Your Mistake

Во время последнего ее визита (она собралась в путешествие по Европе) я подошел вплотную, обнял ее и поцеловал. Мы занялись любовью прямо в кабинете; я не был ее лечащим врачом, всего лишь терпеливым другом, врачебная этика мне не мешала, а как друг я чувствовал, насколько ей необходима подобная разрядка. Дело было под вечер, мы перешли в спальню и наслаждались близостью до рассвета; я был нежен и очень осторожен, и ей было хорошо со мной. Наутро из моей скромной квартиры выходила совсем другая женщина, гордо, уверенно смотрящая в собственное будущее, готовая жить и бороться за право быть счастливой. Я не знаю, даже не пытаюсь представить, что она себе вообразила касательно автора этих скромных записок, но фантазии явно пошли ей на пользу.

Милая моя Антонелла Томпсон! Вы живы, это главное. Будьте счастливы. Будьте!

Я ни о чем не сожалею.

***

Дискотека ревет, дразнит неоном и запахом пота, динамики взрывает простой и оттого завораживающий ритм сексуальной партии. Он движется под этот ритм, жестко, кратко качая бедрами, и девушка напротив закатывает глаза, подаваясь навстречу. В мерцающем свете неона, в мечущихся вспышках и бликах ее лицо напоминает восковую маску из музея мадам Тюссо; оно прекрасно, как у порнозвезды, оно ужасно, как у недельного трупа, о, этот свет, он сводит с ума и заставляет поверить в призрак. Преддверие ада потрясает воображение нежданным миражом, мечется и воет толпа рогатых дьяволов, кружась в ритуальной пляске; и девушка напротив закусывает губу, тщетно удерживая рвущийся из груди отчаянный вопль; ее боль, ее крик, судорога, жалкая мольба взрывом оргазма наполняют его переполненную чадом безумия душу. Ему хорошо. Настолько, что острая боль в плече остается незамеченной.

***

Скандал вспыхнул и угас, схлынул половодьем.

После аудиенции у королевы большинство газет сочло своим долгом добровольно извиниться перед Мак-Фениксом и прочими участниками травли за клевету; извинения были пространны и неискренни, но читающая публика осталась довольна, ощущая причастность к торжеству справедливости. Боюсь, что Курт так и обосновался в сердцах многих британцев как некий романтический герой, ищущий свое счастье на тернистых тропах реальности. Издалека, на глянцевых обложках было совсем непросто разглядеть его холодный, расчетливый ум, а его талант стратега – за эффектной, броской внешностью и неспокойным нравом.

Мои дела оказались не так хороши. Поток благожелательных симулянтов, стремившихся заполучить мой автограф или, к примеру, номер мобильного телефона Мак-Феникса (целая армия хорошеньких леди с необъяснимыми припадками, с паранойей и депрессией, изученными по статьям интернета), иссяк, старые же пациенты так и не вернулись, успев за это время найти себе других врачей, с безупречной репутацией.

Я не виделся с лордом месяца полтора.

Так уж водится у всех людей без исключения: только потеряв, мы начинаем по-настоящему ценить. На меня накатывала редкими приступами какая-то безумная форма ностальгии: наша встреча, наши гонки по магистралям, Стоун-хаус, море, купания, шахматы, снукер, все наши вечера, полные шуток и споров, и завтраки, и наша единственная ночь, и обнаженный Курт, близко-близко, впритык, вплотную. Во мне. Теперь, через столько дней одиночества и нечастых звонков Мериен, стремившейся меня поддержать во время скандала, мне отчего-то остро вспоминался запах его тела, его пота, его волос, влажных, липнувших к моему плечу.

Конечно, Мери я вспоминал чаще и с большей тоской, большей жадностью и теплотой. Но по причинам материального характера не мог позволить себе билет до Дублина, черт бы побрал все киносъемки в мире. Курт был намного ближе в плане географии, но несказанно дальше в плане личных отношений.

Я по-прежнему не собирался ломать себя ради его прихоти.

Я скучал по нему, но не звонил. Я должен был этим переболеть. Прощай – так прощай.

***

К тому моменту, как я получил, наконец, сведения о Мак-Фениксе, в моей и без того небольшой практике осталось всего три пациента. Дела мои пошли из рук вон, доходы снизились до критической отметки и лекции в университете не могли меня прокормить. В порыве голодного вдохновения я написал несколько статей, неплохих, качественных заметок о природе женской истерии (этим в какой-то мере я отомстил Антонелле). Плюс большую работу о социопатии – острой эмоциональной отчужденности, которой активно занимался в те дни, с позиции человека, столкнувшегося лоб в лоб с носителем болезни (мой поклон Курту). К моей великой радости статьи имели успех; полученный гонорар позволил мне выплатить долги по квартире, не прибегая к распродаже имущества. Редактор журнала намекнул, что и впредь будет печатать мои изыскания, а Френсис Слайт рекомендовал меня коллегам в качестве эксперта, и я набросал им пару психологических портретов, что тоже было неплохо оплачено. Жизнь засияла новыми красками, и я приготовился строить заново свой нехитрый быт.

Август шел к середине, лето, весь сезон баловавшее Альбион отменной погодой, кончалось; наступили привычные Британии промозглые дни, когда воздух напоминал влажную вату, пропитанную хлороформом, усыпляюще действуя на мозг.

В один из таких вечеров, когда я сидел дома и, готовясь отойти ко сну, подбирал материал для очередной статьи, в дверь позвонили, затем постучали. Хозяйки не было дома, она ночевала у подруги, и я замешкался, накидывая халат, а в дверь уже барабанили, отчаянно, изо всех сил, злобно и, пожалуй, тупо, так, что я почел за благо прихватить из ящика верную беретту.

Что ж, я оказался не так уж не прав. За дверью обнаружилась группа тинэйджеров отталкивающего вида; я даже не знаю, как называется этот ультрасовременный стиль, когда штаны полуспущены, волосы торчком, а пирсинг скрывает большую часть лица, но столь мерзкого зрелища я не видел давно. Я хотел осведомиться о причине нездорового нетерпения и пригрозить полицией, держа палец, прикрытый карманом халата, на спусковом крючке, но тут девица, с зелеными, дыбом стоящими волосами, протянула мне мою визитную карточку:

– Доктор Джеймс Даниэль Патерсон, психиатр – это вы, сэр?

– Да, леди, это мое имя. Чем могу?..

Она приняла мое «леди» как должное и кивнула:

– Добрый вечер, сэр, прошу прощения за беспокойство. Мы нашли вашу карточку у одного из наших друзей. Он плох, очень плох, сэр, и мы подумали…

Тут я обратил внимание на то, что четверо ее спутников держат пятого под руки, почти несут, отодвинул девицу в сторону и застыл, узнав в бледном призраке своего пациента, сэра Курта Габриеля Эдуарда Мак-Феникса, – в модной замшевой куртке поверх футболки от Гуччи, в джинсах, с волосами, окрашенными алым и серым! Как он выглядел, Боже! Мне захотелось кричать, но голос отказал; я вдруг отчетливо понял, что он умирает, что он вот-вот испустит дух прямо на пороге моего дома! Молча я посторонился, и молодежь торопливо проникла в дом, затащив лорда по лестнице в гостиную и уложив на диван.

– Где вы подобрали его? – поинтересовался я, тщетно пытаясь нащупать пульс Мак-Феникса и отчаянно борясь с приступом панического ужаса.

– В Министри оф Саунд, – девица, по всему, решила взять на себя роль ответчицы; парни отмалчивались, нервно жуя бесконечную жвачку и выдувая пузыри. – Мы всегда там тусуемся.

Пульс на сонной артерии, наконец, нашелся, но был до того слабый, что мое собственное сердце почти остановилось.

– И он? – машинально уточнил я, листая записную книжку и торопливо набирая номер: – Алло? – закричал я в трубку. – Профессор Гаррисон? Вас беспокоит доктор Патерсон, психиатр, помните? Да-да, все верно… Профессор, мне срочно нужна ваша помощь. Мой пациент находится в критическом состоянии, без сознания, пульс слабый, прерывистый, бледность в синеву, зрачки сужены и плохо реагируют на свет, возможно отравление или передозировка наркотика… Очень вас прошу… Да, понял, вас понял, хорошо… Жду скорую, профессор, спасибо.

– Да ну, – сердито лопнула пузырем моя гостья, – Мак всегда знал меру да еще и нас долбил по рукам, вон, у Саймона пять грамм гера спустил в унитаз и по морде надавал.

Хмурый Саймон, с синим гребнем и с десятком серег в левой мочке, изучавший мою библиотеку, обернулся и молча кивнул, признавая факт.

Мне было не до него. Я принимал необходимые меры по спасению Курта; в моей спальне нашлась кислородная маска, большое количество рвотных средств на случай, если Курта удастся привести в себя, много мелкой, никчемной ерунды, с помощью которой я должен был продержаться до приезда специалистов. Перерыв всю аптечку, я нашел, наконец, налоксон, добавил ампулу адреналина и вернулся в гостиную.

– Вам надо позвонить в полицию, если это приемлемо, сэр, – неожиданно сказала девица. – Пусть только Смитти и Дан уйдут, у них будут проблемы. А мы с Саймоном и Томом останемся и дадим показания.

– Он был здоров как бык, – буркнул Саймон, обращаясь к моим книгам. – Батюшке б моему такое здоровье! Отрывался с душой и не кололся, зуб даю, вместе квасили. А потом вдруг стал бузить, ржать, в драку полез, нож раздобыл; приступ, значит, и под лопаткой кровь от укола. Базара нет, нужно стучать копам.

Девушка отодвинула меня и вынула из сведенных пальцев шприц с налоксоном. Ловко выдавив воздух, заправским жестом бывалой медсестры или наркоманки она потерла локтевой сгиб Курта и воткнула иглу, медленно введя необходимую дозу. Я помог ей повернуть лорда, стянуть с него пиджак и футболку; под лопаткой действительно виднелся след от укола, он распухал на глазах, и кровь пропитала замшу куртки; я вспомнил про новокаин, вскрыл упаковку шприцев, поранив иглой палец, и мы обкололи ранку со всех сторон, стремясь заморозить действие яда. Девушка проявила изрядное самообладание; занимаясь делом, успокоился я сам. Налоксон по составу сходен с морфином и препятствует взаимодействию организма с наркотиком; видимо, он все-таки подействовал, в тот момент, когда у Курта стали холодеть конечности; я заставил парней растирать ему руки и ноги, разгоняя кровь, девица же кинулась закрывать окно, и в этот миг Курт открыл глаза.

Взгляд его был отрешен и вряд ли осознан; зрачки сужены так, что терялись в радужке; он обвел комнату задумчивым взором, полным величавого спокойствия, и прислушался к собственным ощущениям. Губы дрогнули в довольной улыбке; нет, мне не привиделось, не заморочила голову нежданная игра светотени: он провел краткое обследование организма и остался удовлетворен результатом!

– Курт! – позвал я.

Он чуть повернул голову на звук и разлепил белеющие непослушные губы:

– Прямой в сердце. Сейчас.

Я понял его и схватил шприц с адреналином, но рука дрожала и отказывалась нанести решающий удар; тогда Мак-Феникс снова улыбнулся, ледяной рукой перехватил у меня шприц и ударил себя в грудь, почти лишенную растительности, под синеватый сосок, ударил и неуловимым движением ввел раствор в сердце. Его тотчас выгнуло, дернуло, он застонал, цепляя пальцами мою руку; этот стон вернул меня к жизни, потому что все еще жив был Курт; я потянулся к телефону и набрал номер Слайта, но это оказалось излишним: у распахнутой двери с воем сирен тормозили скорая помощь и машины полиции.

Упомянутые Смитти и Дан, до того завороженные происходящим, предусмотрительно сиганули в окно, ведущее на задний двор; остальные сбились кучкой в углу, стараясь не отсвечивать.

– Позвони Робу, – в краткий миг тишины отчетливо сказал Курт, а потом дом взорвался шагами, и криками, и приказами; Гаррисон и Слайт ворвались в гостиную одновременно, но инспектор тотчас отступил, видя состояние подследственного. Известный токсиколог, весьма занятный собеседник профессор Ли Гаррисон склонился над Куртом и осторожно выдернул все еще торчащий в сердце шприц.

Мне кажется, я употребил непростительно много времени, описывая краткий эпизод, уложившийся в десять минут, когда мы боролись за жизнь Мак-Феникса один на один с неизвестным ядом. Время точно застыло, давая нам шанс, помогая, играя на стороне Курта излюбленными черными, все раздевания и инъекции заняли до смешного мало этого самого времени, а мне отчего-то казалось, что прошли годы, полные отчаяния и боли, и борьбы с лишавшими рассудка мыслями о том, что я могу потерять Мак-Феникса, уже навсегда. Приезд подмоги подхлестнул заторопившееся время; оно сорвалось и понеслось взбесившимся жеребцом: вот Гаррисон исследует пациента и оценивает приложенные к спасению усилия дилетантов. Вот он вводит какой-то дополнительный раствор внутривенно, ставит примочку под лопатку отравленного, катетер, капельница, маска, – и мы уже мчимся по городу к частной клинике профессора, огромным воющим эскортом, скорая, полиция, мчимся в стиле Мак-Феникса, презирая светофоры и норовя сбить зазевавшихся пешеходов. Если б Курт был в сознании, он бы оценил, уверен, ему бы понравилось.

Я сидел в скорой и норовил ухватить безжизненную руку Мак-Феникса, свисавшую с каталки; рука пугала, ассоциируясь исключительно с трупом; в память упорно лез сон, кошмар, в котором я убил Курта ударом в спину, и невыносимым рефреном билось предостережение учителя.

Ему угрожала опасность! Я знал это и сидел, сложа руки, озадачившись собственными мелкими проблемами. Я боялся за всевозможных любовниц лорда, переживал за Нелли Томпсон, а удар нанесли ему! Почему я не предвидел, не просчитал вариант, в котором жертвой становился именно Курт? Почему я не позвонил ему? Почему, Боже!

– Спокойней, док, он сильный малый, поборется.

Это девица, та самая, что притащила Курта ко мне. Всей дружной компанией молодежь просочилась в карету скорой помощи, и никто не посмел им препятствовать, ни врачи, ни полиция. Я не мог понять, почему, видимо, в общей суете и нервозности как-то упустили такую возможность, но они сидели тут, угрюмой группкой, с потрясающим самообладанием оценивая ситуацию. Господи, это ты направлял тинэйджеров, ты шепнул им, велел привезти Курта в мой дом, не в больницу, пока бы там сообразили, что к чему, а я был лично знаком с профессором Гаррисоном, Господи, и я успел, как хочется надеяться, что я успел!

– Он ваш пациент? – снова девица, не отвяжется никак; впрочем, пусть, ее спокойствие заразительно, а беседа отвлекает, пусть.

– Он мой друг.

– Друг? Всего-то? Писали о вас так забавно…

– Вранье.

– Разумеется, сэр. Правду писать невыгодно.

– Вы знаете, кто такой Мак?

Тонкая улыбка в ответ. Вдумчивая пауза.

– Зовите меня Лизи, сэр.

– Очень приятно, мисс Лизи, доктор Джеймс Патерсон.

Я задыхался от волнения, кто-то из врачей всучил мне кислородную маску, но Лизи справлялась лучше лекарств и кислорода; заведя со мной светскую беседу, банальнейшую, о погоде, о Национальной галерее, о скучных новомодных тенденциях в одежде, она непринужденно откинулась на сиденье, точно в кресле салона. Я смотрел на ее вставшие дыбом зеленые лохмы и отчего-то думал, что зеленый – цвет надежды; я был вынужден отвечать, высказывать собственное мнение, я постепенно приходил в себя. Через минуту обстоятельной беседы я понял, что маска только мешает, и снял ее. А еще через полторы минуты мы, наконец, приехали, и Курт все еще был жив. Его выволокли из скорой и бегом, под зарядившим некстати дождем, покатили к небольшому уютному особнячку в глубине парка, знаменитой на весь мир частной клинике профессора Гаррисона.

– Лиз, смотри! Наркологический центр! Мак знал, что творит. Но на фиг Дан смотался? – фыркнул непрошибаемый Саймон, открывая дверь перед подругой.

Машинально я отметил, что движения и манеры его безупречны, но мне было не до того, я с полупоклоном пропустил даму вперед и поспешил следом, понимая, что в операционную меня точно не пустят, но стремясь как можно дольше держать в поле зрения Мак-Феникса.

Он приехал ко мне умирать, – думал я, стремительно шагая за носилками, – вряд ли он знал о моем знакомстве с токсикологом, он не мог всего просчитать, но что, если он просто хотел увидеть меня перед смертью? Впрочем, он просил позвонить Роберту Харли.

У меня не было номера знаменитого художника, какие-то его координаты наверняка зарегистрированы в телефонном справочнике, но и его не оказалось под рукой, а всеми вещами Мак-Феникса, включая мобильник и визитницу, завладела полиция.

Операционная была уже готова; носилки с Куртом втолкнули внутрь, и двери захлопнулись у меня перед носом; я в последний раз взглянул на его обнаженное, мертвенно-бледное тело и прижался лбом к прохладному стеклу. Меня тошнило, голова кружилась, я почти терял сознание.

Я не помню, сколько я простоял, вздрагивая и постанывая сквозь зубы; я пытался понять, как я буду жить без Курта и смогу ли я без него жить. Ощущения были новы и в иное время позабавили бы меня как врача, но сейчас я молился за своего неспокойного пациента. Я не понимал, не пытался даже анализировать, когда успел так привязаться к нему, настолько прикипеть, чем он приворожил меня, этот психопат и параноик, но я впервые стоял перед страшным фактом: моего друга пытались убить, мой друг умирал за холодной стеклянной дверью, под мощными софитами на операционном столе, а я ничем не мог ему помочь. Я действительно не знал, как примирить свой рассудок с возможной гибелью Мак-Феникса, с тем, что я не сумел его спасти.

Кое-как справившись с ненужными эмоциями, я прошел в приемную, превратившуюся в штаб-квартиру Скотланд-Ярда; развалившийся в удобном кресле Слайт в обход всех правил курил сигару и допрашивал юных любителей оторваться. Молодежь не стеснялась, устроившись с не меньшим комфортом; в ноту полицейскому Лиз закурила тонкую сигарку в мундштуке, живо напомнив мне картинную манеру Курта; девушка вальяжно закинула ногу на ногу и выпустила струю дыма в потолок весьма элегантным образом. В беспощадном свете приемной стало заметно, что у нее потекла тушь с обильно намазанных ресниц, а фиолетовая губная помада измарала щеку. Жестом я показал, что ей стоит привести себя в порядок; она тотчас извлекла из кармана косухи зеркальце, осмотрела себя критическим взором и запросилась в уборную. Инспектор Слайт скривился, но отпустил.

Когда Лиз вернулась, на лице ее практически не было краски, а мокрые волосы, утратившие свой ядовитый оттенок, в беспорядке упали на плечи. Без слоя косметики и наводящих ужас разводов лицо девушки стало весьма привлекательным, в нем чувствовалось врожденное упрямство и порода, оттенок интеллигентности, что ли, нечто неуловимое, что тотчас кардинально поменяло отношение полиции.

– Расскажите-ка мне все с самого начала, – неожиданно спокойно попросил Слайт, перестав орать и грозить тюрьмой и лечебницей. – Пожалуйста.

Этот переход был до того внезапным, что молодежь смутилась и растерялась; парни принялись поглядывать на Лиз, признавая ее старшинство, а она чуть улыбнулась и кивнула:

– Саймон!

– О’кей, – покладисто согласился Саймон, – я начну, Лиз, поправишь, если что.

Итак, их университетская команда с третьего курса пристрастилась ездить в Лондон на выходные и отрываться на дискотеках, ну а на каникулах, само собой…

– Университет? – поднял брови Слайт. – Какой?

– Оксфорд, сэр, – спокойно ответила Лиз, а Саймон, подавив смешок, продолжал:

– В Министри оф Саунд мы сошлись с Маком, он занятный заводной парень, не задается, способен пить как лошадь и танцевать, точно у него вечный двигатель.

– Красавчик, каких поискать! – снова перебила Лиз. – Софи Даньер сразу влюбилась в него до одури, даже дралась с Магдалой, но Магдалы Мак и не заметил, на дискотеках у Софи конкуренток не было.

– Значит, Софи Даньер? – уточнил Слайт. – И тоже Оксфорд?

– Француженка, учится у нас по гранду, довольно состоятельная, судя по нарядам.

– Она знала, кто такой Мак?

– По крайней мере, не с самого начала, сэр, долгое время Мак оставался для нее просто парнем с дискотеки, а я не вмешивалась, зачем? Но после газетной шумихи и фотографий трудно было усомниться, хотя моим словам она не верила, думала, из ревности пугаю, дурочка.

– Вы тоже влюбились в Мака?

– О, сэр, я помолвлена с Саймоном! – живо ответила Лиз с лукавой улыбкой, чудно оживившей ее лицо. – И потом, влюбляться на дискотеке, отдаваться в закутке у туалетов – такой моветон!

– Прошу прощения, – покачал головой инспектор. – Значит, мадемуазель Даньер знала, что Мак и Курт Мак-Феникс – одно лицо?

– Да, сэр. И страшно ревновала к мисс Томпсон.

– Продолжайте, прошу вас. Что случилось сегодня?

– Да ничего! – подал голос доселе молчавший Том. – Пришли, как обычно, жахнули по коктейлю и славно подергались. Сэр, – добавил он, комично приподняв брови. – Соф кинулась на шею Маку, тот вроде ерепенился, но уступил, они долго э… целовались, потом решили э… уединиться, сэр, скажем так, Соф была сама не своя после его разрыва с той дурищей, сияла, ну и он проявил нетерпение. Потом он вернулся, почему-то один, и стал буянить, вон, Саймон от него схлопотал, пока пытался урезонить.

Саймон потер солидный фингал и флегматично подтвердил:

– Он хорошо боксирует, сэр.

– Откуда он взял нож?

– О, так вы об этом знаете? – приподняла брови Лиз. – Зачем вам наши показания?

– Я вынужден повторить свой вопрос, сударыня.

– Отнял у бармена, – нахмурился Саймон. – Мощный топорик для колки льда, эдаким получить по башке – мозги по танцполу собирать замаешься. Мы в стороны, он бузить.

– Кто его остановил?

– Мы не в курсе, – отмахнулся Том. – Кто-то из толпы, оказался клевым каратистом, или что он там такое вытворил, с одного прыжка топорик выбил ну и буркнул, мол, совсем обкурился, козел. Саймон стал поднимать, а у него кровь на спине, думали, ранен, а потом дошло, с чего его так проколбасило. Соф прибежала, когда мы такси ловили.

– Стоп! – проорал Слайт, напрягшись в кресле. – С этого места очень медленно, вспоминая все детали. Итак, вы видели Софи Даньер перед отъездом?

– Да, – очень медленно, по буквам подтвердила Лиз. – Она задержалась в уборной, наводя красоту, и прибежала к финалу представления. Мы пытались договориться с таксистами; никто не хотел нас брать, ломили тройную цену, боялись, Мак заблюет салон.

– Почему вы повезли его к психиатру? Рядом находилась пара вполне приличных клиник!