Your Mistake

Встал я поздно, но был вынужден уйти на кухню, чтоб хоть как-то перекусить, а потом надолго сбежал в скалы, бесцельно бродя и раздраженно швыряя камни в ярко-синюю морскую даль. Впрочем, в глубине души я был благодарен мисс Томпсон за нечаянный выходной, за то, что в кои веки кто-то встал между мной и Куртом и остановил наш бессмысленный поединок, бесконечную битву за его рассудок. Просто я привык к сражениям, и мне было скучно: точно бравый генерал в отставке, я не представлял, что мне теперь делать с этой свалившейся на меня кучей времени. И все-таки я получил отгул! Конечно, дома мне было бы комфортнее и уютней, в Лондоне я сумел бы найти себе занятие по сердцу и настроению, но выбирать не приходилось. В конце концов, я напросился сам. В полном одиночестве я искупался, пытаясь убедить себя, что мне все равно, что даже интереснее исследовать заливчик одному, и попутно проводил курс душеспасительной самотерапии.

Моя незатейливая реакция на происходящее с жестокой откровенностью показала мне, как далеко я зашел в своем стремлении заполучить контроль над необычным пациентом. И в какую неприятную зависимость попал в итоге сам. Видя его искреннюю, страстную тягу ко мне, я стал считать собственное тело неким инструментом поощрения, тем куском сыра, что заставляет подопытных мышей выделывать разные забавные трюки. Я отдалялся от него, когда хотел наказать за упрямство; я бросался в авантюры, делал шаг навстречу, когда хотел за что-то наградить. Я заставлял его метаться, балансировать на грани, откровенно провоцировал и потом динамил; надежно прикрытый словом Курта, я доводил его до белого каления, и он принимал решение, угодное врачу. Я вел себя недопустимо. И то, что лорд нашел иной выход из этой нелепой ситуации, с предельной ясностью показывало мне, насколько я был не прав. Как в шахматах, Мак-Феникс перевернул ситуацию с ног на голову спокойной и уверенной рокировкой. Теперь, как я подозревал, чтобы вернуть его, вернуть те отношения, что привлекали меня в нашей дружбе, мне оставалось только заменить собою Нелли, а этого я не мог допустить. По всему выходило, что лорд пойдет дальше без меня, а я останусь в своем тупике с кучей нерешенных вопросов.

Что до последовавшего за этим жесткого решения лорда, то его породил мой давешний страх, мой бесконтрольный прорвавшийся ужас. Я выдал себя и тем самым озадачил Мак-Феникса, показав ему тщету любых попыток заслужить мое прощение. Все было не так, он все воспринял по-своему, но увы, я ничего не мог исправить. Две недели он обдумывал ситуацию – и, наконец, сделал ответный ход.

Я не понял этого сразу, я понадеялся, что ситуация как-нибудь разрулится. Выплеснет гормоны, успокоится, и все вернется на круги своя: наши встречи, шахматы и разговоры. Мне Нелли Томпсон не мешала, пусть ублажает его всю ночь до утра, главное, чтоб ее не было слишком много в жизни Мак-Феникса! Просто пока она пыталась занять все пространство целиком, а он, опьяненный страстью, не сопротивлялся.

К обеду я не вернулся: взобравшись на одну из скал, я вдруг обнаружил, что отсюда принимается сигнал и с воодушевлением принялся названивать Мериен.

Она обрадовалась мне, я давно не звонил, а съемки вынуждали ее задержаться в Дублине на неопределенно долгий срок. Мы проболтали, пока я не обнаружил, что мой немалый счет на мобильном тает стремительно, как мартовский снег на солнцепеке. Я сообщил об этом Мериен, она обещала перезвонить ближе к вечеру, чтобы подробнее поговорить о моем новом пациенте и обсудить все детали.

Донельзя довольный этим затянувшимся разговором, улыбаясь и напевая под нос услышанную в динамике песенку, я вернулся на пляж и снова нырнул в теплую воду. Мое настроение сильно улучшилось при мысли, что существуют еще девушки, способные на понимание, дружеское участие, что не всем нужен безостановочный секс и доскональное знание Камасутры.

