными интересами. Кстати, начались эти странности, когда лет 13–15 назад писателей, толстые журналы и книжное дело забрали из Министерства культуры и передали в Министерство связи, теперь цифрового развития. А ведь литература — базовый вид искусства, определяющий во многом весь вектор культуры. Мы многократно обращались к Президенту с просьбой вернуть нас в лоно Минкультуры, в том числе и на памятном Литературном собрании. Бесполезно.

Кстати, странное было мероприятие: в зале сидели писатели, в том числе очень известные, а в президиуме В. В. Путин, потомки и вдова наших классиков — Толстого, Достоевского, Солженицына… Интересно, если Президент захочет встретиться с цветом нашего офицерства, в президиуме будут сидеть потомки Кутузова, внуки Жукова и Баграмяна?

Возможно ли российское литературное общество под эгидой государства? Почему бы и нет. Напомню, в Союз писателей СССР, созданный в 1934 году, вошло полтысячи человек, а в многочисленных литературных организациях тогда состояли тысячи и тысячи. Тогда же, в Год литературы, нам был обещан фонд поддержки отечественной литературы. Ждем. Несколько раз спрашивали о судьбе этого проекта у Владимира Толстого, но внятного ответа не получили. Думаю, разумнее надеяться на собственные силы. Та энергия, с которой взялся за дело новый председатель Союза писателей России Н. Иванов, внушает оптимизм.

— Юрий Михайлович, 2019 год был объявлен в нашей стране Годом Театра. Для Вас это, разумеется, так же близко и важно, как и Год Литературы. Тем более что с 1 по 13 ноября в Москве в рамках проекта Министерства культуры проходит Театральный фестиваль «Смотрины» по Вашим пьесам. Кстати, стартовал фестиваль в Год Литературы, то есть в 2015 г. Тогда либеральная общественность встретила «Смотрины» в штыки. «Новая Газета» настаивала, что билеты на фестиваль просто «распространили». Что это? Профессиональная ревность, зависть к успеху или мелкое вредительство, сведение счётов? Ведь «Смотрины» — это своего рода оппозиция «Золотой маске». При этом Ваш «Козлёнок в молоке», например, был сыгран за семнадцать лет 563 раза. А многие ли спектакли, удостоенные «Золотой маски», могут похвастаться тем же результатом, тем же зрительским интересом?

— Вы, наверное, удивитесь, узнав, что в оргкомитете Года театра не оказалось ни одного драматурга. Все театральные профессии там представлены, даже, по-моему, монтировщики сцены, а тех, кто создает литературную основу спектакля, нет как нет. Драматургов, на основе творчества которых можно создать театр, нынче нет. Ничего сопоставимого с Островским, Чеховым, Горьким, Андреевым, Булгаковым, Вампиловым, Розовым… «Современная драма», которой я не без иронии дал условное название «братья Дурненковы»? Но это же несерьезно, ей-богу! Их пьесы, увенчанные всевозможными премиями, в репертуаре не держатся, а если их показывают, то в крошечных залах. Конечно, им и их теоретикам обидно, что вдруг объявился автор, собирающий полуторатысячные залы, чьи пьесы идут годами, а то и десятилетиями, как «Контрольный выстрел» в МХАТ им. Горького. Кстати, обозреватели «Новой газеты» тогда, в 2015-м, были ошарашены, увидав на моих спектаклях полные залы. Да еще у входа лишние билетики спрашивали. Они же не ходят на спектакли своих оппонентов, а я на их спектакли хожу иногда — из профессионального интереса. Кстати, «Смотрины-2019» будут закрываться в театре Сатиры моей комедией «Хомо эректус», поставленной Андреем Житинкиным в 2005 году. А сыграют ее в 383-й раз. Ну, разве можно такое простить!

— С театром дела обстоят ненамного лучше, чем с литературой. Во-первых, на сцене то и дело откровенно насилуют классику. А во-вторых, интересная и остросоциальная современная пьеса в театре почти не встречается. Любое обновление театра, любая модернизация, как правило, связаны с какими-то сексуальными экспериментами, что вызывает откровенное недоумение. Но опять же: почему так? Неужели ни на что другое ни у драматургов, ни у режиссёров не хватает фантазии? Вы говорили, что хороших современных пьес не пишут, потому что их не ставят, а не ставят, потому что не пишут. Как разорвать этот замкнутый круг и выйти из него?

— Хорошую пьесу сочинить очень трудно, тут требуется, помимо таланта, высокий профессионализм, которого как раз у новодрамовцев за редким исключением просто нет. У меня был такой случай. Покойный Шалевич без моего ведома поручил инсценировку «Козленка в молоке» для театра имени Рубена Симонова, ныне поглощенного вахтанговцами, одной золотомасочной драматургессе. То, что она сделала, оказалось просто беспомощно. Непрофессионально. Пришлось все переписывать. Но парадокс в том, что именно хорошая, профессиональная драматургия и не допускается в театры этими крепко «взявшимися за руки друзьями». А то, что достойные авторы есть, мы убедились, проведя вместе с Национальной ассоциацией драматургов и ООО «Театральный агент» конкурс на лучшую современную пьесу «Автора — на сцену!» Есть очень хорошие работы. Десять лучших пьес получили по полмиллиона рублей на постановку. Для Москвы это немного, но для Борисоглебска вполне реальные деньги. Я заметил, что золотомасочную сплотку, как выразился бы Солженицын, больше всего злит и пугает острая, социально значимая драматургия, сочная по языку. А вот оголиться или справить нужду на сцене — это пожалуйста. Слава богу, материться со сцены запретили. Но настоящая русская современная драматургия — это кошмарный сон «братьев Дурненковых». Я их понимаю и сочувствую. Представляете, в хор простуженных кастратов приходит Шаляпин?..

— Главной премьерой сезона театра «Содружество актёров Таганки» обещает стать спектакль «Прямая линия» в постановке Николая Губенко. Режиссёр определил жанр пьесы как «драматургический коллаж:». Среди соавторов пьесы Николай Николаевич называет Горького, Шукшина, Завикторина и Вас. Расскажите, пожалуйста, что это за удивительная пьеса?

— Насколько мне известно, эта пьеса сочинена самим Николаем Губенко, она остросоциальна, даже публицистична, в ней использована телехроника. Среди других публицистов там использованы и фрагменты из моих статей и эссе. В частности, из сборника «Желание быть русским» и «Перелетная элита». Николай Николаевич давно с интересом следит за моей публицистикой, и я рад, что она ему пригодилась в работе. С нетерпением жду премьеры, но главное — желаю Николаю Николаевичу нерушимого здоровья!

— И, конечно, невозможно обойти вниманием МХАТ имени Горького. Вы сотрудничали с театром Татьяны Васильевны Дорониной на протяжении двадцати лет. «Контрольный выстрел», «Грибной царь», «Золото партии», «Халам-Бунду» идут во МХАТе с аншлагом. Как вдруг неожиданно для всех Эдуард Бояков становится художественным руководителем, а Татьяна Доронина — президентом театра. Как складываются Ваши отношения с новым руководством? Будут ли Ваши пьесы и дальше идти на сцене МХАТа?

— Я считаю, с Татьяной Васильевной поступили чудовищно несправедливо. Случилось это вскоре после ее 85-летия и 120-летия МХАТа, на котором я был, и горд тем, что Доронина назвала постановки моих пьес в числе других удач возглавляемого ею знаменитого театра. Впрочем, некоторые предвестники надвигающегося катаклизма можно было уловить заранее. Например, ей вместо давно заслуженного Ордена за заслуги перед Отечеством первой степени вдруг решили дать Орден Александра Невского. Почему? С какой стати? Все ее сверстники, даже люди помоложе, и поменьше сделавшие в искусстве, давно уже полные кавалеры, тот же, извините, Геннадий Хазанов, не говоря уже о Галине Волчек. Я резко выступил на заседании по наградам Минкультуры, на Совете по культуре при Президенте (вскоре меня оттуда попросили) Мое недоумение было поддержано многими другими — и недоразумение исправили. Далее. Перед представлением, посвященным 120-летию, я невольно стал свидетелем такого жесткого разговора между Дорониной и министром культуры Мединским, что дальнейшие события вызвали у меня возмущение, но не удивление.

Возможно, МХАТ имени Горького и нуждался в каких-то изменениях, как нуждается любой, даже самый успешный театр. Но почему-то лишь с Дорониной поступили так, что она слегла. Неужели не понятно, что это удар и по власти? У актрисы миллионы поклонников, и все они оскорблены. А те, кто называл доронинский МХАТ малопосещаемым, просто там не были. Я лично видел переаншлаги на «Мастере и Маргарите», «Пигмалионе», «Вассе Железновой», «Отцах и детях». Да и мои спектакли «Контрольный выстрел» (в постановке покойного Станислава Говорухина), «Как боги…», «Особняк на Рублевке» публика тоже посещала охотно.

Теперь о старомодности. Во-первых, я считаю: чтобы быть современным надо быть немного старомодным. Во-вторых, смотря с чем сравнивать. Если с нафталиновыми новаторами, донашивающими истлевшие кальсоны Мейерхольда, то извините. Речь идет о принципиально традиционном, я бы сказал, эталонном, базовом театре, необходимом любой национальной культуре, иначе теряется сам смысл новизны и утрачивается вектор новаторства. Разрушить базовый театр легко, а вот воссоздать, одумавшись, практически невозможно… И куда потом школьников да студентов водить? Туда, где Гамлет — биоробот, а Офелия — анонимная алкоголичка? Где Катерина бросилась с кручи из-за того, что Кабаниха запретила ей менять пол? Ну-ну… Не уверен, что Эдуард Бояков осознает уникальность театра, оказавшегося в его руках. Он из тех, кто умеет только ломать построенное другими, полагаю, будто это и есть творчество…

Да, вроде бы, Доронина стала «президентом МХАТ», но ее контакты с театром на сегодняшний день прерваны. Очень жаль! Надеюсь, эта органическая связь будет восстановлена в результате тактичности одних и мудрости других. Но куда больше я надеюсь на вмешательство спохватившегося Кремля. Возможно, тщетно… Я сам некоторое время назад после шестнадцати лет работы оставил пост главного редактора «Литературной газеты», поэтому чувства Татьяны Васильевны, отдавшей театру тридцать лет, практически создавшей его на обломках расколотой труппы, мне вдвойне понятны.

Какова будет судьба моих пьес на этой сцене? Не знаю. Ясного ответа пока не получил. Но, думаю, их просто не будет в репертуаре. Эти люди, Бояков и Прилепин, даже не подозревают, что такое творческое состязание. Тем не мне, я пока в диалоге с Бояковым, 1 ноября, как и в 2015 году, мой авторский фестиваль «Смотрины» откроется на сцене МХАТ имени Горького спектаклем «36 часов из жизни одинокого мужчины» — новой версией инсценировки моего романа «Грибной царь». Четыре года назад фестиваль открывался мелодрамой «Как боги…» в постановке Дорониной. А приезжие театры будут играть спектакли по моим пьесам в театральном центре «Вишневый сад», что на Сухаревке.

— Что касается «Литературной Газеты». Два года назад Вы перестали быть её главным редактором. Почему так случилось? И почему Ваше кресло занял именно Максим Адольфович Замшев?

— Я проработал главным редактором ЛГ шестнадцать лет. Немалый срок, если учесть, что современный главред не только отвечает за контент, но и за бюджет. А я все-таки писатель, и просыпаться ежедневно с мыслью, на какие шиши будем выпускать следующий номер, согласитесь, не очень приятно. Кроме того, я же не владелец газеты, а всего-навсего наемный редактор, и те, кто контролируют ЛГ, подустали, честно говоря, от моей «боевитости», ведь каждый острый материал, особенно по русской теме, это звонки сверху с недоумением, когда же «этот ваш Поляков» наконец уймется? Я решил не дожидаться, когда меня уймут, тем более что давно «замыслил побег» на вольные хлеба. Почему преемником стал Замшев? Так сложилось… Честно говоря, я думал, Замшев вырастет в коммерческого директора ЛГ, что ему по складу, мне кажется, ближе. Он человек из меняльной лавки. Но те, кто принимал кадровые решения, подумали, что для изменения курса газеты он фигура как раз подходящая. Я, кстати, не возражал, так как два года назад его, так сказать, морально-политический облик казался совсем другим — он был воинствующим консерватором на словах. Есть люди, которые подбирают убеждения под цвет рубашки.

— Почти сразу после Вашего ухода газета стала меняться. Окончательно это подтвердилось после того, как целый номер в конце 2018 г. был посвящен юбилею Солженицына. Ни один классик не удостаивался такой чести! Что это? Либеральный реванш в отдельно взятом издании? Или смену курса «Литературки» следует понимать шире?

— То, что в информационном пространстве и культуре мы имеем тихий либеральный реванш, для меня очевидно. Можно жертвовать собой ради Отечества, а можно Отечеством ради себя. Так и выходит. И апофеоз Солженицына на страницах ЛГ вполне объясним. Во-первых, целевой восхваляющий номер был щедро оплачен, так как на столетие автора «Архипелага» были казной выделены немалые деньги. Даром у нас только Господа славят. Во-вторых, в тот период, когда я руководил ЛГ, мы были одной из немногих газет (включая «Советскую Россию»), которые писали об этом авторе без захлеба. Все кончилось грандиозным скандалом 2014 года, когда за четыре года начали лихорадочно готовиться к 100-летию Солженицына, хотя до этого предстояли юбилеи Симонова, Горького, Тургенева, но про этих писателей никто ни гу-гу. Я возмутился, заодно напомнив компатриотам, что позволял себе говорить об СССР Александр Исаевич, обитая в США. А до кучи я еще выступил против включения «Архипелага», книги значительной, но крайне субъективной, в школьную программу. Что тут началось! Возглавили проработку «ужасного Полякова» вдова писателя и «Российская газета». Интересно, что посетители сайта этого издания поддержали как раз меня, а не Наталью Дмитриевну. Но кто же обращает внимание на такие мелочи? Я, конечно, нажил себе влиятельных врагов, но власть вдруг вспомнила и о других юбилярах, выпустила постановления, а кирпич «Архипелага» все-таки не повесили на шею нашим бедным школьникам. Более того, подозреваю, что вернули памятник Горькому возле Белорусского вокзала и поставили памятник Тургеневу на Остоженке в том числе и для того, чтобы уравновесить кумир Солженицына, воздвигнутый на бывшей Коммунистической улице. Иногда поскандалить очень полезно… для культуры.

Беседовала Светлана Замлелова

Газета «Советская Россия», ноябрь 2019 г.

Панельная элита

Является ли нетрадиционная сексуальная ориентация среди высших чиновников данью западной моде или насущной потребностью пресыщенных жизнью и деньгами слуг народа? Почему эта публика называет пенсии граждан словом «продукт»? Наконец, кто был духовным отцом загадочных писателей Виктора Пелевина и Владимира Сорокина? Обо всем этом разговор главного редактора «Аргументов недели» Андрея Угланова с одним из самых известных и тиражных российский писателей Юрием Поляковым.

— Юрий Михайлович, иной раз примерещится, что силовики и охранители закона неосознанно разжигают конфликт между властью и обществом. Ополчили против себя журналистов, когда летом арестовали Ивана Голунова. Ополчили против себя студентов, когда был арестован Егор Жуков, студент Высшей школы экономики. Дали условно год лишения свободы актеру Устинову. Так и формируется протестная масса: чиркнул спичкой — и вот тебе цветная революция.

— Добавлю, что власть настроила против себя и патриотических писателей, заведя дело на Олега Платонова — известного издателя, просветителя, публициста, директора института Русской цивилизации. За что? Он издал книжку о национальной политике Ивана Грозного, которая по какому-то бредовому обстоятельству оказалась в списках экстремистской литературы. Разве Платонов виноват в том, что делал самодержец давным-давно?

— Он расширял Московию в сторону Урала, в этом что ли экстремизм?

— Хуже, утеснял малые народы, даже богоизбранные… Но если в связи с арестом журналиста Голунова был поднят страшный гвалт, то по поводу уголовного дела против Платонова, человека, несравнимо более известного и заслуженного, чем Голунов, полное молчание.

— Журналистская среда более обширная, чем среда писательская. Но чья это злая воля — настроить против Путина молодежь с активной жизненной позицией?

— Перед тем, как ответить на этот вопрос, приведу еще один пример. Власти предложили великой актрисе Татьяне Дорониной сменить должность художественного руководителя МХАТ имени Горького, ею же, по сути, и созданного после известного раскола в труппе в 1988 году, на высокое звание «президента театра». Вроде, хотели помочь и усилить творческий коллектив, который был своего рода бастионом традиционного и патриотического направления в сценическом искусстве. Но «назначенец» Бояков повел себя в отношении великой актрисы по-хамски, Татьяна Васильевна оскорбилась, совсем отдалилась от театра, и теперь там конфликт. У Дорониной миллионы поклонников, и у всех этих людей опять же претензии к Кремлю: зачем обидели народную любимцу? Галину Волчек вы же не обижаете! А почему? Если хотели помочь, то и помогли бы. На кой ляд обострение там, где могло быть сотрудничество?

— Не хочется говорить, что Путин все это делает. Я ввел такой термин «плохой», и всегда говорю, что есть некий «плохой», кто жарко нашептывает Путину в уши, «сделай вот это, сделай то, посади вот этого, правительство у нас хорошее…». Кто эти люди, которые ставят его в эту колею, по которой он следует по непонятному направлению?

— На самом деле, таких людей немало. Те, что были у кормила до прихода Путина и разделяли пораженческий курс Ельцина, они же из власти не ушли. Наоборот, за путинское 20-летие кое-кто даже сильно вырос по должности. То есть, по сути, мы имеем глубоко эшелонированную «пятую колонну», задача которой — возвращение России в то унизительное для нас, но комфортное для них положение, когда никто не мешает им иметь двойное гражданство, счета и латифундии за границей. Заметьте, вопрос о двойном гражданстве был недавно бурно поднят, но потом тихо сошел на нет. Почему?

— Для меня два примера — это Брилев, который отвечает за идеологию на Российском телевидении. У него английское гражданство. И человек, который владеет огромными российскими природными ресурсами, гидроресурсами — это Дерипаска, у которого кипрское гражданство. Говорят, что двойное гражданство у миллиардеров — Вексельберга, Тимченко. Кто-то из них в американских санкционных списках. Вот и сидят они сегодня в стране и не знают, как им выбраться во Францию или США. А денег-то куры не клюют, их девать некуда. Естественно, им Путина любить не за что. Они должны делать все, чтобы путинский режим пал и рассыпался в клочья. Но я не хочу, чтобы в стране началась гражданская война из-за нескольких толстосумов. Почему Путин молчит и ничего не делает?

— Мне посчастливилось присутствовать в Кремле во время судьбоносного объявления о возвращении Крыма в Россию, так получилось, что я сидел сбоку и видел лица всей нашей политической верхушки. На некоторых лицах светились радость и гордость, но на других были написаны, когда президент говорил свою речь, тоска, отчаяние или очевидное раздражение. Казалось бы, все должны ликовать, ведь совершен первый серьезный шаг к исправлению колоссальной геополитической ошибки, точнее, преступления XX века. А поди ж ты…

— Публика уже тогда предчувствовала, чем это обернется для них.

— Конечно, они понимали, что придется делать выбор и решать, с кем вы мастера распила. Второе наблюдение. Будучи членом Совета по правам человека, я запомнил такой эпизод: заговорили о каком-то министре, сейчас не скажу о каком — забыл. Мол, он настолько не соответствует занимаемой должности, что его надо гнать в шею. Владимир Владимирович грустно так посмотрел и сказал: «А вы уверены, что другой будет лучше?». Но это же не позиция. Лучший — враг хорошего, вот каким должен быть главный принцип подбора кадров. Однако у нас разрушен механизм подготовки кадров, когда способных к общественной и организационной деятельности людей «ловили» и «вели» еще с уровня первичных комсомольских организаций. Их школили, готовили, распределяя потом в зависимости от способностей в профсоюзы, на партийную, научную, дипломатическую, управленческую, хозяйственную работу. Людей, которые выскочили наверх ниоткуда, почти не было. Кстати, Ельцин оказался одним из немногих, кто выскочил именно ниоткуда, благодаря выгодной женитьбе. И катастрофа страны во многом с этим связана: его не готовили. Поговаривали, что и комсомольцем-то он толком не был. Во всяком случае, посетив недавно екатеринбургский Ельцин-центр, я обратил внимание, что членский билет, выставленный в витрине, явно не образца 1945 года, когда будущий президент мог вступить в ВЛКСМ по достижении 14 лет. Билет в точности такой же, как и мой, а я вступил в ВЛКСМ в 1968 году. Как Ельцин вдруг оказался на партийной работе? Тут есть какая-то загадка… Видимо, потенциальных разрушителей тоже «ловят» и «ведут»… Только совсем другие силы.

— Недавно встречался с генералом Леонидом Ивашовым. Говорили о бегстве дипломата Смоленкова в США и вообще — о продажности части современной российской элиты.

— Ненадежность и продажность этих господ вызывает оторопь. У меня одна книга так и называется — «Перелетная элита». Нас успокаивают — мол, где другую-то взять? Да и эту куда теперь девать? Но проблема радикальной смены элит связана не с жестоким волюнтаризмом того или иного руководителя, как это было, например, при Сталине. Дело — в исторической необходимости. Сейчас Россия стоит перед той же проблемой смены элиты. А сложность вот в чем. Сталинская и брежневская элита были в основном номенклатурными. Если у кого-то и имелись нечестные накопления, то их приходилось, как Корейко, персонажу «Золотого теленка», держать в чемодане, содержимым которого можно было любоваться, только запершись в вокзальном сортире. Лишаясь номенклатурного титула, даже богатый человек становился бессилен, как змея без передних «боевых» зубов. А у современных начальников, помимо номенклатурной власти, есть еще и колоссальные средства — совершенно легальные, в основном на зарубежных счетах. Это — большая сила с «боевыми зубами». А если еще вспомнить о том, что кто-то может эти счета заморозить…

— Последнее время членам правительства, особенно экономического блока, стало модно участвовать в разного рода форумах, где они сидят «на панелях». Откуда в этих людях, которые называют себя «панельными персонами» такое мелкое самосознание? Это и Греф, и Орешкин, и Голикова… В российском понимании, работать на панели — это удел уличной проститутки.

— Про нелепость «панели» в нашей официозной лексике я говорил и писал неоднократно. Лет десять назад. Сказал про эту нелепость, выступая в Федеральном Собрании. Сенаторы дружно посмеялись, но ничего не изменилось. А чем не нравится хорошее русское слово «прения»? Напоминает о советской власти? А слово «спутник» не напоминает? Или, например, московское министерство образования публикует в интернете объявление: «такого-то числа состоится мониторинг менторинга». «Обзор наставничества» чем вам плох? Такое впечатление, что эти люди просто упражняются, чтобы не забыть английский язык к тому моменту, когда нужно будет туда отъезжать.

— Я добавлю, у них сегодня все обозначается словом «продукт»: «банковский продукт», «программный продукт». Из последнего — «разработан новый пенсионный продукт». Для многих продукт — это что-то из еды. Еще был «продукт отходов жизнедеятельности», или «го… но». Люди, которым за 30 лет, могут подумать, что это банковское, пенсионное «г… но». Почему за этим никто не следит? Через слово — «локация», вместо «местоположение» или просто «место»? Где министерство образования, и знаменитая дама-министр, которая считается патриоткой. И вдруг при ней этот самый «продукт» пышно процветает?

— Я думаю, что как раз министерство образования к этому имеет наименьшее отношение. Есть Совет по русскому языку при президенте, есть институт русского языка, есть Академия наук, есть Общество русской словесности под эгидой Патриарха, есть Союз писателей. Почему бы не создать межведомственный Совет по языковым заимствованиям? С широкими рекомендательными полномочиями. Сегодня «неологизмы» порой вводят в речь люди, не знающие родного языка. Они не догадываются, что почти любому зарубежному слову можно найти адекватную замену, если не в активном, то в пассивном корневом запасе русского языка. Было бы желание, но, мне кажется, многие чиновники даже не подозревают о существовании словаря Даля. Советы, комиссии, комитеты, которые наблюдают за состоянием национального языка, есть во всех странах. Но если российская элита, убеждена в том, что ее дети и внуки будут говорить по-английски, тогда что им до русского языка и его будущего? Панельная элита — одно слово!

— Возвращаясь к «панели». Ладно бы они чего-то бубнили, но они на этих панелях между собой грызутся. Уж на что Чубайс, притча во языцех, но даже он не выдержал и набросился на этих ничтожных людишек, которые сидят в правительстве. Обвинил, что нажимают на все педали «экономического автомобиля» одновременно. Где «минины и пожарские», которые должны выйти из глубины народа и прогнать этих бесов, которые превратили страну в полуколонию? Наш так называемый российский бизнес на 70 процентов нашей стране не принадлежит.

— У меня на этот счет достаточно пессимистические прогнозы. Исторически российская государственность, а в ее рамках и психология народа, развивались таким образом, что наше сознание по сути — монархическое. Очень многое, если не все, зависит у нас от первого лица, которое олицетворяет собой и народ, и государство. Хотим мы этого, не хотим, у нас государство — это не парламент, не правительство, а Президент. Другими словами, суверен. Мы так устроены, нас так история устроила. И парадокс заключается вот в чем: как только наш народ начинает менять что-то сам, поднявшись на бунт, справедливый и назревший, то он сметает все — и плохое, и хорошее. Понятно, на развалинах, в которые превращается страна после массового «похода за хорошим», живется народу еще хуже, чем прежде, нужны десятилетия, чтобы восстановить хотя бы прежний уровень достатка, да и уровень свободы резко падает, ибо за «невиданными мятежами» следует неслыханный террор… Возможно, это выглядит наивно, но надежды у меня лишь на первое лицо. Только оно может включить механизм самоочищения и смены элиты без потрясений. Но, видно, пока заветный тумблер нащупать не получается или не хочется…

— В вашей книге «Веселая жизнь, или Секс в СССР» описывается время, когда было модно сходить в баню, там же бассейн с облупившейся плиткой, и девочки плавают. Это было развлечение для чиновников — называлось «секс в СССР». Скажите, сегодня та мода перекинулась на современных чиновников или сегодня в моде однополый секс? Не по причине извращенности, а так велит мировой тренд?

— Вероятно, кто-то ради карьеры и ломает свое естественное половое влечение. Мне их жаль… Проблема, кстати, не такая уж и новая, если вспомнить гневное письмо Пушкина барону Геккерену, приемному отцу Дантеса: тогда в высшем свете было принято усыновлять юных любовников. На самом деле, мой новый роман не о сексе в СССР. Это ироническое название, и за ним стоит знаменитая фраза на советско-американском телемосте в конце 1980-х. Наша советская труженица сказала, что секса в СССР нет… Все в студии, помню, засмеялись, и конец фразы потонул в хохоте. А ведь полностью фраза звучала примерно так: у нас секса в СССР нет, у нас в СССР любовь…

Вообще-то, она была права. Во времена моей советской молодости отношения между мужчиной и женщиной были бескорыстнее, в них гораздо меньше участвовали деньги, материальный интерес, хотя всякое случалось. Молодежь любила стихи Андрея Вознесенского, который гневно обличал расчетливую невесту: «выходит замуж молодость не за кого, за что, выходит замуж молодость за модное манто…» Кстати, жена самого Вознесенского была значительно старше поэта.

Блудила ли номенклатура? Полагаю, гораздо меньше, чем творческая интеллигенция и диссиденты. Некогда. Работали от темна до темна. Бывал ли я в номенклатурных банях? Бывал, но девушек ни разу там не заставал, увы. Возможно, просто не везло. Как правило, там собирался мужской коллектив правильной ориентации. Пили, сознаюсь, много. И водка, пиво, и вобла — все это было, грешен. Бабы тоже присутствовали, но в разговорах…

Я, кстати, описал в романе эпизод выездной учебы, где как раз парни и девушки резвятся в общем бассейне. Для одной трепетной комсомолки, приехавшей осваивать премудрости организационной работы, это закончилось замужеством. Сегодня советские времена демонтируются, опошляются. Но ведь молодость — это всегда увлечения, романы, страсти… Что в этом плохого? Зов молодой плоти. А вот 1990-е годы прошли уже под знаком какого-то чудовищного продажного блуда, причем, гордо выставленного на показ, чуть ли не в телеэфире… Вспомните, падение одного из наших генеральных прокуроров было связано именно с показом по телевизору купания в бассейне с наемными наядами.

— С человеком, похожим на Генерального прокурора.

— Разумеется, похожим… Но такова была атмосфера афишированного дорогостоящего греха. В романе «Небо падших» я описываю этот разгул, когда у людей появились первые шальные деньги. Вчера ты был простым инженером, а сегодня у тебя чемодан зелени, за которую можно воплотить любую эротическую грезу. Плохо это кончилось, старые семьи распались, новые, построенные на коммерческой основе, тоже оказались ненадежными.

А что же касается однополых связей, то их намеренно сделали модными, и мы в этом смысле вернулись к Серебряному веку. Сейчас об этом особо не говорят, но искусство начала XX века эстетизировало гомосексуальные отношения. Вспомните Марину Цветаеву и Софью Парнок, нашумевшую повесть «Крылья» Михаила Кузмина, других авторов Серебряного века. Это считалось признаком избранности, посвященности, «голубой крови». Кстати, в 1920-е однополая любовь в верхушке большевиков тоже не была редкостью. Иногда в зависимости от наклонностей руководителя «голубели» целые наркоматы, о чем даже на Политбюро жаловались друг другу железные соратники.

Часто пишут про половой ригоризм сталинской эпохи и про то, что он был «через колено» навязан советскому искусству. Это правда, но не вся. Сначала-то была попытка сексуальной революции в «избяной Руси», разрушения традиционной семьи и половой морали. Это являлось важной частью программы «Мировой Коммуны». Огромным тиражом издавалась «Эротическая азбука» Сергея Меркулова, знаменитого скульптора, автора памятника Тимирязеву на Никитской площади. Эти картинки, где каждая буква состояла из мужских и женских голых тел, сплетенных в половые комбинации, в том числе и гомосексуальные, раздавались населению, в основном молодежи, для борьбы с буржуазным ханжеством. Секс пытались культивировать как вид спорта, а детей, мол, воспитает государство. Не прижилось…

— Получается, эта бацилла пришла на Запад из России? И рикошетом возвращается к нам?

— Нет, сначала она пришла в царскую империю с Запада. Вспомните антинигилистические романы Лескова. А вот уже после революции половая вседозволенность поддерживалась, даже насаждалась рабоче-крестьянским государством, а точнее, частью правящей верхушки. Коллонтай, одна из высших советских чиновниц, пропагандировала и осуществляла в личной жизни теорию «стакана воды». То есть, удовлетворить сексуальные желания с новым партнером — то же самое, как выпить стакан холодной воды в жаркий день. Ничего предосудительного. Потом поняли, что с таким обществом, где все пьют «стаканы воды» со всеми, ничего путного не построить. Блуд и разгильдяйство. Отсюда строгости в отношении «бытового разложения» с конца 1920-х. За бытовуху вычищали из партии на раз! А куда деваться? Страну захлестнула волна венерических болезней, семьи распадались, едва образовавшись, царила повальная безотцовщина, безобразничали толпы беспризорников… Друг детей Корней Чуковский даже обращался к правительству с предложением снизить порог смертной казни до 12 лет, кажется. Группа Сталина, кстати, с самого начала стояла за «традиционные ценности», и это, думаю, одна из причин ее победы над троцкистами. Надоел людям разврат под серпом и молотом. Эротизм из искусства был выметен железной метлой. «Темные аллеи» в советской литературе начала 1930-х годов стали уже невозможны, а в 1920-е были еще возможны. Взялись и за однополые пристрастия, появилась жесткая статья в Уголовном кодексе. А что ж вы хотите, если даже «за колоски» сажали!

— Книга «Быть русским в России» встраивается в ряд всех ваших книг, которые вышли за последние 30–40 лет. А вы не пробовали сменить жанр? Сегодня самый тиражный жанр в российской литературе — это политическая фантасмагория. Авторы, два знаменитых писателя, которых многие читают, это Виктор Пелевин и Владимир Сорокин. Было бы интересно почитать фантазии на тему отвязанных двадцатых годов прошлого века.

— Интересно, но еще интереснее написать честный, основанный на документах исторический роман о той же эпохи. Все фантазии померкнут. Но это в профессиональном смысле гораздо труднее написать: нужен настоящий талант и колоссальный объем знаний. Кроме того, в жанре «альтернативной истории», антиутопии я начал работать раньше Пелевина и Сорокина. В 1993 году вышел мой скандальный «Демгородок», он и до сих пор переиздается. Я сконструировал там ситуацию, когда власть в постсоветской России взял и навел порядок капитан атомной подводной лодки, прозванный благодарным народом «Избавителем Отечества» — ИО. В конце концов ему нашли невесту из рода Синеуса (брата Рюрика) и венчали на царство. А что? Чем не «транзит власти»? Роман имел большой резонанс, вызвал споры и, думаю, отчасти повлиял на Пелевина и Сорокина, тогда только формировавшихся.

Возможно, я вернусь к этому жанру. Но есть принципиальная разница. Постмодернист, как правило, пишет на уровне достаточно поверхностной филологической игры, и дается это ему легко. Мой же реалистический подход требует такого глубокого погружения и такой густоты текста, что расход творческой энергии просто несопоставим. Пелевин и Сорокин — писатели хорошие, спору нет, но у них действуют люди-символы. Нет характеров, а в литературе главное — характер. Возьмите «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого, вроде, тоже фантастика, но там есть характеры, судьбы — и роман с волнением читается до сих пор. Лучшую фантастику пишут реалисты. Если я и возьмусь за такой сюжет (а он у меня давно созрел), то ждать результата придется не один год…

— Мы, ваши читатели — люди терпеливые. Подождем!

«Аргументы недели», ноябрь 2019 г.

Турбулентный транзит

— Юрий Михайлович, в своих романах и пьесах вы много пишете о жизни в СССР. Но ваш взгляд на советское прошлое кардинально отличается от того, что нам навязывает ТВ, кино и современный либеральный театр. Например, в сериалах про майора Соколова «Сатана», «Мосгаз» «Формула мести», — в 1970-х годах открыто стоят проститутки на улицах, один секретный генеральный конструктор ракет продает гостайны американцам, другой оказывается педофилом, в 1970-х открыто продают наркотики на ипподроме, много в этих лентах и всякой другой лжи. Даже в фильмах, которые считают патриотическими, типа «Движение вверх», полно антисоветчины. Почему именно сейчас такой вал этого вранья? Почему снятые у нас фильмы про СССР являются почти точной копией чернушных американских поделок 1980-х, где космонавты в ушанках пьют водку на орбите? Почему опять на коне полузабытый Сорокин с его романом о дерьме «Норма»? Вы в своих ранних романах критиковали СССР. Чем критика отличается от вранья?

— Очернение советской цивилизации началось еще тогда, когда она процветала, и мало кто предвидел ее трагическое крушение. Собственно, «чернушным» было в значительной степени содержание «самиздата» и «тамиздата». Ради справедливости надо заметить, что «сгущение» негатива в таких сочинениях являлось часто реакцией на принудительный оптимизм официальной советской литературы, точнее, на старательную, вымученную жизнерадостность бездарей, готовых за гонорар выполнять любые идеологические установки. Но крупные советские мастера Василий Белов, Юрий Бондарев. Виктор Астафьев, Валентин Распутин, Федор Абрамов, Олег Куваев, Даниил Гранин, Владимир Орлов и многие другие никогда в «лакировке действительности» замечены не были. Наоборот. Кстати, если «принудительный оптимизм» был востребован в СССР властями, то «принудительный пессимизм» всячески поддерживался и поощрялся западными издателями, спонсорами в штатском и русистами. Это была часть информационной войны. Весьма одаренный и лукавый писатель Владимир Сорокин очень хорошо почувствовал эту доходную конъюнктуру и удачно в нее встроился. Именно в этом, а не в психическом отклонении, думаю, секрет его навязчивой копрофагии.

После 1991 года в РФ началось целенаправленное создание черного мифа об СССР, сперва на инерции отрицания свергнутого строя, по отработанному советским агитпропом принципу «при проклятом царизме…», а потом, после краха «гайдаровских реформ» и расстрела парламента, это делалось для того, чтобы переключить внимание народа с убогой ельцинской реальности на ужасы «проклятого совка». Понятно, что честные мастера культуры этими подлостями не занимались, но вчерашние подмастерья социалистического реализма, оптимисты на зарплате, горемыки самиздата охотно откликнулись и впряглись в эту работу. Бездарные люди, не способные создать что-то новое, — всегда чьи-то эпигоны, вот они и стали перепевать самиздатовскую чернуху вкупе с американской кинорусофобией. Сегодня этим занимаются уже 30-летние авторы, вообще не имеющие понятия о том, как и чем жили в СССР. Появились даже виртуозы злобных антисоветских фэнтези. Но играют в такие игры и взрослые дяди, играют ради премий, вроде «Большой книги», «Букера» и «Ясной поляны». Деньги и премии не пахнут. А что еще можно сказать про роман Иванова «Пищеблок», где в пионерском лагере детской кровушкой кормятся вампиры, возглавляемые старым большевиком, героем гражданской войны. Думаю, Лев Толстой, узнав, за какие книги вручают премию «Ясная поляна», приказал бы выпороть своего потомка на конюшне…

Мои первые повести «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей» тоже были весьма критичны по отношению к советской реальности, их долго не печатали, но то был «критический реализм», направленный совершенно искренне против того, что нам, как тогда выражались, мешало жить. И когда они увидели свет, это стало потрясением общественного сознания. Кстати, в моем новом романе «Веселая жизнь, или Секс в СССР» я снова вернулся в поздние советские времена, в 1983 год, и попытался взглянуть на «развитой социализм» с высоты обретенного жизненного, социального и исторического опыта…

— У вас недавно вышла очень острая публицистическая книга «Желание быть русским», которая всячески замалчивалась либеральной критикой. Как раз выход книги совпал с вашей «ротацией» из Президентского Совета по культуре. Связываете ли вы два этих события?