Помоги проекту - поделись книгой:
Приходил в себя я долго и мучительно. Около пяти вдруг очнулся и понял, что мой желудок снова лезет через горло. Блевать было нечем; страдающим взглядом я обвел комнату и потянулся к мелькнувшему в сознании стакану на тумбочке. С трудом ухватив его ватной рукой, я опрокинул в себя какую-то дрянь, отдающую травами, дрожащими пальцами поотрывал пуговицы на рубашке, кое-как разделся и рухнул обратно. Мак-Феникс спал рядом, абсолютно голый, подмяв под себя одеяло и заняв две трети кровати. Мне до икоты хотелось повторить его подвиг и обнажиться, но я ограничился тем, что отпинал лорда к самому краю и отнял у него одеяло. Неясная ругань Курта потонула в нарастающем гуле, веки стали просто неподъемными, и я отрубился намертво.
Второй раз я пришел в себя часов в десять. Вовсю светило солнышко, лучи его нахально шарили по смятой постели, по потолку вполне уютной спальни, отражаясь бликами от многочисленных зеркал, в которых то и дело мелькала моя перекошенная рожа. Я лежал, осматривался, не рискуя резко крутить головой, и пытался понять, где я. Получалось плохо.
За окном шумел город, но как-то ненавязчиво, деликатно; я повернулся и увидел Курта. Обнаженный Мак-Феникс расслабленно сидел на подоконнике и курил в приоткрытую створку, затягиваясь первой, самой сладкой сигаретой натощак. Я замер, подложив под голову руку, и какое-то время молча любовался им, как любуются произведением искусства, античной статуей; его точеный торс цвета светлой бронзы эффектно подсвечивали солнечные блики, капли влаги падали с темных волос и медленно стекали по рельефной груди. Он был чертовски хорош, этот бес противоречия, демон-искуситель; я смотрел и пытался понять, почему же на мне сошелся клином его мир, полный риска и нездоровых страстей.
– Я тебя не смущаю, Патерсон? – не поворачивая головы, спросил Мак-Феникс.
– Нет, – я снова упал на подушки. – После вчерашнего меня мало что может смутить.
– Рад, что тебе понравилось, – фыркнул он и глянул вскользь, со знакомым прищуром. – Как ты, док? Отпустило?
– Пожалуй. Кинь сигареты.
Он метко бросил пачку с воткнутой в нее зажигалкой, подмигнул мне и потянулся:
– Это нужно повторить. Ты становишься таким забавным!
– Угу… – недовольно буркнул я, наполняя легкие никотином. После долгой затяжки жизнь вроде как наладилась, я приподнялся и спросил с интересом: – Забавный – это когда над унитазом?
– Забудь! – отмахнулся лорд. – С непривычки все бывает. Лучше прими душ, а я пока проверю холодильник, вдруг завалялось что съедобное?
Я осторожно встал, но голова вела себя прилично, не кружилась и не ныла, тело слушалось и было полно энергии; кроме того, мучительно захотелось есть, о чем я и сообщил Мак-Фениксу.
– Нормальный ход, – одобрил лорд. – Ладно, закажу нам суши и салаты, здесь неподалеку хороший ресторан.
– Кстати, где мы? – спохватился я, с отвращением швыряя прочь мятую рубашку с парой уцелевших пуговиц. – В отеле?
– У меня дома, – отмахнулся Курт и потянулся за халатом. – Умоешься, спускайся вниз, столовая на первом этаже, по коридору налево.
Я покорно побрел в душевую при спальне и лишь под струей ледяной воды опомнился: мы у него дома, на Беркли-стрит. В Мейфер.
Память услужливо восстанавливала картины прошедшей ночи, работая с беспощадной точностью. Курт не стал рисковать машиной, и нас домчали на эвакуаторе, с помпой и сиреной в полтретьего ночи. Автоинспектор, весьма довольный мздой, вручную закатил «Ягуар» на стоянку, поскольку Мак-Феникс наотрез отказался ссудить его ключами. Потом Курт тащил меня до двери, а я орал благим матом, и что я орал, Боже, что я пел! Я почувствовал, как краснею и как во мне нарастает желание утопиться со стыда. С трудом справившись с приступом суицида, я вычистил зубы, выбрился одноразовой бритвой и докрасна растерся полотенцем. Увы, моя рубашка превратилась в грязную тряпку, а пиджак делал меня похожим на бомжа: я снял его и кинул в корзину для белья, едва увидел себя в зеркале. К завтраку мне пришлось спуститься в мятых брюках и с оголенным торсом, что весьма позабавило извращенца Мак-Феникса. Сам он красовался в роскошном стеганом халате, но из солидарности тотчас скинул его, оставшись в потертых джинсах.
Мы уселись за стол, уже уставленный коробками с лейблом «Ikeda», и молча налегли на еду.
С благодарностью я отметил, что лорд выбрал самые простые, неострые блюда; особым образом распаренный рис падал в мой измученный желудок, впитывая все шлаки и остатки ядовитых паров, я очищался, я рождался заново, неуклюже орудуя палочками красного дерева. Отказавшись от сакэ, я был награжден чашкой божественного кофе, – явлением в Англии редким, почти фантастическим; закурив вторую сигарету, я откинулся в кресле и вполне благодушно заявил, что отказываюсь выходить на улицу в таком виде.
– Ничего не имею против, – подколол Мак-Феникс, – живи здесь хоть всю жизнь, сделай одолжение! – Я обвел взглядом стол в поисках подходящего метательного снаряда, и он поспешно добавил: – На самом деле я уже звонил, костюм доставят через час.
Я швырнул в него салфеткой, он отбил комок рукой и повел меня на экскурсию по квартире.
Мак-Феникс занимал два подъезда в роскошном доме неподалеку от Беркли-сквер. Ни к чему описывать апартаменты, державшие марку фешенебельной части Лондона; большинство комнат было, на мой взгляд, бесполезно, их наличие диктовала не нужда, а мода, дань предрассудкам и условностям класса. Несколько спален на втором этаже. Комнаты для прислуги на третьем. Гостиная. Курительные, бильярдная. Огромная парадная столовая. Все это великолепие было пустынно и заброшено, хотя мой придирчивый глаз разведчика не заметил и намека на пыль. Более обжитыми оказались кабинет, тренажерный зал и библиотека, но осмотреть их мне удалось лишь вскользь.
Лорд наскоро показал мне кухню с примкнувшей к ней малой столовой, красочно описал систему фильтрации каминных выбросов на чердаке, потом, довольный произведенным эффектом, предложил сыграть партию в снукер. В центральной бильярдной, как он назвал помещение с небольшой спортзал, помимо собственно бильярдного, стояла пара покерных столов в окружении диванов и кожаных кресел; Мак-Феникс грустно осмотрелся и потащил меня в смежную комнату с довольно интимным освещением. Впрочем, когда над столом, повинуясь голосовой команде, зажегся свет, стало ясно, что это кабинет, рассчитанный на игроков, ищущих уединения. Я даже предположил, что в таких кабинетах и решаются самые спорные и секретные вопросы внешней политики; Курт рассеяно буркнул: «скорее внутренней», и принялся умело расставлять шары.
Я выбрал кий по руке, перехватил мелок и с наслаждением размял кисти: нет лучшего средства завести заглохший мозг, чем партия в снукер, а Мак-Феникс, насколько я мог судить, был игроком экстра-класса. Я не видел его за сукном, но рука у лорда сильная и точная, а любовь к физике решала остальные вопросы: бильярд – игра, где все зависит от углов резки и отката, от силы трения стола и прочих технических факторов, мало подвластных такой капризной штуке, как вдохновение. Хотя и вдохновение играло немалую роль.
– Когда-то, – тем временем рассказывал Мак-Феникс, – здесь крутилась толпа народу. Элитная группа плюс десяток приблудных гостей; все спальни были заняты, повара работали в две смены, а столы никогда не простаивали. Теперь же становится не по себе, когда приезжаю один.
– Полагаю, воспротивились соседи? – Я разбил треугольник красных, прямо скажем, не слишком удачно.
– В том числе, – Курт не преминул воспользоваться моей ошибкой и начал серию, забив красный, на откате синий, снова красный и синий. Дальше выхода под красный не было, и он отыгрался за цветные. – Жизнь, как водится, внесла коррективы.
– Вот черт, – выругался я, практически не видя резки. Работать на отыгрыш не хотелось, приходилось рисковать от борта; впрочем, удар мне удался и я заработал аплодисменты лорда. – Только не говори, что тебя бросили друзья, не поверю.
– Я и не говорю, – Мак-Феникс с интересом следил за моей серией через розовый; мне удалось закатать три красных, прежде чем я не дорезал четвертый. – Просто теперь наши «сборища» называются клубом.
– Ты про «Тристан»? – буркнул я, не скрывая досады: не пошедший в лузу шар потревожил центральную группу, а биток встал под черный. – Хотел бы я посмотреть на твой клуб.
– В самом деле? – Лорд улыбнулся, отрывая взгляд от роскошной позиции, и подмигнул мне: – Попробую устроить. А теперь держись, приятель, буду громить тебя на всех фронтах.
Дальнейшую часть игры я просидел в кресле, наслаждаясь точной работой Курта. Он срезался в самом финале, на коричневом, зависшем над лузой, и я счел это жестом вежливости хозяина: разница в счете была слишком велика, чтобы принимать во внимание оставшиеся на столе очки. Я загнал цветные один за другим, в нужном порядке, из упорства отказываясь сдаться, и лишь доведя игру до логической точки, пожал победителю руку.
Мы сыграли еще три фрейма, в одном из которых мне удалось обойти Мак-Феникса, попросту не выпустить из рук удачи почти до финала, хотя он подзуживал и комментировал каждый удар.
Пятая партия была прервана приходом экономки.
Признаться, мне впервые пришлось встретиться с образчиком вышколенной лондонской прислуги. Миссис Фариш, вошедшая с черного хода, не выказала и тени удивления при виде двух полуголых мужчин, сгибавшихся над столом в неприличных позах; я допускал, что леди попросту привыкла к подобным забавам, но не смог побороть впечатление, что с ее лица стерли лишние эмоции. Некстати вспомнилось, что я ночевал в одной спальне с Куртом и постель осталась несобранной, что унитаз хранит следы моих ночных излияний; я почувствовал, что краснею… Впрочем, экономке до моего смущения не было никакого дела. Чопорно извинившись перед лордом, она объяснила свое опоздание:
– Горничная из дома Грегсонов сообщила, что милорд ночевал в компании… друга, – у нее был дивный гэльский акцент, тот самый, что иногда прорывался у Курта, – помня наставления милорда, я задержалась, чтобы не тревожить… сон его гостя. Если милорду угодно, я приготовлю завтрак и…
– Благодарю вас, миссис Фариш, – галантно улыбнулся Мак-Феникс, пожимая экономке руку, – что бы я делал без вашей опеки! Имею честь представить вам доктора Джеймса Патерсона, взявшего на себя заботу о моем здоровье. К сожалению, мы с доком не дождались, перекусили, но клянусь, мы постараемся проголодаться и отобедаем с величайшим удовольствием.
Экономка тотчас оттаяла, расцвела румянцем и, не удержавшись, кинула на лорда взгляд, полный безграничного, материнского обожания.
Слайт был прав, говоря, что женщины сходят с ума при виде Курта, в этом я мог убедиться лично. Похоже, экономка собиралась уточнить меню, но настойчивый звонок в дверь перебил ее на полуслове.
– Вы позволите, милорд? – миссис Фариш получила утвердительный кивок и поспешила к парадному входу. Через пять минут она вернулась с двумя солидными пакетами и объявила:
– Костюм доктора Патерсона, милорд, доставлен курьером. Чаевые вошли в оплату заказа.
Унылым взглядом я осмотрел пакеты и вздохнул. За полный костюм с Бонд-стрит мне не расплатиться и за три месяца, черт бы побрал этих снобов из Мейфер!
Не поймите меня неправильно; я очень люблю хорошую одежду, если появляются лишние деньги, я отправляюсь в Селфриджиз, придирчиво выбирая действительно стоящие вещи, но, признаться, я всегда считал, что переплачивать сотни фунтов за престижную марку и эксклюзив – непростительное расточительство. Людям вроде Курта этого не понять, ему, логику и математику, даже в голову не пришло самое простое решение: послать курьера ко мне на Фолей-стрит с запиской для миссис Флиттл.
Я вздохнул еще раз и спросил, можем ли мы вернуть покупку. Курт удивленно вскинул бровь, сделал знак экономке, и та поспешно вышла из комнаты. Мак-Феникс, каменея лицом, разодрал упаковку и вытряхнул на паркет элегантные свертки. Я выругался, скрестил руки на груди и попытался объяснить упрямцу всю щекотливость ситуации. Я не мог жить за его счет; я с трудом притерпелся к тому, что он меня кормит, считая это издержкой профессии, я мог пойти с ним в сауну, по-дружески, но одеваться по его вкусу?! Я зарабатывал сам, не нуждался в опеке и не был его содержанкой, черт возьми!
– Если откажешься, я сожгу все барахло, – посулил мне этот шантажист, но я не купился.
Как маленькому, по слогам, я внушал ему аксиому: мы не настолько близки, чтобы я мог спокойно принимать такие подарки, даже если у него до фига денег и ему приспичило сделать сюрприз. Курт возражал, что раз мой костюм пострадал по его вине, он обязан возместить мне убытки. К концу нашей вдохновенной беседы мы орали друг на друга, как полоумные, и готовы были всерьез подраться, припоминая все обиды, выливая все недовольство и накопившийся гнев. От драки нас спасла миссис Фариш, вошедшая в комнату. Она спокойно и ласково спросила: «Милорд, какой суп предпочитает доктор?», и прозвучало это равносильно материнскому «Мальчики, не ссорьтесь!».
За миг до вопроса я готов был уйти в одних штанах, громко хлопнув дверью; голос экономки вернул мне рассудок и способность адекватно оценить ситуацию. Оборвав трехэтажный аргумент, я повернулся и также спокойно ответил:
– Французский луковый, мэм.
– И не забудьте ваше восхитительное жаркое! – добавил Мак-Феникс, падая в кресло и выуживая из кармана сигареты.
– Почему бы доктору не померить этот костюм? – как-то робко и смущенно предложила экономка. – Ведь если вещи не подойдут, их все равно придется вернуть.
– Разве ему докажешь, – отмахнулся обиженный Мак-Феникс.
Миссис Фариш повернулась ко мне, и мне стало стыдно за свою вспышку.
– Я надену, – покорно кивнул я, примирительно махнув Курту. – Ради вас, миссис Фариш, честное слово. И если костюм подойдет, мы заплатим поровну.
Мак-Феникс хотел возразить, но передумал и смолчал. Не без тревоги я понял, что он снова что-то затеял и считает варианты, но отступать не стал: помог экономке собрать свертки и поднялся в спальню – примерять.
Первым делом я кое-как заправил постель, застелил стеганым покрывалом китайского шелка и навел порядок в душевой. Потом вскрыл первый пакет, второй… Точно не знаю, сколько я просидел, наслаждаясь покроем и тихо млея от фактуры ткани, впитывая чуждый мне стиль жизни, пробуя на ощупь недоступные мне аспекты существования. Я и не подозревал, что строгий черный костюм с намеком на белую строчку может вызвать во мне такую бурю эмоций, такое благоговение; черт возьми, в Селфриджиз отнюдь не дешевые бутики, но теперь, коснувшись настоящего качества, истинной классики, я понимал, что буду работать на Бонд-стрит, если понадобится, стану голодать, съеду с квартиры, но обновлю весь гардероб.