Таким, мокрым и счастливым, меня нашел Питерс. При виде меня он сам заулыбался до ушей, размахивая корзинкой с собранным наспех обедом и бутылкой легкого вина. Из кармана лакея торчал какой-то раритет, под мышкой виднелся плед. Похоже, он полностью разделял мое желание сбежать из Стоун-хауса, превратившегося в филиал низкосортного борделя, а потому решил устроить меня со всеми удобствами. Я предложил лакею присоединиться и, воспользовавшись случаем, выкупаться вволю: после чтения Байрона в розарии мы общались с Тимом самым дружеским образом, не чинясь. Он колебался доли секунды, потом обернулся в сторону дома, изобразил на подвижном лице презрение, быстро скинул одежду, взобрался на скалу и прыгнул в море.

Плавал Тим всеми известными человечеству способами и так быстро, что не вызывало сомнений: он долгое время профессионально занимался плаваньем и при необходимости легко обгонит самого Мак-Феникса. Обгонит, догонит, со дна достанет, дотащит до берега в десятибалльный шторм и сумеет вернуть к жизни бессознательное тело хозяина. Я все больше убеждался в том, что Питерс не просто лакей, он телохранитель, работающий под легендой; мои догадки подтвердило и то, что Тим буквально вылетел из воды и первым делом натянул рубашку, не дав коже обсохнуть. Сквозь прилипший рукав едва проступала неразборчивая татуировка на плече, вроде стилизованная восточная птица, а может, иное чудище, символизирующее почему-то надежность и защиту. Этому человеку было что скрывать, но я не стал лезть в его тайны, задавать ненужные вопросы, и он был мне благодарен.

После продолжительных заплывов во мне разыгрался зверский аппетит, Тим, особо не протестуя, ко мне присоединился. Было так славно, что я высказался в том духе, что окажись здесь Курт, он бы нам позавидовал. И этим все испортил. Увы.

Питерс со мной согласился, так горячо, будто не сомневался, что Мак-Феникс предпочел бы купание со мной постели сексуальной красотки, но почти тотчас поднялся, знаками показав, что должен идти. Видимо, вспомнил, что «объект» надолго остался без наблюдения, и поспешил вернуться к своим нелегким обязанностям.

Я вновь остался один на один с морем, ветром, солнцем и ветхим томиком Шекспира в руках. Пробравшись в пещеру контрабандистов, я укрылся от ветра и посторонних глаз, завернулся в плед, пододвинул бутылку и погрузился в чтение. Я больше не жалел, что приехал на уик-энд в Стоун-хаус. Мне было хорошо, настолько, что через час сосредоточенного чтения я прикончил бутылку, соорудил из пиджака подушку и уснул под шелест волн.

***

Проснулся я ближе к пяти и сразу почувствовал, что в моей пещерке кто-то есть. Приоткрыв глаза, я увидел Мак-Феникса; он сидел, привалившись спиной к валуну, и задумчиво меня рассматривал. Я от души потянулся, разминая затекшие мышцы, протер глаза и зевнул:

– Что случилось? – спросил я у лорда; тот заморгал, будто он, а не я, пробудился от долгого сна, и, как мне показалось, лишь теперь вообще заметил, что я нахожусь в пещере. – Где мисс Томпсон?

– Отправилась проконтролировать работы над изгородью, – все еще витая мыслями в неизвестных мне далях, отрешенно и рассеянно ответил Курт. Потом немного пришел в себя, вернулся в реальность и задал встречный вопрос: – Мы тебя так сильно достали?

– Да нет, – отмахнулся я, – терпимо, дело молодое. Но буду очень благодарен, если ты вернешь меня в Лондон. Завтра рабочий день, мне необходимо выспаться, а при вашей активной сексуальной жизни сделать это в доме практически невозможно. И потом, вечером должна позвонить Мериен, мне бы хотелось спокойно с ней поговорить, а не скакать в темноте по скалам, пытаясь поймать хоть какой-то сигнал.

Каюсь, я нарочно заговорил о Мериен, надеясь поддеть его и намекнуть, что он слегка переборщил с показательными выступлениями. Так, самую малость. Мак-Феникса не слишком забавляли разговоры о моей девушке; он не был ценителем кинематографа, редко посещал театры. В доме Курта, напичканного всевозможной электроникой, не нашлось места даже для крохотного телевизора; посещая еженедельно его владения, я чувствовал себя оторванным от прочего мира, пропускал любимые фильмы и программы, не говоря уже о выпусках новостей. Популярность Мериен, ее востребованность, армии поклонников и фильмотека прошли мимо Мак-Феникса; он знал, что она красива, талантлива и, вероятнее всего, умна, он вроде как пересекался с ней на паре раутов. Этого лорду было достаточно, и забивать свой мозг излишней информацией он не собирался. Вот и теперь, услышав имя моей возлюбленной, он чуть поморщился, жестом обрывая разговор, и лишь спросил:

– Когда ты хочешь ехать?

– Да хоть сейчас! – я не мог поверить своему счастью. – Чем раньше, тем лучше, тебе ведь нужно вернуться до ночи! – и, не удержавшись, я подмигнул ему.

Он улыбнулся в ответ, пренебрежительно отмахнулся и уточнил:

– К ужину не останешься?

Я ответил, улыбнувшись шире и жизнерадостней:

– Смотря что называть ужином. Опыт подсказывает, что вам с Нелли лучше побыть наедине и насладиться друг другом по полной программе.

Курт фыркнул и скривил губы:

– Возможно, я и предпочел бы отправить в Лондон именно ее, но, увы, ты скорее перетрахаешь всю «Клеопатру», чем позволишь к себе прикоснуться. А потому, док, попробуем сторговаться. Ты пьешь с нами чай, спокойно и чинно, в лучших английских традициях, с молоком и апельсиновым джемом. Потом мы оставляем Тима командовать кавалерией, доверяем Антонелле работы в саду и едем в Лондон. Договорились?

– Разумеется! – обрадовался я. – Отличная идея, милорд!

Он посмотрел на меня со странным прищуром, потом кратким жестом велел подниматься. Выпутаться из коварного пледа оказалось непросто, ноги откровенно затекли на жестких камнях, но он и не подумал протянуть мне руку помощи, не без ехидства наблюдая за моими мучениями. Я даже подумал, что во фразе «не тронешь и пальцем» есть свои минусы и нужно подкорректировать данное лордом слово, но все-таки справился сам и выбрался из пещеры.

Мак-Феникс не обманул: мы выпили чаю, в чопорной сельской манере, смакуя приготовленные Тимом бисквиты и разговаривая о погоде. Не было переглядываний и томного закатывания глаз, не было страстных пожатий и поглаживаний колен под прикрытием белоснежной скатерти, словом, ничего из арсенала прежних чаепитий, завершавшихся поспешным бегством невольных свидетелей очередного сексуального акта.

Как я понял, мисс Томпсон дулась из-за отъезда Курта, что не мешало ей, впрочем, с искренней непоследовательностью радоваться отъезду вашего покорного слуги. Возможно, что, будучи знакомой Роберта Харли, Нелли наслушалась сплетен о гомосексуальных опытах Мак-Феникса, а потому видела во мне соперника? Признаться, у меня не было времени, чтобы копаться в психологии этой взбалмошной, легковозбудимой девушки, но я допускал и такой вариант.

Я разделял ее тихую радость. Я не мог передать, насколько мне опротивел Стоун-хаус за этот безумный уик-энд. Впрочем, я путаюсь даже сейчас, «опротивел» – не совсем верное слово, просто я не видел ни малейшего повода находиться там дольше, чем диктовали правила хорошего тона, я спасался бегством и не стыдился подобной формулировки, я мечтал о своей квартирке, о горячей ванне, о куске разогретой в микроволновке пиццы и о неторопливом разговоре с Мериен.

Я отдохнул от Курта. Теперь же я мечтал просто отдохнуть, телом, не измотанной пациентом душой. Я был счастлив, плюхаясь на пассажирское сиденье его ярко-красного «Ягуара», я наивно мурлыкал под нос нехитрый мотивчик и ободряюще улыбался приунывшему Тиму, провожавшему меня завистливым взглядом.

Десять минут полного, самозабвенного счастья, ветер в лицо, запах океана, которым я никак не мог надышаться вдоволь, фырканье Курта в ответ на мои блаженные вздохи.

А потом, сразу за Саутгемптоном, мы врезались в пробку.

Это было настолько неожиданно, что я растерялся. Мотаясь с Мак-Фениксом в Лондон и обратно, я ни минуты не потратил на бездарное многочасовое бдение под рев моторов и ругань озлобленных водителей, Курт умел выбирать дороги, и я перестал считать полупустую трассу чудом. Теперь же нас окружала тьма автомашин всех марок и мастей, безнадежно моргавших красными огоньками стоп-сигналов. За следующие десять минут мы проехали от силы пятнадцать метров, и я обреченно вытянул ноги, смиряясь с тем, что по скорости нас делают пешеходы. Увы, это был воскресный вечер, конец уик-энда. Лондонцы рвались домой.

Я взглянул на Курта, ожидая ругани, ярости, еще более агрессивных проявлений его дурного нрава, тем более, что поводов предоставлялось множество, но он был спокоен и расслаблен, поглядывал вокруг с интересом и лениво жал кнопки в поисках нужного диска. Курт улыбался, совсем как я каких-то жалких полчаса назад.

Возненавидев себя за наивность, я понял, что он предвидел эту пробку. На мою виртуозную брань Мак-Феникс не обратил внимания, но, обрадовавшись, что я подал голос, заговорил о какой-то ерунде, поделился парой последних анекдотов, потом нашелся подходящий случаю диск и ливерпульская четверка скрасила наше неспешное продвижение в сторону дома.

Подпевая Биттлам, я пытался вспомнить, отчего же раньше нам не приходилось простаивать в этом невыносимом скопище идиотов, – и не мог; я лишь предположил, что Курт намеренно гонял в такие часы, когда вероятность пробки была мала, а вспоминая наши разнообразные маршруты, я сделал вывод, что он знал пути объезда, на которые решались немногие. И если сейчас мы в пробке, значит, это кому-то нужно. Этот кто-то не любит разговаривать о делах на большой скорости, и спокойно обсудить все дома у него не получилось.

Я спросил прямо:

– Ты ведь мог миновать этот бедлам?

– А ты как думаешь? – ответил он вопросом на вопрос, тая в серых глазах насмешку.

Тогда я сказал:

– Что ж, поговорим. Времени у нас навалом. Я тебя слушаю, Мак-Феникс.

Пару минут он сосредоточенно выруливал в крайний ряд, искоса поглядывая на меня с заметным уважением. Дорвавшись до обочины, лорд включил-таки аварийный сигнал, не поленился, сходил, поставил треугольник, оберегая машину от пронырливых асов и любителей рисковых маневров, приоткрыл капот, будто в его холеном «Ягуаре» могло хоть что-то закипеть, впрыгнул обратно за руль и убавил звук.

– У меня к тебе деловое предложение, Патерсон, – спокойно сказал он.

– Я слушаю, – повторил я и невольно напрягся, предчувствуя начало новой фазы наших отношений, тот сдвиг, что позволил бы мне просчитать хоть в малой степени часть грандиозного плана Мак-Феникса.

– То, что я предложу, – вдумчиво начал лорд, – не совсем обычно и, возможно, не укладывается в рамки стандартной морали. Не общечеловеческой, нет, но… – тут он замолчал, предоставив мне гадать и ужасаться собственным догадкам. Каюсь, за выдержанную Куртом паузу мне пригрезилось даже, что он подпольно торгует наркотой и собирается взять меня в долю. Или, к примеру, что он намерен прятать у меня какие-то улики, связанные с дорсетским делом. Однако действительность превзошла самые смелые ожидания: – Но, пожалуй, мое предложение не одобрят в вашей среде, сочтя итог неэтичным.

– В «нашей» – это в какой? – рискнул спросить я, опасаясь, как бы он опять не замолчал, изучая окрестности.

– Врачебной, – без улыбки ответил Курт. – Я хочу, чтобы ты сразу уяснил: это не моя, вернее, не только моя причуда или прихоть. Я должен был дать тебе рекомендации, и я их дал.

– Если бы ты, наконец, высказался определенно…

– Я предлагаю тебе бросить практику, Патерсон, – без обиняков высказался Курт, прямой, как паровоз, – твою жалкую, безденежную практику и обзавестись новой.

– Нормально… – растерянно ругнулся я. – Уж не себя ли ты предлагаешь?

– И себя в том числе, – перебил Мак-Феникс. – Я прошу тебя серьезно отнестись к моим словам, они того стоят. Многие светила психоанализа душу б заложили за такой контракт, но мне до них нет дела. – Я хотел съязвить на тему, как им крупно повезло, но Курт гневно махнул рукой, заставляя меня замолчать. – Это солидная работа, док. Речь идет о завсегдатаях «Тристана», уверен, твой озабоченный инспектор предоставил тебе список постоянных членов клуба.

Я промолчал.

Я действительно кое-что знал о посетителях «Тристана». Перспективы открывались ошеломляющие. Из в меру известного психиатра с практикой средней руки я превращался… Я не рискнул озвучить пределы моего возможного взлета, скажу лишь, что подобных сальто в склочной и завистливой среде элитных врачей не прощали никому.

Мак-Феникс так же молча наслаждался эффектом.

Неисповедимы пути Твои, Господи. В банальнейшей пробке иногда выпадает услышать такое!

– Зачем в клубе штатный психиатр? – недоверчиво уточнил я: – С чего вдруг?

– Почему же «вдруг»? У нас был свой психолог, лорд Барренгтон, почетный член клуба, но, увы, он скончался полгода назад от неизлечимого рака легкого.

– Бывает излечимый рак легкого? – машинально поправил я, думая о другом. О славе Барренгтона, о работах, издаваемых в самых престижных журналах, о рыцарской цепи за заслуги перед короной и прочих регалиях, полученных за вклад в медицину. Если судить по разнообразию интересовавших лорда патологий, материал ему предоставлялся обширный.

– Смотря для кого, – жестко ответил Курт.

– Твой «Тристан» – элитарная психлечебница? – не выдержал я, живо представив, как многие лорды, пэры, политические деятели и светила науки добровольно подвергают себя изоляции, дабы не навредить обществу и собственным семьям. Курт вписывался в эту схему на все сто!

– Можно сказать и так, – дружелюбно согласился лорд. – Слова – это ветер, не меняющий суть явления. Людям нужна разрядка, нужна помощь, Патерсон, и им категорически некогда ходить по врачам. Если ты согласен, я запускаю механизм внедрения.

– Ну уж нет! – рявкнул я, пребольно ударившись кулаком о дверцу. – Прежде чем принять решение, я должен осмотреть вашу клинику и поговорить с пациентами, я…

Курт отрицательно качнул головой:

– Игра в темную, Патерсон, только так. «Тристан» – закрытое заведение, и человек с улицы дальше охраны не пройдет.

– Дурдом, – припечатал я, вздыхая. – Ладно, по любому, не так скоро, милорд. Я не могу бросить своих пациентов, одних мне нужно долечить, других пристроить по врачам необходимого профиля. И главное. Я оставляю за собой право на размышления.

– Постарайся размышлять недолго, время дорого. А надумаешь – позвони, – прищурившись, попросил Курт и без предупреждения бросил машину вперед и влево, так, что сам собой захлопнулся капот, а я едва не ткнулся головой в лобовое стекло; «Ягуар» свернул на тротуар, на газон, оставляя за спиной осиротевший треугольник. Обговорив вопросы, отнесенные в разряд важных, его светлость не желал более торчать в ненавистной всей его природе пробке.

Я вцепился в дверцу, пытаясь правой рукой втиснуть на место замок ремня безопасности. В нарушение всех правил, всех знаков, вызывая панику среди пешеходов и выбрасывая из-под колес газонную траву, Мак-Феникс выехал на перекресток, пересек его по диагонали на длинном желтом и свернул куда-то вправо, в проезд между домами.

Через час езды за гранью фола мы были в Лондоне. Курт довез меня до дома и слегка удержал мою руку, затягивая рукопожатие:

– Все, Джеймс, прощай.

– В смысле? – удивился я. – До завтра, надеюсь?

Курт улыбнулся в ответ, сел в машину и знаком показал, чтобы я звонил.

«Ягуар» рванул, и я остался один. Отчего-то было больно и неуютно, словно я упустил что-то важное. Отчего-то мне хотелось переиграть эту партию.

Я где-то ошибся, сделал неверный ход. Но где?

Впрочем, я был дома. Наконец-то дома, и мог отдохнуть. Слегка приободрившись, я открыл дверь, заглянул на кухню и проникся печальным фактом отсутствия горячей воды и белоснежной, льдистой пустоты холодильника.

Плюнув на все житейские невзгоды, я отправился в турецкие бани, и лишь размякнув, разомлев в самой простенькой, но до одури жаркой парилке, удобно устроился на бортике бассейна и рискнул поразмышлять о собственном трудоустройстве.

Предложение Курта представляло собой определенный интерес, но и налагало определенные обязательства. Я чувствовал, что таким образом попадаю в кабалу и еще большую зависимость от своего пациента, становлюсь ему обязан и обязан крупно. Сама мысль о необходимом и обязательном присутствии в этой закрытой клинике, что говорится, от звонка до звонка, вызывала невольную дрожь и ощущение ловушки. С другой стороны, в мышеловке лежал до того аппетитный кусочек сыра, что самая разумная мышь должна была утратить инстинкт самосохранения. Боже! Я не выдержал и снова размечтался и в мечтах своих вознесся до Нобелевской премии, до получения наград из рук самой королевы в окружении пэров Британии. Что ж, это была простительная слабость: если берешься приукрашивать будущее, действовать нужно масштабно.

К моему несказанному сожалению, мне не с кем было посоветоваться. Мериен, безусловно, лишь обрадовалась бы моему карьерному взлету: хотя она постоянно, пусть и неосознанно подчеркивала, что ее интересует прежде всего моя незаурядная личность (тихо посмеиваюсь в скобках!), я видел, что наше социальное, а в первую голову, материальное неравенство ее угнетает и заставляет испытывать иррациональное чувство вины, незаслуженное и оттого мучительное.

Слайт… О, Слайт вцепится в эту возможность, как изможденный тигр в брошенную дрессировщиком кость. Слайт начнет названивать ежедневно, ежечасно, пока не принудит меня дать согласие и отправит шпионить в элитарный клуб, вызывающий у него столь болезненный интерес. Бедный наивный инспектор сочтет предложение Курта подарком небес, начисто забыв, что Мак-Феникс не из тех игроков, что игнорируют висящую на хвосте полицию. Почему-то я был уверен: все сложится таким образом, что я окажусь не вправе выдать Фрэнку информацию. Помешает ли мне врачебная этика, клятва или еще что в этом духе, но Слайт не услышит ни слова в пользу своей теории.

Беда была в том, что мне самому до жути хотелось взглянуть на «Тристан» изнутри. Побывать там, среди людей, которых Курт называет друзьями, разобраться, отчего он мчится в свой чертов клуб, что его так тянет, заставляя сидеть до глубокой ночи, отчего завсегдатаям «Тристана» вдруг понадобился штатный психиатр.

Я допускал, даже знал наверняка, что Курт не сказал мне всей правды, но он и не соврал: он за меня поручился и ему поставили условия. Я помнил, что он обещал показать мне клуб, а потому предположил, что он прощупал почву и был поставлен перед фактом. Со всем своим самонадеянным пылом Мак-Феникс взялся за мое трудоустройство и лишь на последнем этапе решил спросить согласие кандидата. А я, неблагодарный, не кинулся ему на шею.

Заказав ужин в ресторанчике неподалеку от бани, я вспоминал Нелли Томпсон и два прекрасных, начисто загубленных ею дня, свое одинокое купание и прогулки по скалам. Мне было грустно. Я терял нечто ценное, ставшее важной составляющей моей жизни, по сути из-за этой взбалмошной женщины я терял друга, временно, как я полагал, но все же, его подколки и шуточки, остроумные ходы за шахматной доской, едва обретенного партнера в снукер, отличного собеседника и просто интересного мне человека. Отныне его вечера, его ночи и уик-энды принадлежали роскошной брюнетке, а дни напролет он проводил в клубе. То, что он предложил мне, было выходом для нас обоих, возможностью общаться ежедневно, не покидая при этом Лондона, чертовски хороший вариант, но… Если бы он просто позвал в свой клуб или попросил о помощи, к примеру, поработать, пока они подыщут мне достойную замену, я бы не колебался ни секунды. Но быть обязанным ему карьерным взлетом, скандальным, неправильным, ради близости с ним, кто знает, может, и подставить свой зад ради работы в элитарном клубе – нет уж, увольте! Теперь меня оскорблял сам факт подобного предложения.

Поужинав, я вернулся к себе на квартиру и, с порога услышав звон, едва успел добежать до разрывающегося на весь дом телефона.

Звонила Мериен! Душа моя, любовь моя! Девочка моя нежная!

Улыбаясь до ушей, не снимая пальто, я сел прямо на пол в прихожей и самозабвенно отдался тихой беседе, наслаждаясь звуками ее дивного голоса. Мы обсудили все скопившиеся новости, ее и мои, мы перемыли косточки всем нашим знакомым, вновь в подробностях оговорили назначенную на будущую зиму свадьбу, оттенок заказанных пригласительных карточек (Мери придавала им неоправданно большое значение, но я не мешал ей наслаждаться мелочами). В конце двухчасового разговора Мериен неожиданно прямо сказала, что ей не нравится Мак-Феникс и мои дружеские отношения с лордом. Тогда я спросил, знала ли она его раньше, и она ответила «да». Они были представлены друг другу на одном из благотворительных балов, где Курт ухаживал за подругой Мери, Сандрой Тайлер, и Сандре этот роман стоил жизни; Мак-Феникс произвел на нее отталкивающее впечатление, Мериен повторяла, что это опасный человек, но не смогла, а может, просто не захотела мне объяснить, почему она его боится. Я лишь предположил, что в прошлом они были гораздо ближе друг другу и общались теснее, чем она стремится мне показать, что его скверный характер, его жестокость сказались на ней так же, как и на мне. Ей было, что рассказать, что-то связанное с ее грустным прошлым, ей хотелось предупредить меня, уберечь, но бедная девочка была не готова, и я не стал давить. Я на нее никогда не давил.

Я только заметил в шутку, что начинаю ревновать ее к Курту; она рассмеялась, до того заразительно, что я и сам стал хохотать и поведал сквозь смех, что Мак-Феникс, как никогда, близок к женитьбе, в красках расписал его пассию, еще больше позабавив Мери; у нее отлегло от сердца, едва она услышала, что лорд переключился на кого-то другого, и я развивал эту тему сколько мог, а потом вдруг выпалил, что соскучился по ее соблазнительному телу, по каждому его изгибу, по каждой ложбинке, и от собственных слов у меня нестерпимо заныло в паху. Тогда Мериен стала вдруг очень серьезной и лукавой одновременно и тихо попросила меня выключить свет. Я послушно дотянулся до выключателя и застыл в полной темноте, тяжело дыша в трубку.

Она была великая актриса, моя Мериен Страйт. Полулежа на полу, сжимая одной рукой трубку, а другой обхватив свой освобожденный член, я почти видел, как она медленно разделась и прилегла рядом, я судорожно целовал трубку, тщась дотянуться до ее губ, до обнаженных грудей с розоватыми сосцами, до ее подтянутого и в то же время мягкого живота; я чувствовал запах ее пота, сладкий, терпкий, такой возбуждающий, что можно было кончить, лишь нюхая ее кожу, я зарывался лицом в ее волосы и лизал языком темную впадинку ушной раковины, прикусывал мочку и стонал, стонал от блаженства, от желания; действуя рукой в заданном ею ритме, я ощущал, что вхожу в нее, вопреки здравому смыслу, вопреки расстоянию, так некстати разделившему нас; я чувствовал ее влажное тепло, лишь самым краешком сознания цепляя, что и она сейчас откинулась в подушки роскошной кровати номера люкс и мастурбирует в такт моим движениям.

Мы кончили одновременно и какое-то время молчали, сдавленно постанывая в трубку.

– Спасибо, Мери! – кое-как совладав с дыханием, прошептал я. – Люблю тебя!

– Звони почаще, Джеймс, – я чувствовал, что она счастливо улыбается. – Такое стоит повторить!

Я хотел сказать ей что-то особенное, нежное, но слова закончились вместе с хлынувшим семенем, а в трубке отчего-то послышались короткие гудки. Мери не выдержала и отключилась первой. Стараясь не расплакаться от горя или облегчения (я все не мог решить, и оттого, наверное, сдержался), я кое-как поднялся и, собрав шарфом следы оргазма, поплелся в спальню, наспех разделся и рухнул в постель, еще ощущая вкус ее припухлых губ.

Я уснул почти сразу, но, вопреки ожиданиям, сладостное эротическое видение с Мериен в главной роли миновало меня, уступив место кошмару.

Мне приснилась ночная трасса, алый «Ягуар» и Мак-Феникс, раздираемый нездоровой и опасной ревностью. Я видел его бешеное лицо, похожее на восковую маску, видел, как лорд мчится, тараня машины, в аэропорт и берет билет до Дублина; я отчаянно пытался помешать ему, перехватить, я натравил на него полицию; они раздели его догола прямо перед кассами, но не нашли ножа, однако я знал, знал наверняка, что он среди нехитрого багажа Мак-Феникса, армейский штыковой нож с кровавыми разводами по лезвию. А потом мы оказались в Дублине, и я потерял Курта из виду, отчаянно пытаясь разыскать отель Мериен, опередить, закрыть собой, принять в себя заточенное лезвие; я мчался в такси, потом бежал, блуждал и не находил этой пятизвездочной громадины, приютившей съемочную группу, я ни слова не понимал в объяснениях случайных прохожих, больше бомжей и сумасшедших, каких-то маньяков в грязных подворотнях, а когда, наконец, попал в центр города и оказался перед сверкающим входом в отель, я точно знал, что опоздал. Что вот сейчас я поднимусь наверх, открою дверь в ее номер и увижу обнаженное тело в жутких ранах, с наивно-удивленной улыбкой на лице. Она и Курт были знакомы, возможно, близки, наверняка близки! Я толкнул незапертую дверь и увидел Мериен и Курта, и постель была залита кровью, и вся спина Мак-Феникса была изодрана ее ногтями, и на ее скуле горел кровоподтек, но это не мешало им яростно, ожесточенно любить друг друга, упиваться друг другом, совокупляться на моих глазах. Тогда я успокоился и достал из-за пояса нож, армейский штыковой нож с зазубренным лезвием. Неторопливо и уверенно подошел я к Курту и позвал его по имени. Тот обернулся с безмятежно-удивленным выражением на холодном обычно лице, чуть улыбнулся, виновато и смущенно, и в тот же миг я ударил, я всадил в него нож по самую рукоять, и выдернул, и ударил снова, и бил, бил с остервенением, в плечо, под ребра, еще, еще, опять. Пока он не перестал дергаться и дышать…

Мериен закричала, я поднял голову, и в оглохшие уши проник нарастающий вой, точно мы оказались все трое вдруг в самолете, и самолет падал, потому что я убил пилота, и Курт пытался выправить курс, впившись пальцами в штурвал, он был ранен, едва держался, но я не мог уже остановиться и снова ударил его ножом, и опять, и еще… и где-то звонили, гудели предупреждающие сигналы…

Я проснулся от телефонного звонка, и долго лежал, тупо уставившись в потолок, пытаясь определиться в надвинувшемся вдруг мире, отделить сон от реальности, вымысел от настоящего, и дышал, глубоко, часто, смаргивая соленые слезы; моя постель была мокра от пота, а пальцы упорно сжимали прихваченный с ночного столика карандаш. Я дышал и умирал от облегчения, от осознания, что все увиденное – лишь сон, кошмар, и я не убил Курта, и пилота, я вообще никого не убивал, и Мери мне не изменяла, и она в безопасности, потому что Курту нет дела до Дублина, а особенно до актрисы Мериен Страйт.

Телефон все не смолкал; я кое-как отдышался и, отдавая себе отчет в том, что звонит зараза непростительно долго и настойчиво, потянулся к трубке. Мимоходом взглянув на часы, я вздрогнул: стрелки вполне отчетливо указывали на два часа ночи. Вновь запаниковав и предчувствуя беду, я заставил себя снять трубку и сказать негромко: