Your Mistake

– Слушаю.

Тотчас трубка взорвалась негодующим визгом.

Пары секунд недоуменного прослушивания самой грязной брани, какую могла позволить себе женщина, хватило, чтобы понять: мне дозвонилась мисс Нелли Томпсон. И, несмотря на то, что поливала она меня, что из ведра помоями, я почувствовал величайшую симпатию к этой взбалмошной девице лишь за то, что догадалась прервать затянувшийся кошмар. По всей видимости, думал я, мою карточку разыскал в бумагах Курта несчастный Питерс, покупая небольшим предательством несколько часов спокойствия и тишины, а потом до меня дошел смысл обвинений неугомонной Нелли.

– Вы хотите сказать, – перебил я прекрасную обвинительницу, – что милорд до сих пор не вернулся? – Интересно, откуда она звонит, неужели рискнула добраться пешком до Кингсайда или скачет в полной темноте по прибрежным скалам в поисках сигнала?

– Кому об этом знать, как не вам?! – завизжала на весь Пербек моя ночная собеседница. – Я знала, я чувствовала, что вам неспроста приспичило прогуляться в Лондон! Вы хуже Харли, вы сволочь! Да взгляните же на Курта: это мужик, настоящий мужик, созданный для женской любви, а вы! Немедленно дайте ему трубку, сейчас же, уверена: вы не спите!

– Я спал до вашего звонка, мисс Томпсон, – сухо сказал я (хотелось уточнить, что мирно, но язык не повернулся). – Послушайте: я психиатр милорда, а не нянька при его светлости. Если вам нужны мои услуги как специалиста (в чем я не сомневаюсь!), потрудитесь перезвонить в рабочие часы. Я принимаю с девяти до восьми по будням, по особой договоренности могу пожертвовать уик-эндом.

Нелли Томпсон молчала долгую, блаженную минуту, потом вздохнула:

– Значит, он не у вас, доктор Патерсон?

– Нет, мисс, – согласился я, отдавая должное ее сообразительности. – Милорд довез меня до дома, и мы распрощались. О его дальнейших действиях мне ничего не известно.

– Где же он может быть? – с легкой дрожью в голосе спросила Нелли. – У меня кончаются деньги на телефоне, я обзвонила местные больницы, проверила все сводки ДТП, так и не смогла дозвониться до Харли… Господи…

Я помолчал, обдумывая ситуацию, потом спросил:

– Что делает Тим?

– Лакей? – удивилась она. – Этот бездельник пытался улечься спать, но я его разбудила и заставила разыскать вашу визитку.

– Он нашел ее и потом?

– Уснул на диване в гостиной, пока я прыгала по скалам с риском свернуть себе шею, думаю, спит и сейчас, мужлан!

– Все в порядке, Нелли, с Куртом все в полном порядке, – попробовал я утешить несчастную девушку, сходящую с ума от беспокойства. – Не знаю, где он, но думаю, когда вернется, сумеет полностью оправдаться перед вами. Спокойной ночи.

Я повесил трубку, лишь для того, чтобы отбить сигнал и набрать номер Слайта. Мне пришлось подождать, правда, не так долго, как, скажем, бедной Антонелле, но тоже порядочно, пока в трубке не раздался хриплый спросонок голос Фрэнка Слайта:

– Какого черта вам надо?

– Доброй ночи, старина, – приветствовал я своего второго пациента. – Извини, что так рано, но мне задали непростой вопрос…

– Патерсон? – хлопнул себя по лбу Слайт, сопя в динамик. – Я-то гадаю, какая бл… э… какой доброхот морочит мне голову! Что случилось?

– Мне позвонила мисс Антонелла Томпсон и спросила, где сейчас находится сэр Курт Габриель Эдуард Мак-Феникс. Тебе знакомо это имя?

– Перестань издеваться! – уныло попросил Слайт, старательно подключая мозги к работе (я даже слышал, как искрят неисправные контакты!). – То есть, что значит, где? Не в Стоун-хаусе, ты хочешь сказать?

– Не я, его очередная пассия обижена до смерти, что наш клиент пропустил ночную порцию бурного секса.

– Вообще-то его можно понять, – пробурчал Слайт, берясь за мобильник и деловито нажимая кнопки. – Силен мужик, ничего не скажешь, но ведь и отдыхать когда-то надо… Хей? Эй, кто там на связи! Дежурный? Последняя сводка по объекту наблюдения номер семь двадцать четыре. Доложить с подробностями. Так… так… Офигеть! Порядок, так-то лучше, отбой.

– Ну? – заинтересовался я, не почуяв в его голосе тревоги или недовольства.

– От тебя он поехал в свой дурацкий клуб, просидел там до половины десятого, это в воскресенье-то, маньяк! Потом вышел оттуда в компании знатных собутыльников, все вместе они завалились в кабак и ужрались там до свинячьего визга. По выходе из кабака встал вопрос, как добираться домой; Мак-Феникс заявил, что знает классный способ, они вызвали целый парк эвакуаторов и с шумом отправились в Мейфер, этаким мигающим конвоем. В общем, вся пьяная братва на Беркли-стрит и продолжает кутеж. Там до сих пор горит свет и орет музыка. Соседи трижды вызывали полицию; наши приезжали и трижды уходили, не приняв мер, должно быть, получали щедрую мзду. Впрочем, Мак-Фениксу было сделано предупреждение, и звук убавили на полтона. Еще вопросы?

– Спасибо, инспектор, ты неподражаем! Спокойной ночи, – поблагодарил я и отключился.

Порывшись в карманах, я нашел тот самый проспект компании «Антонелла-гарден», что швырнул мне Курт в виде вводной информации; там был указан мобильный номер Нелли, и я быстро набрал нужные цифры. Как я и предполагал, ответила она сразу, с трудом сдерживая всхлипы; я представил ее, продрогшую, ревущую на скалах, и почувствовал, что снова готов убить Мак-Феникса.

– Все в порядке, Нелли, – тихо и уверенно сказал я. – Я все выяснил, не волнуйтесь. Курт задержался в Лондоне с друзьями и теперь ночует на Беркли-стрит.

Ее нервному срыву требовался какой-то выход, и она тотчас сорвалась на крик:

– А мне сложно было позвонить? Сволочь, гад, ненавижу, я тут напредставляла черт знает что, а он с друзьями! Гад, ублюдок, пидор хренов!

– Нелли, – мягко укорил я, – успокойтесь, Нелли. Неужели было бы лучше, если б Курт нашелся в больнице? Или, не приведи Господь, в морге? Уверен, он вам звонил, но вы же знаете, насколько скверная там связь. Прошу вас, успокойтесь, такое бывает: встретил мужчина друзей и засиделся за кружкой пива. Обдумайте лучше такой вариант: он рассказал им о вас, поделился мечтами и планами, и встреча сама собой переросла в мальчишник. Ну, вы же умная девушка, Нелли, ну успокойтесь!

– И что мне делать? – помолчав, всхлипнула она.

– Последовать примеру мудрого Тима и лечь спать, – без тени сомнения сказал я. – Когда Курт вернется, вы должны будете встретить его во всеоружии, со свежим цветом лица и без синяков под глазами. И еще, Нелли, дружеский совет: мужчины вроде Курта не терпят сцен и скандалов, но охотно отвечают на спокойные вопросы между делом. О’кей?

Она опять помолчала, немилосердно тратя мои деньги и мое время, потом вздохнула:

– Ну, хорошо… Спасибо, док. Извините, что я вам нагрубила, я была вне себя от беспокойства. Простите.

– Ничего страшного, – заверил я. И добавил: – Вы заходите ко мне, буду рад поболтать. Мне почему-то кажется, что вам нужно выговориться и поплакаться в жилетку, а некому.

– Доброй ночи, – сказала она вместо ответа на приглашение, и в трубке раздались блаженные гудки.

Отложив разбор кошмара на утро, я заставил себя встать, проветрить комнату, перестелил промокшую кровать и рухнул замертво, едва дотянув до подушки.

***

Наутро понедельника в моем приемном графике выпало окно, к тому же один из постоянных пациентов позвонил с утра пораньше и отменил сеанс. Поэтому я позволил себе поваляться в постели, неспешно встал, умылся и выпил чаю, стремясь смыть с себя остатки сонливости и привести в порядок мозг.

Достав с полки заветную тетрадь, заведенную на себя самого, я подробно изложил на бумаге свой ночной кошмар, особо подчеркнув то ужасающее чувство опьянения и искреннего блаженства, охватившее меня, едва я осознал, что Курт не дышит, не издает ни звука, едва я убедился, что он мертв. Увы, мой сон не оставил мне лазейки: я действительно убил его, не ранил, не оглушил, убил – и впал в состояние эйфории, сходное с оргазмом. И еще: в тот миг я подумал, что все это кстати, и мне не придется больше таскаться в Стоун-хаус. Я упивался обретенной свободой, я был откровенно счастлив и не испытывал ни малейших угрызений совести. Теперь я вспоминал об этом со страхом.

Сон был многоплановым и говорил, соответственно, о многом специалисту вроде меня. В частности, беспорядочные удары кинжалом, направленные в спину, ассоциировались с чисто сексуальным подтекстом, но эта аллюзия была мне более-менее ясна.

Беспокоило меня другое.

Тщательный анализ моего ночного путешествия в Дублин испугал меня куда сильнее совершенного убийства. По всему выходило, что во сне именно я был пресловутым маньяком.

Я следил за Куртом и его сексуальными связями, следил пристально и ревниво; я натравил на него полицию, тем самым отведя подозрения от себя самого, и пронес через таможню нож; наконец, вдоволь наобщавшись со всяким сбродом, принимавшим меня за своего, я проник в номер Мериен, любовницы Мак-Феникса (как следовало из моих видений), а то, что жертвой моего безумия стал Курт, ничего не меняло: все равно рано или поздно круг должен был замкнуться, и лорд пал бы жертвой собственных страстей.

Лишь проанализировав свой полоумный сон, я понял, что инспектор Слайт, – мой добрый друг старина Фрэнк, – разыгрывал две карты, передавая мне историю болезни Мак-Феникса. И я с моим нездоровым прошлым и вполне очевидным мотивом был подозреваемым номер два. Черт возьми, мы ведь даже познакомились с Фрэнком, когда он пришел побеседовать с Мериен о ком-то из ее знакомых… О Курте!

Немного приободрившись от нелепости происходящего, я принялся сопоставлять более мелкие детали, детали, так сказать, второго плана; позабавили они меня несказанно; я все разложил по полочкам, расписал и на всякий случай позвонил стареющему, катастрофически теряющему зрение, но по-прежнему гениальному профессору Рею Диксону, сначала избавившему малолетнего пациента от стресса и боязни темных улиц, а затем, когда подростком я обратился к нему за помощью, рискнувшему взять меня ассистентом. В его клинике я получил достаточно знаний и бесценного опыта, позволившего мне позднее сдать экзамены на отлично и стать гордостью факультета.

Старик был очень рад меня услышать, подробно, с пристрастием расспросил о практике, пожурил за недостаток рвения и леность, извечные мои пороки. Я описал ему свой сон, точно сон одного из пациентов, опустив имена и ряд подробностей, прямо говорящих о маньяке.

Профессор долго кряхтел и причмокивал по обыкновению; эта вредная, раздражающая незнакомых с ним людей, сильно мешающая практике привычка развилась у него от старости и потери части зубов, но я с ней давно смирился. Когда он соизволил выдать диагноз, донельзя счастливый нежданной забавой, я горделиво улыбнулся: выводы профессора, гения, светила медицины, практически полностью совпадали с моими. Но напоследок мой бесподобный учитель выдал бесподобную фразу:

– Будь осторожен, мой мальчик. Твой сон – не отражение прошлого, но предчувствие грядущих событий. Опасность угрожает и тебе, и людям, сыгравшим главные роли в сумбурной пьеске подсознания. Будь предельно осторожен. И выбери правильно, я тебя прошу.

За всю богатую практику профессора Диксона не удалось обмануть ни одному симулянту. На что я рассчитывал, жалкий дилетант?

От всех волнений и предсказаний у меня разболелась голова и, чтобы не растить в себе нежданный приступ паранойи, я тотчас позвонил Слайту и спросил прямо, после неизбежных приветствий:

– Ты правда считаешь, что дорсетский маньяк – это я?

Старина Фрэнк поперхнулся на том конце провода, закашлялся и чем-то ожесточенно забулькал в ответ. Кое-как отдышавшись, он внес поправки в некорректно поставленный вопрос:

– Считал, Патерсон, обязан был считать и досконально проверить.

– Проверил? – почти весело уточнил я.

– Да. Не беспокойся, это не ты, у тебя алиби на три убийства из пяти, а это больше половины. Даже если ты подвержен опасному тайному психозу и готов мстить Мак-Фениксу за прошлое, найдется десяток проверенных людей, готовых показать в твою пользу. Что-то еще? Какого черта тебя вдруг прорвало? Мне приехать?

– Нет, дружище, спасибо, это, пожалуй, все, что требовалось узнать.

Мы потрепались о какой-то следственной шелухе и я с облегчением повесил трубку. Три случая из пяти. Это много. И вполне достаточно, чтоб успокоить разгоревшееся воображение. Счастье-то какое! Я расхохотался, с восторгом ловя в собственном смехе истерические нотки, но мужественно поборол растущий срыв.

Готовясь к приему очередного пациента, я подумал, что плотное общение с Мак-Фениксом не пошло мне на пользу, что пора брать отпуск и приводить в порядок расшатанные нервы. А потом любимая работа захватила, увлекла, и больше о своем кошмаре я не думал.

***

Последующие три недели я не видел Курта и слышал о нем мельком, больше от Слайта или из газет. Наверное, я скажу несколько путано, но именно в первую неделю его мертвого молчания я понял, что «прощай» – означало именно «прощай», а «звони» – было единственным шансом продолжить наши отношения. Он оставил за мной право хода, я должен был сам позвать его, возможно, этого хватило бы, признания, что я соскучился и хочу его видеть, но, скорее всего, работа в клубе входила в общий комплект обязательств.

Я соскучился и хотел его видеть, но не признавал права ставить мне такие условия, а потому мне и в голову не приходило потакать ему. Прощай так прощай, подумаешь, обидчивый какой, не дали ему в «Клеопатре»! Живи со своей Нелли, трахай хоть целый день. Я твой врач, милый, так что сам прибежишь, нашел себе игрушку, в самом деле!

Думать о том, что он может сменить психолога, я не мог. Что-то замыкало в мозгу, мир становился тусклым и мерзким, в такие минуты я начинал думать всякий вздор, вроде того, что он спал с доктором Эшли, что еще с детства у него вошло в привычку заниматься сексом с психиатром, и потому он сделал это со мной. Но я ему отказал, и вот теперь он ищет мне замену, и он ее найдет без проблем, черт, я готов был разбить все телефоны в доме о свою дурную голову, чтобы не придумывать всякую чушь и не звонить.

Видимо, мисс Антонелла Томпсон вняла моим скромным советам и не затеяла ссоры, отложив разборки с Куртом до лучших времен, чем вызвала несомненный интерес у любовника.

Они стали появляться в свете. Их видели то тут, то там, рука в руке, и желтая пресса наперебой обсасывала вкусную новость о грядущей помолвке.

Я сохранил тщательно отбираемые вырезки из газет и даже наклеил их в историю собственной болезни, помечая датами.

Их видели вместе на вполне респектабельных раутах, на ипподроме и на королевской регате в Хеннли; папарацци засекли их на отвязной дискотеке в Министри оф Саунд, а потом вдруг в элитарном клубе Мет в окружении звезд мировой величины. (Я не стану приводить здесь имена, но думаю, мисс Томпсон было приятно попасть в объективы фотокамер в столь именитом букете). Дважды любовники показались на театральных премьерах. У меня сохранилась невозможная в своей иронии, потрясающая вырезка из газеты, где умелый фотограф исхитрился запечатлеть влюбленную пару, посетившую открытие детского дома. Лучащаяся материнской заботой мисс Томпсон с чистеньким розовощеким мальчуганом на руках, за ее спиной – хмурый Мак-Феникс со смертной скукой во взоре, а рядом – прехорошенькая девочка, так и не решившаяся взять строгого «дядю» за руку. Бедный Курт, как искренне я посочувствовал ему, вырванному из «Тристана», из Стоун-хауса, даже из родного «Ягуара» и безжалостно брошенному на растерзание сентиментальной своре детишек и их благодетелей. Он был откровенно чужим на этом празднике человечности, его угнетала и даже злила подобная концентрация доброты и сострадания, он считал их проявлением лицемерия, но, увы! Антонелла не понимала или отказывалась понимать. Она упрямо повторяла мои ранние ошибки, от которых я тщетно пытался предостеречь, она не видела протянутую руку помощи и продолжала давить на Мак-Феникса, искренне веруя, что благотворно на него влияет. Прекрасная Нелли не знала, что вся жизнь Курта построена на простых для понимания законах физики, и чем сильнее оказываемое давление, тем безжалостней будет реакция.

(Заметки на полях)

Ядерная реакция.

Об их разрыве я также узнал из газет.

История вышла шумная, неприятная для всех без исключения участников скандала. На открытии стоматологического центра в одном из предместий Лондона журналистам пришел в голову забавный рекламный трюк: один из высокопоставленных гостей доверяет свои зубы местному дантисту и присаживается в новенькое сверкающее кресло. Отчего Нелли приглянулась эта идея, в каком горячечном бреду ей пригрезилось, что это будет именно Курт, мне, верно, не понять никогда: порой пути женской логики неисповедимы даже для опытных психологов.

Курту идея не понравилась совсем, о чем он предупредил и посчитал вопрос закрытым. По газетным статьям, по абзацам желтой прессы, постаравшейся раздуть историю до вселенского масштаба, трудно точно воссоздать хронологию событий, но отчего-то Нелли не могла уже уступить и принялась силком тянуть лорда в кресло, смеясь и уговаривая не капризничать. Не могу поручиться, что это было точное ее слово, но подобного бреда, на мой взгляд, не придумать даже маститым вралям из бульварных газет. Мак-Феникс развернулся, оттолкнул ее и при всей честной компании послал, в таких выражениях и анатомических подробностях, что даже желтушные графоманы не рискнули дословно воспроизвести его проникновенную речь. После этого лорд молча вышел, свернув челюсть какому-то сановнику, не проявившему смекалки и вставшему у него на пути.

Если честно, то после разрыва Курта с мисс Томпсон я ждал его у себя, очень ждал; помимо личных причин мне действительно казалось, что ему понадобится помощь – друга и психиатра, – но он и с этим предпочел справляться своими силами.

Тем временем скандал ширился, рос, катился снежным комом, лавиной с гор. Увы, опять увы! Оскорбленная Антонелла не смогла примириться с разрывом и выступила перед репортерами с открытыми обвинениями в адрес Мак-Феникса. Досталось всем, даже вашему покорному слуге, благо имени она не назвала, но всякий любознательный англичанин (а любопытство у нашей нации в крови!) имел возможность узнать, кто именно является лечащим врачом милорда, а по совместительству – одним из многочисленных любовников. Солидно зацепило Роберта Харли, щелкнуло по Тиму Питерсу, но больше всех грязи принял на себя Курт. Она не остановилась ни перед чем, не постеснялась в полный голос заявить об истинной сексуальной ориентации лорда, о его психической неполноценности и даже рискнула в открытую, вслух, на всю Великобританию упомянуть о дорсетских убийствах.

На следующий день после публикации скандальных откровений мисс Томпсон я не знал отбоя от посетителей. Приток пациентов возрос катастрофически, я не справлялся даже при условии, что потерял нескольких постоянных клиентов, не пожелавших попасть в историю.

С этого момента мне стало сложно отслеживать все статейки, касавшиеся данного скандала, я знал лишь, что наиболее прогрессивные соседи Курта по Беркли-стрит высказали свои претензии «Дейли-телеграф», а Роберт Харли, с другой стороны, выступил в защиту Мак-Феникса. У меня сохранились фотографии приторного, слащавого блондина с кислотно-рыжими перьями в прическе, в навороченном дизайнерском пиджаке с блестящими лацканами и брутальной трубкой во рту. Модный художник, востребованный дизайнер, Роб Харли и не пытался скрыть свои половые предпочтения, напротив, он открыто носил значок клуба Хеавен и строил из себя пассивного милашку, старательно копируя манеры гомосексуала из второсортного кино. Позднее, когда я узнал его ближе и лучше, я понял, насколько забавляла художника подобная манера речи, но тогда (о, я помню свое первое впечатление!) его блестящая работа на взыскательную публику вызвала у меня отвращение.

Роб Харли охотно поведал прессе о своей дружбе с милордом, зародившейся еще в Оксфорде. Насколько знал Харли, Курт всегда вел активную половую жизнь, охотно волочился за женщинами и имел у них успех, а полный список его любовниц художник отказался озвучить, боясь утомить читателей.

Вступились за Курта некоторые завсегдатаи «Тристана», кратко и по существу, отметив, что в последние дни Мак-Феникс ходил сам не свой, на вопросы отвечал невпопад, а один раз обмолвился, что его снова предала женщина.

Вскоре после выхода последней публикации рискнул побеседовать с журналистами сэр Курт Габриель Эдуард Мак-Феникс, собственной персоной. Он дал интервью «Таймс», решив не размениваться на мелочи, и тираж газеты, поместившей статью на первой полосе, смели, едва просохли типографские чернила.

Курт сказал газетчикам, что не сердится на мисс Томпсон и не собирается подавать на нее в суд за клевету. Что его сердце разбито, но он постарается оправиться от удара, что он мечтает уехать на один из горных курортов Швейцарии, если удастся уладить неизбежные после всех обвинений проблемы с полицией. Как бы то ни было, он виноват перед мисс Томпсон и просит простить ему невольную грубость. Ее нетактичная (он так и сказал, клянусь! прочтите сами!) выходка стала последней каплей, и он непозволительно сорвался. На осторожный вопрос интервьюера Курт печально пояснил (Дэнни Хопкинс, гламурное перо консервативной газеты, тщетно пытался передать невольную дрожь в голосе лорда, его нервные руки, бесконечно ломавшие сигарету за сигаретой), так вот: Курт пояснил, что однажды, вернувшись домой в непривычное для возлюбленной время, застал ее в объятьях лакея, после чего тихо вышел прочь и уехал в Борнмут, вернувшись только под вечер в состоянии сильного алкогольного опьянения. Он старался побороть себя, свою гордость, держался как мог, ведь он любил Нелли и верил, что нашел ту единственную, что сможет разделить с ним имя и жизнь! Но вот сорвался, и все вышло так нелепо. На повторный вопрос журналиста, не собирается ли все-таки Мак-Феникс подать в суд, Курт подтвердил, что нет, не собирается, что все эти сплетни – лишь реакция озлобленной, завравшейся женщины и что Бог ей судья. А он, в свою очередь, не станет отчаиваться, но будет верить, что однажды встретит женщину своей мечты, женщину, которая останется верна ему до гроба.

У меня сохранилась эта вырезка, мои любознательные англичане, лондонцы! Я наклеил ее в тетрадь, в компанию к остальным, и красным маркером обвел пугающее «до гроба»! Я смотрел на два этих слова и думал, как много романтичных леди томно закатят глазки, убежденно кивая в ответ, как много их рискнет попытать счастья, планируя едва ли не броситься под колеса алого «Ягуара», и та счастливица, что добьется успеха, сама вколотит первый гвоздь в обитую бархатом крышку.

Еще неделю всевозможные газеты осаждали пачки писем прекрасных читательниц, с угрозами в адрес бессовестных журналюг и требованиями оставить несчастного лорда в покое. Общественное мнение Великобритании резко встало на сторону Мак-Феникса; он снова сделался желанным гостем салонов и раутов, был принят ее величеством королевой, пожелавшей приободрить высокородного страдальца, и получил из августейших рук алмазные запонки. На приеме присутствовала и леди Анна, герцогиня Бьоркская; ее величество соизволило ласково пожурить герцогиню за недостаток внимания к пасынку. Леди Анна не стала перечить королеве, обменялась любезностями с Куртом и в знак примирения пригласила в родовое поместье, на торжество по случаю совершеннолетия единокровного брата Мак-Феникса, Альберта, которое должно было состояться в начале февраля. Мак-Феникс не артачился и приглашение принял.

Мисс Антонелла Томпсон проиграла в неравном блиц-турнире с разгромным счетом.

Партия перешла в миттельшпиль.

Я сам дозвонился Антонелле и постарался ее успокоить. Это оказалось непросто: девушка потеряла все. От нее отвернулись друзья, ее оставили клиенты, и дизайнерское бюро, которым она так гордилась, приказало долго жить. Я настоял на том, чтобы она посетила меня, она отказывалась, ей было стыдно за вылитую на меня грязь, но я упорствовал, и Нелли сдалась. Понадобилось восемь полноценных, многочасовых изматывающих сеансов, чтобы вывести ее из глубокой депрессии; она разговорилась, это было ее спасением, слова вытекали из нее, точно отрава; если можно так выразиться, я высасывал ее боль, как высасывают яд из ранки после укуса опасной змеи. Из сумбурных, сбивчивых рассказов я узнал главное.

Она действительно переспала с Тимом; она сделала это дважды, первый раз неосознанно, под действием большого количества неразбавленного виски, второй же раз – исключительно назло Мак-Фениксу. Возможно, она сама спровоцировала Питерса, он ей нравился, и при этом она часто ловила на себе его «раздевающие» взгляды. Вот и захотелось почувствовать себя по-настоящему любимой. Тим был сильным и очень нежным, этого оказалось достаточно.

Насколько знал я, Тим к Антонелле был равнодушен, а значит, всего лишь выполнил прямой приказ Мак-Феникса. Бедная девочка, наивная влюбленная дурочка. Мне было искренне жаль ее, и я не стал разубеждать Антонеллу.

Вся ее беда заключалась в том, что она завершила проклятую изгородь, предел мечтаний Курта, она выполнила свою задачу и оказалась не нужна. Отыгравшую пешку сняли с доски, разменяв на неизвестную мне фигуру. Весь устроенный ею скандал был просчитан заранее; все темы возможных обвинений подготовлены, точно годовой отчет премьер-министра, подобраны со вкусом и прилежанием, скандал для чего-то был нужен Курту, его последствия вывели милорда на шаховую позицию в игре, и в итоге он получил то, что хотел. В этом я был убежден. Я был потрясен проведенной работой, но найти столь сильного психолога в окружении Мак-Феникса не смог. Я не был введен в этот малый круг, но твердо знал: без помощника Курт не обошелся. Он мог замыслить столь сложный психологический ход, но осуществить его без поддержки профессионала не смог бы.

Как натура творческая, под мое подозрение попал Роберт Харли, и я дал себе зарок непременно познакомиться с этим «темным» гением нашей с вами современности. Пока же, как мог, выражал сочувствие несчастной Нелли. Второй раз в жизни я работал с жертвой психопата и видел это колоссальное опустошение, эмоциональный вакуум, оставшийся после общения с ним, эту боль и недоумение, и полную незащищенность, и отчаяние.

Милая Антонелла… Вы были сигналом для меня, маячком, предупреждением, но я не сумел различить знака, посланного судьбой, не захотел, самонадеянно считая себя профессионалом.