После того, как Курт в пятый раз окликнул меня, я рискнул выйти из комнаты в новом обличье. Ждавший в коридоре Мак-Феникс не удержался от восхищенного вскрика, и я, признаться, мог его понять. Я сам не думал, что у меня такая осанка и плечи, я считал себя обыкновенным парнем средней внешности; в этот миг я жалел лишь об одном: Мериен далеко и не видит меня, такого.
– Святая Дева, какой красивый! – слабо ахнула экономка, и Курт лишь кивнул, с усилием отводя глаза: судя по всему, его перестала забавлять глупая выходка.
Это немного напрягало, вновь заставляя вспомнить злосчастную ночь в Стоун-хаусе, пару раз за обедом я ловил милорда на том, что он раздевает меня взглядом; я хмурил брови и грозил кулаком, исподтишка, чтобы не видела экономка; Мак-Феникс оскорблено фыркал и изображал зверский аппетит, но мысли его витали далеко. Впрочем, к концу обеда он освоился и перестал пялиться на меня, как на вожделенный десерт. Мне удалось разговорить его, мы сыграли несколько фреймов, потом заказали билеты в кино и в Кингсайд вернулись за полночь.
***
Неделя прошла незаметно, без происшествий, если не считать того, что пару дней я ночевал дома. В четверг Курт позвонил и сослался на необходимость задержаться в клубе, в пятницу повторил процедуру; я так устал от ежедневных поездок, что не стал вдаваться в подробности, радуясь, точно заработал отпуск.
В эти дни я заново открывал для себя Оскара Уайльда. Раз за разом перечитывая его биографию, я пытался понять психологию человека, действительно талантливого, без преувеличения гения, отказавшегося от гетеросексуальных отношений. Я выискивал в сети статьи, раскрывавшие суть гомосексуального сдвига, исторические корни, подоплеку возникновения, примеры из животного мира, и чем больше я узнавал, тем острее чувствовал, что подобные связи оставались для меня патологией, психическим отклонением, как ни банально, извращением в своей наименее жесткой форме. Я не мог считать отказ индивидуумов от естественного размножения ничем иным кроме болезни.
Возможно, здесь играло роль мое воспитание. Отец довольно жестко вколачивал мне с детства, что содомия – грех, и высмеивал все разговоры о толерантности. Он настолько извел меня стремлением вырастить «настоящего мужика», что я боялся дружить с парнями в колледже. Впрочем, я не виню отца. Я был сложным ребенком, себе на уме, постоянно провоцировал его и нарывался, а после гибели Мери, его искренней любви и гордости, у него никого не осталось, кроме убитой горем мамы и меня. Я знаю, в глубине души он считал меня виновным в смерти сестры, извращенцем, сообщником маньяка, все это мучило его настолько, что, в конце концов, он бросил нас и уехал из Англии строить новую жизнь и новое счастье.
Мой учитель, профессор Рей Диксон, тоже не одобрял нетрадиционные связи, считая их обычной слабостью людей, не нашедших себя в гетеросексуальной жизни, одним из проявлений комплекса неполноценности. Он признавал тот очевидный факт, что небольшой процент рождается с подобным отклонением, но утверждал, что в целом проблема носит психологический характер. Он видел лишь удобный вариант оправдания всем жизненным неудачам, а позиция «я не такой как все» рождала, по его словам, паранойю и истерию.
Должно быть, он предугадал мою латентность, почувствовал ее, как, очевидно, почувствовал и Курт, латентность на физиологическом уровне, и пытался с нею бороться методами психоанализа. Рей Диксон, мой второй отец, явился продолжателем дела Даниэля Патерсона, и, если касался этой темы, то в негативных тонах.
Я пытался понять причины этого отклонения, уже не в масштабах цивилизации, в скромных габаритах своей собственной маленькой проблемы; как врач, я искал зародыш болезни, чтобы помочь Курту, а заодно и себе; я чувствовал необъяснимую симпатию к этому человеку, черт, чувствовал я и влечение, при ряде воспоминаний я заводился не на шутку и даже дрочил, но мечтал оставить наши отношения именно на дружеской черте, если хотите, считайте это эгоизмом, но я по-прежнему хотел жениться на Мериен и при этом быть другом Мак-Феникса.
Впрочем, я прекрасно понимал, что о любви между мной и Куртом, по счастью, не шло и речи; меня бесконечно бесила его позиция, его самовлюбленное убеждение, что со временем он будет трахать меня, когда заблагорассудится, и при этом – опять же – оставаться моим другом. Никаких обязательств, никакого контроля и ревности; вероятно, именно так он жил с пресловутым Робертом Харли, пока у того не сдали нервы.
Я отдавал себе отчет, что наши стремления были слишком эгоистичны, но в то же время пересекались, что неизбежно приводило к взрыву, грозящему многими бедами.
Все в истории повторяется, мировое развитие движется по спирали. Я искал ответы у классика, но тот больше меня увяз в проблеме и имел дурную привычку все усложнять.
Вместе мы провели уик-энд, а в понедельник Курт опять сослался на дела. Во вторник все повторилось, в среду он заехал и посидел у меня полчаса, за разговором пытливо вглядываясь в мое лицо и словно решая про себя какую-то задачу. Я попытался выведать, что у него стряслось, но лорд ушел от разговора, распрощался и уехал, оставив меня в недоумении.
В четверг Курт даже не позвонил. Я прождал его до половины первого, потом закрыл книгу и лег спать. На душе у меня было неспокойно.
В пятницу я дозвонился Слайту и рассказал о подозрительном молчании Мак-Феникса. Старина Фрэнк все еще дулся на меня после шутки с прической, поэтому несколько грубо заявил, что причин для беспокойства нет, мой обожаемый пациент жив, здоров и развил бурную деятельность в Кингсайде. На этот раз, по словам Слайта, он решил высадить вдоль меловой гряды то ли кедры, то ли сосны, изредка перемежая их дубами и каким-то колючим кустарником, что крайне осложняло внешнее наблюдение за домом. Впрочем, как поведал все тот же инспектор, теперь на земле Мак-Феникса крутился разнорабочий люд, и у Скотланд-Ярда появился реальный шанс проникнуть в его владения.
Заинтригованный, я позвонил Курту и прямо спросил, что происходит. Какое-то время Мак-Феникс молчал, потом пообещал заехать за мной вечером и все объяснить дорогой.
– Достала слежка! – все, на что он расщедрился, садясь в «Ягуар», и больше не сказал ни слова до самых дверей Стоун-хауса.
В доме горел свет; я огляделся и отметил ряд посадок, испортивших вид на вересковые пустоши за грядой, пожал плечами и вошел следом за Мак-Фениксом, предчувствуя перемены.
Я не ошибся.
Ее звали Нелли Томпсон, и она была дизайнером по ландшафту.
Так представил лорд эффектную брюнетку в вечернем платье, встретившую нас на пороге. Мисс Томпсон тотчас подошла к Курту, обняла его и прижалась губами к щеке, искоса следя за моей реакцией. Спокойно улыбаясь, я представился в ответ, назвавшись другом Курта и всячески избегая в кратком разговоре слова «психиатр»; впрочем, она, похоже, знала, кто я такой.
За ужином мы больше молчали; говорила исключительно мисс Томпсон: о том, что случилось за день, что она прочла в новомодном журнале, о мужских сорочках от Ферре, о том, что в местном климате можно сажать даже пальмы с ананасами, что можно сделать конфетку из запущенного сада Мак-Феникса, а самому Курту необходимо уволить лентяя-лакея и нанять подобающий титулу штат прислуги. О том, что она всеми нами займется, дайте только волю.
Я украдкой поглядывал на Курта, но Мак-Феникс терпел, изредка вставляя: «Конечно, дорогая, разумеется!»
После ужина мы немного посидели в гостиной, смакуя подаренные Нелли сигары; разговор не клеился, а о том, чтобы сыграть партию в шахматы, как я понял, речи вообще не шло. Наконец мисс Томпсон покинула нас, бросив напоследок, что будет ждать Мак-Феникса в спальне. Едва за ней закрылась дверь, Курт слегка оживился, закурил любимую тонкую сигарету, вставив в мундштук, с наслаждением откинулся в кресле, пуская в потолок струю дыма. Взглянул на меня с несомненным интересом:
– Ну, как она тебе, док?
– Ничего девочка, – одобрил я, – только болтливая не в меру. Где ты ее нашел?
– Харли подсунул, у него много приятелей в этой сфере, – и он швырнул мне рекламный листок, пугающий многообразием палитры и неизбежными переменами в саду, обещанными ландшафтным дизайн-бюро «Антонелла-гарден». – Болтлива – да, но не дура. К тому же в постели такое вытворяет… – Мак-Феникс подмигнул и улыбнулся неожиданно жестко.
– Курт, – укорил я, – зачем ты так, она женщина, а не подстилка, одна из многих, купившихся на твою внешность и манеры…
– А равно на титул и банковский счет, – гневно перебил меня Мак-Феникс. – Боюсь, док, что сейчас ты лезешь не в свое дело. Мы начали с секса, посмотрим, чем все закончится, но если леди через час после знакомства лезет ко мне в штаны, как я должен ее воспринимать?
Я хотел возразить, но махнул рукой и промолчал. В конце концов, его мнение о мисс Томпсон действительно не касалось меня даже краешком. После стольких дней воздержания Курт имел право на сексуальный выплеск, возможно, потом их отношения получат иное развитие; девушка, бесспорно, была умна; ценя это качество выше красоты, я надеялся, что она быстро разберется в ситуации и найдет ключ к сердцу Мак-Феникса, если, конечно, такой существовал в природе. Курт принял мое молчание как капитуляцию и некий карт-бланш; сладко потянувшись, он пожелал мне спокойной ночи и поднялся наверх, к истомившейся в ожидании Нелли Томпсон.
***
Начался забавный, очень познавательный с точки зрения психологии уик-энд.
Я воочию наблюдал пресловутую борьбу полов и тщету победы духовных порывов над грубой плотью. То и дело натыкаясь на влюбленную парочку, я слонялся по дому в поисках укромного уголка, недоступного для сладострастных стонов и криков, но находил лишь использованные презервативы, в таких количествах, что становилось, с одной стороны, не по себе от огромного потенциала лорда, с другой стороны, было безумно жаль Питерса: бедняга явно не успевал с уборкой. Они полдня провели в постели, пошли трахаться в бассейн, спустились к позднему завтраку и занялись любовью в столовой, потом в коридоре, не успев достигнуть какого-то иного убежища, в библиотеке. Спасения не было. Я не был застрахован оттого, что и в мою спальню не ввалятся вдруг обезумевшие от страсти любовники, торопливо стягивая с себя остатки незамысловатой одежды.
К полудню воскресенья меня все это порядком достало. Я плохо спал по ночам: моя спальня находилась слишком близко от основной арены действий, а мисс Томпсон не смолкала до рассвета, завывая точно девка из среднебюджетного порнушного фильма. Не то чтобы она мне очень мешала: доводилось засыпать на середине подобных шедевров, не дотянувшись до пульта. Но, увы, ее крики будили не самые приятные воспоминания: я невольно анализировал, сравнивал, пытался понять, как сильно кричал под Куртом я сам и звучало ли это также похабно. Кусая губы, я вспоминал, что творил со мной Мак-Феникс той роковой для нас обоих ночью; с долей бесконтрольной ревности я представлял, как он шепчет ей те же самые бредовые слова и клятвы, и катал на языке солоноватый привкус крови.
Поделиться книгой: