Помоги проекту - поделись книгой:
К заморским штучкам тянулись. Банку «Кока-колы», привезенную туристами из-за границы, распивали вдесятером, чтоб попробовать этот «чудо-напиток». Первые поставки бананов тоже производили фурор.
Джинсы стоили тогда у спекулянтов в Гостином Дворе под 200 рублей – полторы зарплаты среднего советского труженика. Мы с ребятами в нашем отделе не понимали, почему власти СССР не могут снять эту проблему. Доллар к рублю по официальному курсу стоил тогда 63 копейки. В Финляндии оптом джинсы продавались за 8–9 долларов, или в переводе на наши деньги – за 7 рублей. Что мешало закупить большие партии этих джинсов и завалить ими все универмаги страны по цене, скажем, 65 рублей? В этом случае окупились бы все транспортные расходы, государство еще извлекло бы из этой операции прибыль, а главное, джинсы перестали бы быть идеологическим оружием против СССР.
Новый правящий класс
Идеологическими перекосами были созданы перекосы экономические. Растущий спрос и недостаточное предложение позволяли узким группам населения паразитировать на этой проблеме, извлекать из нее прибыль. Это были работники торговли, цеховики, фарцовщики, спекулянты – будущая экономическая элита новой буржуазной России. Директора магазинов не только пользовались дефицитом, но и искусственно его создавали, придерживая какие-то товары, а потом через сеть спекулянтов реализовывали из-под полы. В конце 1980-х годов у людей, сидевших на нелегальных потоках, скопились огромные деньги, которые было некуда деть. За границу путешествовать не поедешь, жилье там не купишь, потому что иностранная валюта была под запретом. Иномарку (да и отечественную машину без очереди) не приобретешь. Большой дом за городом не построишь, так как действовало ограничение по этажности. Максимум – трехкомнатную кооперативную квартиру, да и то если число членов семьи позволяет на нее претендовать. В южных республиках СССР с этим было попроще. Но они наших теневых богачей к себе не пускали. Да и наши туда не ехали. Но в целом проблема была повсеместной: денег – много, а тратить их некуда. Бомба должна была рвануть, и она рванула.
Советский Союз стал не нужен разбогатевшим товарищам. Причем в их число надо включить и представителей политической элиты страны. Не случайно на ключевых постах в руководстве обновленной России, во главе банков и крупных компаний оказались дети и родственники представителей высокопоставленных партийных работников. Образовался симбиоз между партийной номенклатурой и китами теневой экономики.
Руководство государством лично я всегда сравниваю с выпасом стада. Задача пастухов – обеспечить безопасность коров и предоставить им место для прокорма, чтобы они, наевшись травы, дали потом хорошее молоко. Но если представить себе, что пастухи вдруг решили присвоить лучших коров, распустить собак, охранявших стадо, то мы бы увидели нечто похожее на то, что случилось с Советским Союзом. Горстка обладателей самых жирных и дойных коров зажила бы припеваючи, а остальные коровы разбрелись по лесу, заблудились, начали бодаться друг с другом, переломали ноги в буреломах, перепачкались в грязи, стали добычей хищников.
Перестройка в СССР, начатая Горбачевым и продолженная Ельциным, породила в советском народе разброд и шатания, разобщила людей, сделала их добычей многочисленных аферистов и проходимцев, погрузила в чернуху, отравила мозги. Многие умерли преждевременной смертью. Но при этом появился класс супербогатых. Бывших фарцовщиков, спекулянтов, цеховиков, торгашей, партийных и комсомольских работников. Не сомневаюсь, что перестройку в Советском Союзе организовали экономические рвачи, причем действовали они не спонтанно, а по продуманному плану, который претворялся в жизнь последовательно, шаг за шагом. И еда была одним из ключевых элементов их плана. Постараюсь описать эти шаги.
Глава 9
План ликвидации страны
«Сухой закон»
Когда в 1985 году Горбачев его объявил, мы сразу лишились 30 процентов бюджета. После введения талонов на водку мой хороший знакомый, партийный работник с большим стажем, сразу сказал: «Все! Конец советской власти».
Пищевой спирт был одним из паровозов экономики Советского Союза. Его делали из картофеля, зерна, свеклы. Себестоимость низкая, где-то на уровне 50 копеек за литр, а водка в розничной сети стоила около 5 рублей за литр (наши алкаши шутили, что это они обеспечивают полеты в космос, а как бросят пить, то и летать будет не на что). Благодаря «сухому закону» водочные короли развернули нелегальную сеть продаж, коррумпировали чиновников. Стала расцветать теневая экономика, спирт превратился в валюту, появился фальсификат. Водку делали даже в гаражах. Например, под Ленинградом, в городе Ломоносове, была фабрика (потом она сгорела), на которой все производство состояло из бака со спиртом, водопроводной воды и шланга. Этикетки-«бескозырки» на водку руками накручивали. Сгубили виноградники, позакрывали тысячи магазинов. Те, кто и не пил, отоваривали эти талоны, потом или продавали с рук водку знакомым, или сами принимались пить. А еще этот закон послужил началом всякого рода подстав. Письма и звонки о выпивших руководителях валом повалили, а по ним дела персональные, увольнения. Самой громкой в нашем городе стала отставка первого секретаря Кировского райкома КПСС Жданова. Он поехал в Москву по делам и встретился там с бывшим руководителем Ленинграда, членом ЦК КПСС Григорием Романовым (его незадолго до этого сняли со всех постов). Выпили у того на даче. Но кто-то об этом настучал, и по возварщении Жданова в Ленинград начались разбирательства. Он претендовал на должность секретаря обкома КПСС, но его отправили в Госприемку. И подобных историй случалось немало. За посещение ресторана можно было легко с партбилетом расстаться.
До «сухого закона» в СССР был в целом тихий в плане протестов народ. К руководству страны относился терпимо. Но теперь настроения стали меняться. Люди давились за водкой в очередях и проклинали власть. В общем-то это было реальное унижение человека, я бы даже сказал, издевательство. Да еще эти алкогольные суррогаты, «паленка» отравляли людям мозги.
Создание Агропрома
Когда-то в СССР существовал Наркомат пищевой промышленности, позднее его преобразовали в одноименное министерство, которому подчинялись все предприятия, связанные с продовольствием. Плюс производители табака и алкоголя. Минус производители рыбной продукции – рыболовецкий флот и перерабатывающие предприятия относились к Министерству рыбного хозяйства.
В 1985 году сразу несколько министерств – Минсельхоз, Минплодовощхоз, Минпищепром и другие – были объединены в Госагропром. Вся эта система была перенесена на места – в регионах появились свои агропромовские структуры. Но по большому счету это только внесло сумятицу в вертикаль управления пищевой промышленностью и сельским хозяйством. Появилась даже такая внутриведомственная поговорка: «Хочешь, чтобы в пустыне Сахара появился дефицит песка – создай в Африке агропром».
Первым руководителем ленинградского агропрома стал Юрий Максимов – представитель не пищевой промышленности, а «оборонки» – генеральный директор Завода радиотехнического оборудования. Его назначили не случайно. Все понимали, что без научно-технического прогресса будет полный швах. Население страны и его потребности возрастали, а промышленность за ними не успевала. Купить оборудование за рубежом из-за западных санкций мы не могли. Ну и решили действовать через свою «оборонку». Было такое мнение, что если привлечем в пищевую промышленность лучшие умы, которые изобретают торпеды, корабли, луноходы, то они нам обеспечат отраслевой прорыв. Но практика показала, что каждому свое. Не смогла «оборонка» сделать ничего путного. Даже скопировать заграничные образцы толком не получалось. Иногда чудом к нам попадало какое-то западное оборудование, например после выставок-ярмарок, проводившихся в странах соцлагеря. Скажем, линия выпуска треугольных молочных пакетов компании «Тетра Пак». Ее отправили на завод в Черкассы, где разобрали по винтику, изучили и по образцу стали делать свои. Но выпуск молока в этих пакетах был очень невыгодным. В Ленинграде на «Петмоле» поставили восемь таких линий. Из них всегда работала лишь одна. Остальные постоянно ломались и находились в ремонте. Бумагу для пакетов пытались изготавливать опять же на Украине, в городе Фастове. Но она получалась некачественная – плохо клеилась, и молоко из пакетов постоянно текло. Потом начали покупать бумагу в Финляндии. Какую-то очень дешевую. Пакеты, сделанные из нее, тоже протекали. На сей раз потому, что с нашей отечественной нихромовой лентой, используемой в их производстве, что-то было не так. До 15 процентов молока выливалось на пол только при розливе. А потом оно текло еще и в магазинах. Торговля делала возвраты.
Я не знаю ни одного удачного аналога западного оборудования для пищевки, изготовленного на наших оборонных предприятиях, кроме установки для автоматического взвешивания сеток с луком на овощебазах, которую делал завод «Гранит». Четыре года с ней ковырялись.
Госприемка
В 1986 году ввели госприемку. В эту новую службу приказом сверху набрали лучших технологов с разных предприятий. Точнее, их вывели из подчинения руководству своих заводов и фабрик и обязали отчитываться о том, как они борются с браком. Чтобы оправдывать свое существование, госприемке нужно было во что бы то ни стало этот брак находить. Полномочия у нее были большие. Она могла забраковать любую партию товара. Я был свидетелем того, как забраковали деликатесную колбасу. Поехал на мясокомбинат разбираться, почему ее уже два дня не отгружают в магазины. Оказывается, технологи госприемки обнаружили, что длина некоторых жиринок в колбасе не соответствует норме – 0,8 сантиметра вместо 0,6. Хотя эти кусочки жира могло и при технологическом процессе растянуть. Для человека, который хотел бы эту колбасу себе на хлеб положить, было совсем неважно такое двухмиллиметровое отклонение. Для него главным было, чтоб ему не попались хрящи и кости. Но нет. Технологи госприемки вернули в переработку всю партию, а для верности, чтобы колбасу все-таки не пустили в продажу, порезали ее всю вдоль, а не поперек. Убытки предприятие понесло колоссальные. Был перечеркнут трехмесячный труд целого цеха. А ведь колбасу тогда в Ленинграде уже было непросто купить. Так создавался искусственный дефицит продуктов и товаров.
Но если технологи госприемки подобными действиями обеспечивали себе зарплаты и премии, то вот кто стоял за искусственным почти тотальным дефицитом всех товаров народного потребления, точно назвать трудно. Стихийным он точно не был. Мыло, стиральный порошок, спички, мука, сахар лежат себе на прилавках, предприятия работают ритмично, снабжение вроде налажено. И вдруг товар исчезает то там, то здесь, появляется ажиотаж. К примеру, такую операцию проделали с сигаретами. В Ленинграде их выпускали два табачных предприятия – Фабрика имени Клары Цеткин и Фабрика имени Урицкого. Там прекрасно знали ежедневную для города норму потребления сигарет. Обычно делался трехдневный запас, и никаких проблем не возникало. А тут фабрики поставили сигареты на оптовый склад, а там взяли паузу – не отправили их в магазины. Курево в продаже стало заканчиваться. Моментально поползли тревожные слухи. Возник ажиотажный спрос. Если раньше курильщик покупал пачку, то теперь стал покупать про запас блок сигарет или даже два. Потребление выросло в 10–20 раз. После этого сигареты стали дефицитом и их начали продавать втридорога через спекулянтов. Так происходило со многими товарами.
Закон о договорных поставках
Он появился в 1988 году и нанес еще один удар по пищевке. Суть его была в следующем. Если выяснялось, что молокозавод, отгрузивший в торговлю 500 бутылок молока и 500 бутылок кефира, допустил пересортицу – отправил лишний ящик (12 бутылок) кефира и недодал ящик молока, то, согласно этому закону, торговля имела право не заплатить за всю партию – за всю тысячу бутылок. Так как завод нарушил договорные обязательства. А в условиях логистики того времени, когда не существовало электронного учета, пересортица была обычным делом – на заводе ящики запросто могли перепутать, накладные все время приходили исправленные. Торговля, конечно, этим новым законом пользовалась, что сильно подкашивало наши предприятия.
Советы трудовых коллективов
В те же годы на предприятиях стали проводить один эксперимент за другим – по самофинансированию и самоокупаемости, по нормативно чистой продукции, по созданию советов трудовых коллективов (СТК).
Власть не могла не знать о том, к каким печальным последствиям для Российской империи привел знаменитый Приказ № 1, принятый в первые дни Февральской революции 1917 года Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов. Это приказ дезорганизовал и погубил Российскую армию в разгар тяжелейшей Первой мировой войны. Он отменил в войсках единоначалие и ввел выборность командиров. После этого солдаты перестали воевать и начали по любому поводу митинговать. В армии установились хаос и двоевластие. В результате фронт посыпался и германские войска оккупировали огромные территории Российской империи.
Примерно так же в конце 1980-х годов в СССР с помощью советов трудовых коллективов дезорганизовывали и разваливали промышленность, создав почву для экономической оккупации страны.
Власть издала законы, наделившие трудовые коллективы предприятий небывалыми полномочиями. На заводах и фабриках стали избирать СТК. Их решения были обязательны для администрации. А если директор с чем-то не соглашался, вопрос выносился на суд общего собрания трудового коллектива, где, как и в 1917 году, верх зачастую брали горлопаны и популисты. Директор без согласия СТК не имел права ни план утвердить, ни кого-то уволить. Более того, самих руководителей предприятий тоже начали выбирать. Помню, в НИИ «Гипробум» переизбрали директора. Отстранили заслуженного академика и выбрали лаборанта с мизерным стажем работы за то, что он «хороший добрый человек».
Под лозунгом установления демократии сокращалось и рушилось производство. Создавались условия для того, чтобы предприятия потом по дешевке перешли в собственность частных лиц.
Борьба с привилегиями
Одним из, как теперь говорят, трендов демократизации и перестройки конца 80-х – начала 90-х годов была борьба с привилегиями партноменклатуры. Я бы назвал еще эту кампанию идеологической дымовой завесой, позволившей кучке людей захватывать и осваивать богатства страны.
В Советском Союзе привилегии действительно существовали. Но по сравнению с неравенством, установившимся в России в 90-е годы, они были просто смешны. Я уже сказал выше, что для инструкторов обкома партии существовал запрет на покупку кооперативной квартиры, машины, земельного участка, дачи. Этот запрет распространялся и на членов их семей. Всеми нашими привилегиями были премии (30 процентов к зарплате) на 1 Мая и 7 Ноября, льготная путевка в санаторий (но их выдавали и работникам предприятий многих отраслей экономики).
Как-то знакомая жены стала колоть мне глаза: «У меня соседка работает гардеробщицей в Смольном, так она каждый день приносит домой то сосиски, то сардельки, то блинчики с мясом. Представляю, какие возможности у тебя». Она не знала, что доступ в этот магазин имеют и инструктор, и гардеробщица, и уборщица. С той лишь разницей, что инструктору разрешалось посещать его после работы, а гардеробщице – в любое время. Придешь туда после 18 часов 30 минут, а там уже не оставалось ни сосисок, ни блинчиков. К этому времени их, как правило, раскупали.
Теоретически мы, курируя заводы и фабрики, имели возможность что-то себе доставать. Но за это можно было серьезно ответить. Один наш инструктор договорился на заводе имени Козицкого, где делали цветные телевизоры, чтобы ему специально сломали один, доставили в магазин запчастей, а он бы его там выкупил и восстановил. Но кто-то с завода на инструктора настучал, и того моментально выгнали из обкома. Он даже не успел сменить обувь. Зимой убежал из Смольного в летних ботинках.
Для партийной верхушки – буквально для пятнадцати человек в Смольном рангом не ниже заведующего отделом обкома – существовал «голубой зал» в магазине Гостиный Двор. Там первые секретари могли приодеться – купить меховую шапку, дубленку, костюм. Но я, например, узнал об этом спецмагазине только в 90-е годы. В то же время я видел, как одевается во внерабочее время и как живет партийная элита Ленинграда. И не сказал бы, что они купались в роскоши. Второй секретарь обкома Сократ Петров ездил на личном «Запорожце», приобретенном его тещей. Служебная дача первого секретаря обкома в Комарово (я был в ней при Борисе Гидаспове, а до него там обитал его предшественник Юрий Соловьев) представляла собой сборно-щитовой домик на три комнаты. Уголь в котел им надо было кидать самим, так же как и качать воду помпой из колодца. Кстати, именно при Горбачеве в 1987 году прежние ограничения для руководящих партийных работников отменили, и им действительно многое стало доступно. Например, начали раздавать дачные участки, разрешили приобретать личные автомобили, кооперативные квартиры. А уж при Ельцине, главном борце с привилегиями, одни люди уже сколачивали себе целые состояния за счет других.
Кооперативы
В 1987–1988 годах было разрешено создавать торгово-промышленные кооперативы. Причем если государственные предприятия власть душила, то кооперативы сразу были поставлены в привилегированное положение. Посудите сами. Завод мог взять в банке наличные деньги только на зарплату своим работникам. Если на что-то другое, нужно было брать кредит. А банковские ставки тогда доходили до 200 процентов! Например, если госпредприятию требовалось покрасить забор, маляра нанимали за бутылку водки. Директор обращался в профком, там выписывали материальную помощь, на эти деньги покупали бутылку и отдавали ее маляру.
А кооператор мог прийти в банк и получить там хоть все наличные деньги. Но директор, у которого не было средств на то, чтобы силами своего завода покрасить забор, мог обратиться к кооператору-маляру. Заключить с ним договор, перевести в банк деньги безналом. А кооператор шел в банк и спокойно снимал там наличные. И никакие контролирующие органы не интересовались, за какую сумму на самом деле покрашен забор и покрашен ли он вообще. Потому что 10-я статья принятого при Горбачеве закона «О кооперации» гласила: «Вмешательство в хозяйственную или иную деятельность кооперативов со стороны государственных органов не допускается». Даже ОБХСС не имел права проверять первых советских частных предпринимателей! Кроме того, кооперативы на три года были освобождены от всех налогов!
Эти фантастические для нашей страны поблажки и льготы власть объясняла тем, что рыночная экономика по сравнению с социалистической прогрессивна и частники скоро решат все проблемы – ликвидируют дефицит товаров и покажут, что такое качественное обслуживание населения.
И вот здесь-то и началась самая чернуха. Вместо того чтобы устранять дефицит, большинство кооперативов стали, наоборот, его создавать и на нем наживаться. Особенно после того, как в 1990 году были введены талоны на продукты.
Мой приятель был директором мыловаренного завода «Аист». Однажды я приехал к нему на предприятие. Он показывал мне склады, забитые доверху хозяйственным мылом, не знал, куда его девать. При ритмичной работе завода этого мыла хватило бы лет на пять. Но вдруг через неделю мыло из магазинов исчезло. Звоню приятелю: «Что случилось?» Он говорит: «Не поверишь: кооператоры пригнали фуры, заплатили наличкой – все мыло скупили». А потом, дождавшись, когда у людей началась паника из-за того, что им стало нечем помыться, эти кооператоры пустили мыло в продажу уже по завышенной цене.
Мяса и мясопродуктов (или курицы) – 1,5 кг;
Колбасы и колбасных изделий – 1 кг;
Масла сливочного – 0,5 кг;
Масла подсолнечного – 250 г;
Яиц – 10 шт.;
Крупы и макаронных изделий – 1 кг;
Муки – 0,5 кг.
Одновременно можно было использовать не более пяти талонов на один продукт.
Частное предпринимательство не должно было развиваться стихийно. Его вполне можно было контролировать и вводить в рамки. Например, для каждого района города я бы создал адресную программу, сколько ему нужно заведений общепита. Потом устроил бы для частников конкурсы на право занять эти адреса. Дал им наценку за продажи и культуру обслуживания. Если ты пришел, отстоял очередь, налил кофе у барной стойки – одна цена. Если сидишь за столиком и к тебе подходит официант – другая. Но в реальности все происходило иначе.
Кооперативы ничего простым людям не дали – продавали те же товары тех же производителей, но не с черного хода, а на прилавке, только по новым ценам, в 10 раз выше. Частники открывали заведения общепита, но какой-то особой культуры обслуживания я в них не видел. Помню, зашел в кооперативную пышечную на Московском проспекте (в нее надо было еще умудриться подняться по приваренной металлической лестнице) и обалдел. В государственных пышечных чай стоил 3 копейки, а большая, обсыпанная сахарной пудрой пышка – 5. А тут, у кооператоров, – чай стоил рубль, а маленькая и почти без пудры пышка – 3 рубля.
Когда же было разрешено создавать кооперативы на предприятиях, те тоже занялись спекуляцией. Через свои кооперативы заводы и фабрики продавали продукцию по завышенным ценам, получали прибыль, но не платили государству налоги.
Некоторые дельцы обогащались на реэкспорте. В стране была упрощена внешнеэкономическая деятельность, но государственное регулирование цен еще сохранялось. Этим пользовались. Из-за границы ввозили товары, купленные за валюту (по курсу 63 копейки за доллар), а здесь государство их дотировало. К примеру, цену импортной колбасы, купленной оптом по 15 долларов, снижали до 4 долларов. Но до покупателей внутри страны эта «подешевевшая» колбаса так и не доходила – наши кооператоры скупали ее и продавали обратно на Запад.
В результате всех вышеописанных мер магазины окончательно опустели. Если вдруг вывозили тележку с какой-то едой, ее тут же растаскивала толпа. Одни богатели стремительно, другие остались ни с чем. Отечественное производство сокращалось.
Я еще работал инструктором в обкоме. Мы буквально сбивались с ног, но уже мало что могли сделать. Вступило в силу решение Горбачева отменить контроль партии за хозяйственной деятельностью. Снабжение города осуществлялось благодаря личным связям руководителей предприятий, директоров совхозов.
В 1990 году меня выбрали директором молокозавода «Роска». Партия тогда уже не имела права назначать директоров, только рекомендовать. Но поскольку я в свое время отвечал за строительство этого предприятия, а потом несколько лет курировал его работу, трудовой коллектив хорошо меня знал. Наверное, потому я и одержал победу среди нескольких кандидатур. И окунулся в новую реальность.
Реформа Павлова и августовский путч
В начале 1991 года грянула дурацкая реформа Валентина Павлова (министра финансов при Горбачеве). Она носила конфискационный характер. В течение трех дней граждане должны были обменять 50-рублевые и 100-рублевые банкноты на более мелкие, но не больше чем 1000 рублей на человека. А с банковской сберкнижки разрешалось снимать не более 500 рублей в месяц. Эти действия объяснялись борьбой с нетрудовыми доходами, спекулянтами, коррупционерами – то есть с теми самыми цеховиками, торговой мафией, сколотившими состояния в годы застоя и перестройки. Но на практике реформа больно ударила по простым людям. По стране покатилась волна забастовок. Была создана огромная критическая масса населения, озлобленного на власть. Создана накануне августовского путча 1991 года, который можно считать пиком всей этой перестроечной эпопеи, положившей конец существованию СССР.
Во время путча глава Ленинградского агропрома Сергей Покровский от имени ГКЧП (Государственного комитета по чрезвычайному положению) рассылал на подведомственные предприятия пищевой промышленности телеграммы. Требовал создавать на заводах и фабриках свои ГКЧП. Грозил тюрьмой в случае неисполнения. А потом, после того как путч провалился, публично каялся перед делегатами специально созванной конференции из представителей трудовых коллективов этих заводов и фабрик. Некрасивое было зрелище. В те дни много чего удивительного происходило. Началось массовое разложение. На промзоне Парнас был автопарк, их машины в основном возили продукцию нашего молокозавода. Там собрали коллектив, и они все дружно жгли партбилеты.
Лично у меня от этих событий особой радости не возникло. Наоборот, было ощущение тревоги. Все так быстро рухнуло – не за месяцы, не за недели, а за дни. Ленинград будто провалился вниз на несколько километров. Жизнь в один миг стала убогой, посерела. И люди тоже переоделись во все серое. Метрополитен превратился в огромную барахолку. Станции метро были оккупированы ларьками, палатками, столиками лохотронщиков. Министерства, департаменты – все посыпалось. Произошла полная потеря управления.
Появилось много новых непонятных структур. Все бегали как сумасшедшие, митинговали. А у меня коллектив – 2 тысячи человек. Я был директором пищевого предприятия, обеспечивавшего жизнедеятельность второго города в стране, у меня накопилось много актуальных хозяйственных вопросов к новым властям, а им до меня не было никакого дела. Все эти вопросы мне некому было задать. От представителей властей я слышал: «Отстань, мы решаем историю».
Приватизация
Потом началась чубайсовская приватизация. Страну ввергли в свободный рынок. Как щенка бросили в бурную реку – не утонет, так выплывет. Вначале резко – в три раза – подорожал бензин. Потом – все остальное. Разогналась инфляция. Я не успевал менять ценники. Утром сметана стоила 50 рублей, а вечером уже 75. Но я все равно сильно отставал от инфляции.
Банки стали крутить деньги. Если даже магазин вовремя проплатил поставленный молокозаводом товар, задержки платежей доходили до десяти дней. Это порождало долги. Появились мошенники, надо было внимательно изучать поступавшие по факсу платежные документы. Появились бандиты. Они выбивали долги или, наоборот, крышевали, охраняли фирмы от наездов таких же бандитов. Арбитражей не было, и все решалось на таком вот неформальном уровне. По понятиям. Примерно так же велась вся экономическая деятельность в стране.
Помню, директор пивзавода «Балтика» Таймураз Болоев пригласил меня на встречу с оптовыми покупателями – структурами, контролировавшими ларечную торговлю по всему городу. Обговаривали единую цену на пиво в этих ларьках. Потому что у разных торговцев она могла серьезно различаться, из-за этого возникали конфликты – одни фирмы громили ларьки других. Я пришел на собрание – зрелище было незабываемое. Сидят человек сорок – руководителей этих структур. Все в кожаных плащах. Все – с оружием, у каждого из-под расстегнутого плаща торчит кобура.
Предприятия, располагавшиеся в престижных местах, убивались сознательно, в первую очередь. Так высвобождались территории под элитную застройку. Например, подлежал уничтожению пивоваренный завод «Красная Бавария» – его корпуса были подготовлены к взрыву. На их месте хотели построить отель. Но директор пивзавода, который должен был подписать приказ о взрыве, очень вовремя заболел. Его заместитель не знал, что делать, – позвонил мне. Я ему посоветовал тоже заболеть. Он так и сделал. За те несколько дней, пока все болели, ситуация наверху изменилась и решение о взрыве удалось отменить.
Находилось немало «красных директоров», которые не выполняли глупых приказов властей. Работая в жутких условиях, они много чего сумели спасти. Поддерживали жизнедеятельность своих предприятий и всей страны. Давали людям продукты питания, электричество, горячую воду… Работали в чрезвычайной ситуации, растянувшейся на несколько лет. В условиях сменявших друг друга экономических кризисов, тотального обмана и беззакония, неплатежей, разрушенных торгово-экономических связей. Лично я держался в то время только на дружеских связях. Я дружил с директорами совхозов, и они поставляли мне молоко.
Но и совхозы разваливались, вместо них насаждалось фермерство, «как на Западе». Даже в Европе считали, что большая концентрация поголовья скота в одном месте – это хорошо, а у нас, наоборот, – начали все дробить. Я спрашивал председателя комиссии по продовольствию Ленсовета, демократку Марину Салье, больше всех ратовавшую за фермерство, какой мне смысл отправлять молоковозы по мелким фермерским хозяйствам собирать там по десять литров молока, вместо того чтобы забрать сразу весь нужный объем в одном месте – на ферме совхоза? Но что она, геолог по образованию, могла мне ответить?
Я был в Альпах, видел, как поставлена система сбора молока у тамошних фермеров. С самых верхних пастбищ семьи, у которых было по 3–4 коровы, по специальным дорожкам тащили вниз на тележках свое молоко – литров по сорок. Сливали в специально установленный бак с охлаждением. Эти баки забирали мини-грузовички, везли молоко еще ниже, где его уже переливали в большую автоцистерну и доставляли на молокозавод.
Я тогда, кстати, предлагал властям схему, которая вполне могла бы оказаться рабочей, – установить повсюду уровень прибыльности (рентабельности) в 10 процентов. Для колхоза, для оптовика или перерабатывающего предприятия, для торговли. И тогда мы бы имели наценку на продукт 30 процентов, а не 300!
А так бедного колхозника просто разводили на ровном месте. Ему некуда было девать его картошку. Торговля руки выворачивала труженику села: «Возьму – не возьму. Заплачу – не заплачу». Совхоз предлагал картошку крупному магазину. Там отвечали: «Хорошо. Мы заключим с вами договор. Дадим вам полку. Но с условиями: отсрочка по платежам – 3 месяца, скидка на товар – 35 процентов, вступительный взнос – 10 тысяч долларов». И какой совхоз мог себе такое позволить? Они стали тыкаться в маленькие магазины, где тоже были отсрочки платежей, но не такие большие. Но потом, со временем, многим из этих маленьких магазинов создали такие условия, что они вынуждены были закрыться. И, наоборот, введен режим благоприятствования для больших магазинов с засильем на полках иностранной еды.
Глава 10
Великая пищевая революция
Технологи сначала плевались, потом привыкли
Вместо того, чтобы поддержать отечественные пищевые предприятия, правительство Гайдара открыло границы. В страну хлынул поток всякого питания: сосиски, сыр, «ножки Буша», воймиксы, швоймиксы, йогурты, сникерсы, даже кисели, хлеб, лук. Россия ничего экспортировать не могла, потому что за границей были очень высокие пошлины для наших товаров (например, если хочешь экспортировать масло, заплати 300 процентов пошлины). А у нас для западных товаров, наоборот, были созданы льготы – ввози, чего хочешь. Плюс иностранные поставщики получали льготы еще и от своих государств, поощрявших экспорт в третьи страны и обновление собственных складов. В том числе натовских. Масло на них хранилось по 20 лет, а мы за год слопали эти миллионы тонн. В голодной стране все пошло на ура. Была сеть магазинов «SOS» – для пенсионеров. Я крайне удивился, увидев там, как женщины скупали упаковки майонеза по 3–5 литров. Что такое майонез? Яйцо, химия, растительное масло – все это взбито. В нем почти нет натуральных жиров. Спрашиваю: «Для чего тебе, бабушка, столько майонеза? Сколько же салату надо наделать!» А она отвечает: «Мы его с хлебом кушаем». Людям есть было нечего – что ни привезешь, все для желудка сгодится. На упаковке нарисованы курица или бык, а 90 процентов в составе продукта – соя с ароматизаторами. Была такая фабрика в Питере, гнала сутками пельмени дешевые с грибами, рыбой, мясом, курятиной, даже с угрем для гурманов. Вся начинка – простая соя, просто разные ароматизаторы. В одну смену пельмени с рыбой, в другую с грибами и так далее. Товар хорошо разлетался, так как был неприлично дешев.
А потом иностранцы решили: зачем возить продукты, можно ведь и здесь, в России, их выпускать. Таким образом все эти западные технологии замещения к нам и попали.
Это был перелом в индустрии. Если раньше вся химия, которую применяли в нашей пищевке, исчерпывалась бензоатом натрия (для окрашивания колбасного фарша) и ароматизаторами в лимонадах, то теперь мы этой химией захлебнулись – заменители сахара, заменители жира, загустители, улучшители, эмульгаторы, консерванты… Про ГОСТы все сразу забыли. Те предприятия, которые с помощью иностранного капитала перешли на выпуск новой суррогатной еды по новым технологиям, выжили. Те, кто пытался и дальше выпускать качественные продукты на натуральном сырье, прогорели. В новой реальности такие продукты стоили уже немыслимых денег.
В Ленинграде раньше было много пекарен. В них, например, делали рогалики, потому что хлебозаводам было невыгодно их закручивать – легче было изготовить буханку. Но потом вместе с западными технологиями завезли и специальное тесто, позволявшее заворачивать крендельки и на больших предприятиях. В результате пекарни разорились.
Если прежде рыбу коптили исключительно ольховыми дровишками – закидывали ее в варочные камеры, то теперь стали погружать в специальную химическую вонючую жидкость, которая еще и придавала рыбе золотистость. Понятно, что заводики, использовавшие дрова или опилки, не выдержали конкуренции.
То же самое происходило не только на пищевых предприятиях. На всех! К примеру, в Советском Союзе гвозди раньше крепкие были, а теперь их стали делать из проволоки, потому что только такой металл подлежит автоматической обработке. А то, что гвоздь из проволоки гнется при малейшем прикосновении к нему молотка, – не беда. Вы поставьте гвоздик ровненько и бейте по нему аккуратненько – может, он и зайдет в дерево, не согнувшись.
Да, специалисты-технологи пищевых предприятий поначалу плевались в лабораториях от тех продуктов, которые начали выпускать. Сами не ели их. Но потом ничего – привыкли. А натуральная советская еда стала экзотикой. Вологодского масла вы сегодня уже не купите. Его и в Вологде не сделают. В сливочное масло теперь, чтобы оно было конкурентоспособным – то есть имело низкую себестоимость, надо закачать под большим давлением растительное масло и воду. Молекулы жиров и воды в масле нужно связать, чтобы жидкость не вытекла раньше времени. Вытекает вода уже только на горячей сковороде – если бросите на нее масло, увидите лужицу. Натуральное масло отечественным молокозаводам было не продать уже в начале 1990-х годов. Только со складов Бельгии в Россию перевезли 6 миллионов тонн масла. Фермер за каждый проданный килограмм получал доллар дотации от своего правительства. Поэтому себестоимость бельгийского масла, которое к нам поставлялось, составляла 1,5 доллара за килограмм, а реализовывалось оно по 3 доллара. А наше масло обходилось в 6–7 долларов. В начале двухтысячных годов к нам уже вовсю шел суррогат и тоже не давал отечественным производителям поднять головы. Покажу это на примере.
Как у нас появилось пальмовое масло
Чтобы получить одну тонну натурального масла, требуется 24 тонны молока с хорошим содержанием белка и жирностью 3,2–3,8 процента. Закупочная цена литра молока составляла тогда 10 рублей. Соответственно 24 литров – уже 240 рублей. Из них 30–40 процентов стоимости (а по норме, так 50 процентов) уходит на масло. Это 120 рублей. К ним надо добавить все заводские расходы – пар, свет, электричество. В результате себестоимость килограмма масла 82-процентной жирности на заводе была минимум 150–160 рублей. Ну и какой магазин его у завода возьмет, если в то же самое время из Прибалтики завозили масло в пачках по 35 рублей за полкило. Получалось, что килограмм нефасованного стоил 50–65 рублей. Такая низкая цена обеспечивалась за счет добавок. Прибалты использовали 10 процентов молочных сливок и 90 процентов растительного масла, которое, кстати покупали у нас. Цистерны с подсолнечным маслом из России и Украины шли потоком в Прибалтику. Там делали этот суррогат и отправляли его в Россию. Его даже маргарином назвать было нельзя. Маргарин состоит из 50 процентов сливок и 50 процентов растительного масла. А тут было соотношение примерно 10 к 90. Да еще и пальмовое масло могли добавлять. С этим продуктом интересная история связана. Впервые пальмовое масло в коробке ручного багажа привез в Россию некто Зингер, бывший наш соотечественник, эмигрировавший еще в годы перестройки в Германию. Сам врач по профессии, но увлекся рынком. Сперва какао-бобы подвизался поставлять, а потом это масло пальмовое. Его предприимчивости только позавидовать остается. Привез он это масло на завод, на клочке бумаги – рецептура. Его растопили в лаборатории, смешали со сливочным маслом, и вот тебе новый продукт, без хлопот и дешевле вполовину. Была проблема, на ввоз пальмового масла существовала достаточно высокая таможенная пошлина. Так он этот вопрос решил весьма изящно – назвал этот продукт «акоблендом». Почему, он и сам не знал, мне сказал, что в самолете летел и сочинял всякие слова, пришло в голову «бленд», а «ако» само прилипло. Вот этот акобленд с 1993 года пошел к нам потоком, а Зингер разбогател баснословно. Конечно, продукт по пищевым стандартам из него выходил дерьмовый. Но у наших людей, особенно у пенсионеров, денег было мало – они ели, что подешевле. К тому же реклама объясняла, какая эта гадость вкусная и полезная. Хотя, казалось бы, купи бутылку нормального растительного масла – недезодорированного, с осадком на дне, налей в блюдечко, макай в него хлеб и ешь. Это будет здоровая пища, от нее ты получишь гораздо больше пользы, чем намазывая на булку суррогатное сливочное масло. Раньше, в 60-е–70-е годы, например, так и делали – поливали черный хлеб подсолнечным маслом (его еще называли постным) и солили сверху. И было, между прочим, довольно вкусно.
Стеклотара, разбитая вдребезги
В начале 90-х последовал еще один серьезный удар по отечественной пищевой промышленности – отменили сдачу возвратной стеклотары. Бутылки оказались никому не нужны, как и линии по их изготовлению, смонтированные на фабриках и заводах. А предприятия еще не были готовы переходить на картонную упаковку, потому что закупка оборудования стоила больших денег. У меня на заводе огромный установочный цех площадью в 80 тысяч квадратных метров с семью поточными линиями оказался невостребованным. Не знаю, как другие директора избавлялись от стеклотары, но лично я отдавал бутылки на кирпичный завод, где их использовали для производства облицовочной плитки. Из-за отсутствия бутылок ассортимент молочных отечественных продуктов резко упал, на наш рынок «поперло» молоко в пакетах в основном из Финляндии и Эстонии. Я предложил финнам создать в том самом установочном цеху, который стал бесполезным, совместное предприятие. Они походили, посмотрели и сказали: «Мы не знаем, что делать с такими огромными площадями. В футбол, что ли, здесь играть?» А ведь этот цех надо было четыре раза в сутки мыть с каустиком, иначе СЭС могла прийти и закрыть весь завод.
Нашему предприятию потребовалось года полтора, чтобы правдами и неправдами раздобыть упаковочное оборудование. Неожиданно оно отыскалось прямо у нас на складе. Французская линия по производству бумажных молочных пакетов пылилась там в разобранном виде. Выяснилось, что ее когда-то через Агропром купили на международной выставке в Москве, но не успели смонтировать из-за развала СССР, а потом про нее забыли.
Мы восстановили эту линию своими силами, запустили, освоили, усовершенствовали – увеличили производительность в два раза. Линия заняла всего 10 процентов всей площади цеха розлива и проработала у нас четыре года без проблем. А потом стерлись какие-то прижимные резинки. Мы нашли на шильдике адрес во Франции – обратились туда, попросили прислать эти резинки (они и стоили-то всего долларов 50). Но вместо них через месяц приехали представители французского посольства и потребовали вернуть им всю линию. Оказывается, французы ее потеряли – из-за развала Советского Союза Агропром так и не заплатил за нее деньги. Так из-за запчастей стоимостью в 50 долларов мы лишились всей линии стоимостью 90 тысяч долларов. Но столько валюты, чтобы ее выкупить, у нас не было. Линия эта в конечном итоге пропала совсем. Сперва мы добились некой компенсации за модернизацию (французы выкупили у нас чертежи), а потом линия застряла в порту. Дело том, что ввозили-то ее в одну страну, а вывозить начали из другой. Казус. Пограничники уперлись. Пока шли переговоры, ящики стояли на пирсе, но не бесплатно. За каждые сутки хранения приходилось платить. А бедолага французский менеджер жил в гостинице и все бегал и бегал по инстанциям, потом запил. Когда он в очередной раз приехал на завод, я ему посоветовал дать водителю портового погрузчика 10 долларов, чтоб он «нечаянно» свалил ящики с пирса в залив, иначе он и фирму разорит, и сам тут пропадет. Наверное, он так и сделал, так как сгинула эта линия, не доехав до Франции. Лучше б, конечно, оказали нам братскую помощь, оставили линию в цеху.
Порочный мясо-молочный круг
Мы пытались выкручиваться за счет собственной торговли – практиковали продажи прямо с машин. А еще начальник метрополитена Владимир Гарюгин, с которым мы в свое время работали в одном отделе партийными инструкторами, подсобил тем, что разрешил нам поставить лотки рядом со станциями метро.
Спасало и то, что иностранцы еще не умели выпускать некоторые наши продукты – сметану, творог и кефир. Но финская фирма «Валио» сметану быстро освоила. Позже у них появились даже творожки с наполнителями. А зерненый творог они стали выпускать на совместном предприятии в Волховстрое.
Столкнувшись с многочисленными внешними проблемами и внутренними препонами, отечественные предприятия сократили выпуск молочных продуктов. Раз стало их не продать, пришлось ограничивать покупку молока в совхозах. Образовался порочный круг. Крестьянам стало некуда девать молоко: коровы же не знали, что идет перестройка в стране, и продолжали доиться. Совхозы пригоняли молоковозы в Петербург и выливали молоко на асфальт в знак протеста. Потом крестьяне начали резать дойных коров (а их поголовье, между прочим, потом пять-семь лет восстанавливается). И в какой-то момент у молокозаводов Ленинградской области вообще не стало сырья. Я вынужден был возить молоко из той же Финляндии. Делал из него творог, продавал здесь, в Питере. Привозил по 500 тонн молока в день! В Ленобласти было уже не найти такого количества.
То же самое случилось со свиноводством. У нас в советские времена было очень развито свиное хозяйство. А в 1993 году в Ленобласти уже было не найти ни одну поросюху. Все свинофермы оказались разрушены и разграблены. Свинину начали возить из Прибалтики. Сформировалась мафия, крышевавшая поставки товаров из-за границы. Вплоть до того, что в Лужском районе Ленинградской области на одну местную ферму приехали бандиты и перестреляли из автоматов 200 свиней.
Разрушение свиноводства ударило и по нам. Дело в том, что при производстве творога образуется молочная сыворотка. Это специфический продукт со специфическим вкусом. Иностранцы продавали его у себя, смешивая с соком в соотношении 50 на 50. Сейчас и у нас так делают, но тогда, в начале 90-х, это было запрещено на государственном уровне. Потому что сыворотка – прекрасный корм для свиней, и ее в полном объеме сдавали на свинофермы. А когда всех хрюшек извели, сыворотку девать стало некуда. Но мы же делаем творог, и она хочешь – не хочешь получается, молокозаводы стали сливать ее в систему городской канализации. Через год выяснилось, что сыворотка убивает специальные полезные бактерии, которых Водоканал закупал за валюту для очистки канализации. Нас за это стали прессовать по полной программе. Доходило до того, что вывозили сыворотку в темные леса и сливали в болота. Особенно этим славились областные молокозаводы.
Главный продукт – водка
Еще одна примета времени – все, кому было не лень и не боязно, гнали водку из спирта. В советское время на весь Ленинград был только один ликеро-водочный завод (который потом стал называться «Ливизом»), и всем этой водки хватало. А в 90-е годы ее делали даже мясокомбинаты, даже дрожжевой завод на Обводном канале (у них не было бутылок, так они разливали ее в пластиковые стаканчики из-под какого-то джема). Чего только не вытворяли! Продавались коктейли в полиэтиленовых мешочках с вставленной трубочкой.
В начале 90-х двое молодых ребят-иностранцев ввезли в Россию простенькую линию розлива в ПЭТ-бутылки, поставили на мясокомбинате «Парнас» ангарчик и начали выпускать газированные напитки «Браво». Вода из заводского водопровода, концентрат, газ, и все дела. Быстро раскрутились, пошли дальше, стали делать алкогольные коктейли в алюминиевых банках. Ингредиенты – спирт, ароматизатор, углекислый газ из баллона и вода, опять же из-под крана. Очень на этом разбогатели. Потом их бренд выкупила одна транснациональная корпорация за огромные деньги, а сам ангар снесли. Я общался с этими молодыми ребятами. На старте они имели кредит в 70 тысяч долларов, а через год заработали первый миллион, через год – еще два миллиона, а потом и вообще при продаже бренда сильно поднялись.
Помню, приехал я в небольшой совхоз Шугозеро. Мне озвучили цифру, в которую я вначале даже не поверил. А потом сам сходил на кладбище и убедился. За полтора года от спирта «Рояль» в этом совхозе умерло 55 работников в возрасте 45–50 лет. Из них почти 40 – механизаторы! Этот спирт «Рояль» был предназначен для технических нужд, его ввозили к нам из Польши и Голландии. Говорили, что делали специально для России.
Впрочем, люди умирали, болели, дурели не только из-за некачественного или паленого алкоголя. Но и от скудного, плохого питания, да еще в условиях постоянного психологического стресса и развалившейся медицины.
Бандиты и покушения
Многие пищевики в 90-е годы погибли от рук конкурентов, бандитов. Дмитрия Филиппова, который в советское время был секретарем промышленного отдела в обкоме (я как раз у него работал инструктором), а в 1990-е – председателем Совета банкиров и промышленников Санкт-Петербурга, взорвали в подъезде.
Лично на меня с 1993 по 1998 год было совершено четыре покушения. По самым разным причинам. Одним нужны были деньги, другим – само предприятие.
В первый раз мою машину хотели сбить грузовиком. Он стоял у обочины, а когда мы проезжали мимо него, вдруг дал по газам. Но у меня был толковый водитель – успел увернуться. Грузовик, не останавливаясь, умчался куда-то вглубь промзоны Парнас. Кстати, при схожих обстоятельствах на Приморском шоссе погиб управляющий Витабанком Иванов, бывший директор табачной Фабрики имени Клары Цеткин. Витабанк тогда считался банком развития пищевой промышленности.
Во второй раз бандиты явились ко мне прямо на завод. В десять вечера. Прошли через охранника (я его после этого уволил). Вошли в мой кабинет и начали склонять к тому, чтобы я отказался от предприятия. А у меня на столе стояла граната звукового и нервно-паралитического действия, замаскированная под сувенир. Такая беленькая чашечка – на ней резинка. Если резинку согнуть, граната становится на боевой взвод. Я предложил бандитам: «Давайте, чтобы нормально разговаривать, я вам кофе сделаю и коньячку принесу». Взвел гранату, вышел на кухню. Через несколько секунд – взрыв. Гляжу: все трое лежат и по кабинету бумаги летают. Подоспела охрана. Когда эти трое пришли в себя, мы их сдали в милицию. В то время бандиты не только ко мне, а ко многим директорам приходили. Некоторым били морды прямо на предприятиях.
В третий раз, когда я в спортивном костюме вышел из дома за сигаретами, меня схватили, запихнули в машину и увезли куда-то далеко. Похитили с целью получения выкупа. Это были не местные, а залетные – какие-то монахи из восточного монастыря, расположенного в Белоруссии. Пока ехали, поговорили, и они поняли, что для них будет лучше меня отпустить.
В четвертый раз там же на Парнасе обстреляли мою машину. Мы всех троих нападавших поймали. Перекрыли все выходы. Они не смогли переехать через железную дорогу – там был длинный забор. Побежали вдоль него, а в конце забора их уже наши встречали. Эта была ОПГ, специализировавшаяся на разбоях. Как потом оказалось, они получили информацию (ложную) о том, что я должен везти крупную сумму денег.
В то неспокойное время милиция, как и вся страна, была ослаблена и деморализована, до судов большинство таких дел не доходило. Оставался один выход – самим становиться сильными. Благодаря хорошим связям с начальником петербургской милиции Аркадием Крамаревым я создал службу информации и безопасности. Мы прошли обучение, аттестацию, нам разрешили создать оружейную комнату, выдали пистолеты ПМ и помповые ружья. Так что все знали, что охрана у нас на молокозаводе не с газовыми пистолетами.
Ну и сам я не лез на рожон. В политику не совался, чтобы не зависеть от всех этих выборов-перевыборов. За словами следил (в 90-е очень много крови лилось даже не из-за бизнеса, а из-за того, что кто-то кому-то что-то не так сказал – обозвал, оскорбил). С наличкой старался не связываться. Алкоголем не занимался, хотя в то время кто только водку или вино не разливал. Мне Анатолий Пониделко, другой начальник петербургской милиции (у него еще жена руководила местным филиалом Банка Москвы), предлагал наладить выпуск шампанского с какими-то его знакомыми итальянцами. Я отказался, сказал ему: «Не хочу, чтобы меня посадили. Свяжешься с алкоголем, а потом от вас же кто-нибудь за мной и придет». Так что бизнес у нас был некриминальный. Самое главное тогда было держать свое слово, не обещать того, чего не можешь выполнить. Больше всего в то время мы боялись за семьи. Они были беззащитны – дети ходили в школу, жены – на работу.
Поделиться книгой: