Your Mistake

– Видя, что плох, он дал нам визитку дока, вот мы и подумали: он знает, о чем просит. Он оказался прав. В его ситуации Гаррисон – что козырный туз на прикупе!

– Почему мадемуазель Даньер не поехала с вами?

– Я не знаю, – пожала плечами девушка. – Сама удивилась. Соф сказала Тому, что ей плохо, ее сейчас вырвет, и что-то с кишечником, может, и ее траванули, не знаю, она умчалась обратно в уборную, а нам некогда было ждать, и мы поехали. Так ведь, Томас?

– Значит, – с непроизвольной ноткой безнадежности уточнил инспектор, – вы настаиваете на том, что видели Софи Даньер и говорили с ней в момент отъезда из Министри оф Саунд?

Я взглянул на инспектора и понял, к чему он клонит. Мне стало страшно и грустно, отражением его безнадежности я, наконец, закурил и обхватил голову руками.

– Да, сэр, – твердо ответила Лизи.

– Вы готовы подтвердить это в суде, под присягой?

Девушка на миг задумалась, потом покачала головой:

– Я говорю правду, инспектор, но показаний в суде мне хотелось бы избежать.

Слайт криво улыбнулся:

– Понимаю ваши опасения, миледи, но придется выбрать меньшее из зол. Ваша подруга, мадемуазель Даньер, мертва. Ее нашли в женской уборной дискотеки Министри оф Саунд с многочисленными ножевыми ранениями в области груди. Она скончалась от потери крови по дороге в госпиталь.

***

– Это ужасно! – приговорила Лизи, или, если позволите, отныне я буду называть ее полным именем: леди Элизабет Трэй, младшая дочь баронета Джона Малькасла. – Трудно поверить.

– Вы можете опознать по этим фотографиям вашу подругу, миледи?

– Безусловно, сэр. Это Софи.

Сэр Саймон Винтент согласно кивнул головой, подтверждая слова невесты. Бледный как смерть Томас Коннерт, подающий надежды литератор, счел нужным уточнить:

– Мы понимаем, куда вы клоните, инспектор, но Курт Мак-Феникс не мог убить, сэр. Все мы видели Софи, запихивая Мака на заднее сиденье; я сказал ей, что он хватил лишку и ему стало плохо, тогда она признала, что ее тоже тошнит и кружится голова, я грешным делом подумал, что София залетела, но тут ей стало совсем худо, она кинулась к уборным, а Мак полез из машины, мутузя всех кулаками, и стало как-то не до нее. – Голос Коннерта дрожал и срывался на истерику, внимательно всмотревшись, я подумал, что и его сейчас вырвет от шока.

– Знаете, – вдумчиво проговорила Элизабет Трей, – мне даже показалось, он кого-то увидел, знакомого, чье внимание пытался привлечь; я помню, у меня на миг отлегло от сердца, я отчетливо подумала, что помощь на подходе, но обернувшись, увидела лишь темную фигуру, спешащую прочь от нас. Пришлось справляться самим.

Девушка вздохнула, вертя в тонких пальцах, украшенных массивными перстнями, флакон с нашатырем. Выдержка, свойственная высшему классу, впитанная с молоком, привычная с рождения выдержка лишь раз изменила отважной леди, но краткий полуобморок, вызванный неприглядными снимками убитой подруги, лишь укрепил ее решимость помочь правосудию.

Для Слайта она стала свидетелем номер один и смертным приговором его замечательной теории. Бедный Фрэнк, быть так близко к успеху, почти поймать маньяка – и остаться ни с чем!

Он хорошо держал удар, Френсис Слайт, инспектор Скотланд-Ярда, и я решил ему помочь:

– Курт просил позвонить Роберту Харли. Возможно, мистера Харли он увидел на дискотеке?

Слайт перевел вопросительный взгляд на молодежь, и Элизабет Трей нахмурилась, припоминая:

– Пожалуй, тот тип мог сойти за Роба, как считаешь, Том? Тот же рост, и плечи. Профиль схожий, но с такого расстояния трудно различить, присягать не стану. Но это абсурдно, Роберт не ходит в Министри оф Саунд! Руф Гарденс – куда ни шло, по субботам – Хеавен. Его неизменно бесило пристрастие Мака к толпе, к этому «обезумевшему стаду, топочущему копытами»; Роберт Харли из породы утонченных одиночек, инспектор.

– Позвони ему, Патерсон, – обдумав ситуацию, решился Слайт. – Расклад получается весьма любопытным. Выдайте ему визитку мистера Харли!

Дородный, неповоротливый констебль порылся в вещах Мак-Феникса и выудил книжицу в кожаном переплете; после нескольких тщетных попыток достать из файла кусочек серебристого картона, кинул мне визитницу целиком. Я достал мобильник, но в этот миг дверь в приемный покой распахнулась и на пороге нарисовался новый персонаж нашей драмы.

Мистер Роберт Харли собственной персоной.

Джинн из волшебной лампы Алладина, – машинально подумал я, потирая пальцем его визитную карточку. – Явление третье.

– Добрый вечер, джентльмены! – певуче протянул «джинн», делая забавные акценты на долгих гласных. – Я слышал, мой приятель, сэр Курт Мак-Феникс, попал сюда с отравлением. Могу я забрать его домой?

– Боюсь, что нет, – ответил за растерявшегося Слайта вошедший со стороны операционной профессор Ли Гаррисон.

***

– Отчего, сэр? – удивился Харли. – Надеюсь, его не станут удерживать насильно! (На-а-а-си-и-и-иль-но… О, эти потрясающие гласные!) Могу я поговорить с Куртом?

– Можете, – устало кивнул профессор. – Только не докучайте ему, по возможности.

– Как он? – безнадежно спросил я, вымученно улыбнувшись.

Гаррисон недовольно глянул на клубы табачного дыма, витающие под потолком его приемного покоя, потом пожал плечами и сам закурил, щуря глаза на свет:

– Он в коме, друг мой. На искусственном дыхании. Простите, я сделал все, что мог, возможно, более детальный анализ крови позволит выявить яд.

Роберт Харли уронил свою знаменитую брутальную трубку, так не вязавшуюся с изнеженным внешним обликом:

– В коме?

Я пристально следил за ним и могу поклясться: он испугался всерьез, по-настоящему, до дрожи в руках, Роберт Харли не играл! Несколько секунд он трясся, отчаянно пытаясь совладать с собой, взять себя в руки, потом, разом растеряв манерность и самоуверенность, и гейские интонации хрипло спросил с прорвавшимся шотландским акцентом:

– Могу я его видеть?

– Извольте! – Профессор широким жестом указал в сторону коридора. – Его перевезли в пятую палату, дежурная сестра проводит вас.

– И констебль, – между делом добавил Слайт. – Проводит и не будет спускать глаз, мистер Харли. А потом я задам вам несколько вопросов, если не возражаете.

Роберт Харли не возражал; он вообще ничего уже не видел и не слышал, стремительным шагом ринувшись в коридор, обогнав медсестру, рванув к палатам с видом полного безумия.

Неужели я выглядел также всего час назад? Неужели я успел смириться?

Профессор Гаррисон посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на меня. Вздохнул:

– В моем возрасте и с моими заслугами нелегко признавать поражение, друг мой. Это не совсем наркотик. Какой-то неизвестный мне яд весьма занимательного действия. Введенная доза не была смертельна, иначе убила бы его на месте, но сыграл какой-то внешний фактор, возможно, алкоголь, возможно, резкий выброс адреналина, связанный с активным действием…

– Секс, сэр? – подал голос Том.

Гаррисон задумался и кивнул:

– Вполне вероятно, юноша. Безусловно. И в тоже время введенная позднее доза адреналина спасла милорду жизнь. Ну как прикажете это понимать?

Вопрос был риторическим, и ответить на него никто не рискнул.

– Что вы можете сказать о яде, о времени и способе его введения? – буркнул Слайт, не сводящий подозрительного взгляда с приоткрытой двери, ведущей в коридор.

– О самом яде – увы, немного. Это нестабильная структура, склонная к разложению на более простые наркотические составляющие. В основе лежит опиоидный компонент, иначе организм не среагировал бы на введение налоксона. Но с этого места, сэр, начинается нечто интригующее, загадочное, некий токсикологический детектив, если позволите. Попав в организм, яд принялся усиленно маскироваться.

– Не понял! – заявил Слайт, отвлекаясь, наконец, от наблюдения за коридором.

– Я тоже, – спокойно признал профессор Гаррисон. – Но, так или иначе, на данный момент в крови пациента остались признаки налоксона и адреналина; опиумная составляющая рассосалась катастрофически быстро, в экспресс-анализе мочи наблюдается остаточный след морфина, но он слишком незначителен, чтобы стать причиной отравления. Сэр, сказать, что я поражен – не сказать ничего! Я могу лишь предположить, что это некий дизайнерский вариант героина, введенный подкожно, в организм попала малая доза препарата сильной концентрации, абстрактный яд, впоследствии вступивший во взаимодействие с введенными реанимационными препаратами и замаскировавшийся под них. Прошу прощения, джентльмены, и вы, миледи, простите мою откровенность, но мне искренне жаль, что я не имею дело с трупом. Вскрытие, исследование печени, почек (о, почек в первую очередь!) и мозга позволило бы сделать выводы, необходимые следствию.

Молодежь в ужасе уставилась на профессора, Лиз суеверно сплюнула через плечо, но я отчего-то не удивился такому подходу.

Профессор Гаррисон был фанатиком от науки; я познакомился с ним в университете, где он с упоением читал вводный курс токсикологии; проникшись его энтузиазмом, я рассказал ему о случаях из практики, где пациенты, пристрастные к героину, стремились списать симптомы своего порока на психические расстройства, свойственные предкам. С его подачи в моей диагностике нашла себя налоксоновая проба; многих обратившихся ко мне наркоманов я убедил лечь в клинику профессора на обследование. Ли Эндрю Гаррисон был невыносимым трудоголиком, энтузиастом, первооткрывателем. Мне даже подумалось, у них много общего с Куртом, и вполне в духе обоих самостоятельно ввести себе яд в качестве эксперимента. Увы, укол под лопатку исключал такую возможность. Об этом же, видимо, подумал и Слайт, вновь задавший вопрос о способе введения яда.

– Весьма романтичный способ, сэр, – грустно улыбнулся профессор. – Способ, отправляющий нас в прошлый век, к туземцам Африки, в джунгли Амазонки, в Австралию, если хотите, туда, где дикари стреляют отравленными дротиками из бамбуковых трубок.

Мы со Слайтом ошарашено промолчали, придавленные столь нелепым и вычурным способом отравления, но «золотая» молодежь отчего-то оживилась.

– Вы забыли упомянуть Оксфорд, сэр, – уверенно заявил лорд Саймон.

– Боже, там стреляют отравленными дротиками? – подскочил Гаррисон.

– Думаю, нет, но дартс и стрельба из трубок по мишени до сих пор в чести, а лет десять-пятнадцать назад были на пике популярности, – с улыбкой поправила Элизабет Трей.

Какое-то время все молчали, потом разом обернулись в сторону пресловутого коридора, скрывшего во тьме мистера Харли, выпускника Оксфорда с десятилетним стажем.

– Ну не думаете же вы, в самом деле… – укоризненно протянула леди Элизабет. – В Оксфорде об этой дружбе ходят легенды, еще бы! Золотой год университета, золотой физико-математический курс, его краса и гордость Курт Мак-Феникс и неразлучный с ним гениальный Робби! Квартира, которую снимали на двоих Мак-Феникс и Харли, сейчас по карману лишь миллионерам, но от желающих нет отбоя, и ее владельцы озолотились за десять лет. Даже Даймон Грег не был так близок Маку, а ведь они вместе пришли из Эдинбурга!

– Даймон Грег? – заинтересовался я, обращаясь и к леди, и к инспектору.

– Сэр Даймон Эдвард Тимотти Мак-Грегор по прозвищу Оратор, – мрачно отмахнулся Слайт. – Довольно темная личность, юрист по образованию; напал на журналиста, избил его до полусмерти, но на суде нашлись смягчающие обстоятельства и Грег сел на два года, через три месяца освободился по амнистии и исчез из нашего поля зрения. По данным Скотланд-Ярда он покинул страну и отправился на Восток.

В коридоре послышался шум: уверенная, чуть развязная, танцующая поступь мистера Харли на фоне тяжелых шагов дюжего констебля. Художник вошел первым, щуря глаза на яркий свет и улыбаясь каким-то своим мыслям.

– Нельзя же так пугать! – нараспев укорил он профессора и наклонился в поисках своей трубки.

Я протянул ему антикварную вещицу, подобранную с ковра; он внимательно, по-птичьи наклонив голову, осмотрел меня, точно только что заметил и прикидывает, стоит ли мараться, потом изобразил улыбку и трубку взял. Старательно набив ее крепким табаком с отчетливой вишневой нотой, Харли затянулся, пустив в потолок весьма абстрактную замысловатую струю дыма, потом сказал, опять теряя гейские замашки:

– Он выживет, доктор, ему уже лучше. Позвольте представиться: мистер Роберт Харли, художник. Курт мне рассказывал о вас.

– А обо мне он не рассказывал? – встрял в монолог Слайт.

Харли вальяжно склонил предо мной голову и резко обернулся к полицейскому, ткнув в его сторону кончиком трубки и чеканя каждое слово:

– Разумеется, сэр. Вы назойливый Френсис Джон Слайт, инспектор Скотланд-Ярда. Полтора года назад – старший инспектор, но вас понизили за должностное преступление, с тех пор вы мечтаете выслужиться и раскрыть нечто грандиозное. Дело о дорсетском маньяке вам подошло, ну а то, что Курт является подозреваемым номер один, говорит о скудности вашего ума. Вы женаты, жену зовут Беррил, дочь Маргарет, собака – скотч-терьер Грант, масть уныло-черная. Адрес…

– Довольно! – дрогнувшим голосом приказал Слайт.

Туше!

Кончик трубки, направленный в инспектора острием рапиры, дернулся в последний раз и, отсалютовав, опустился. Харли отвернулся, разом теряя интерес.

Это был удар. Сильный удар, нанесенный расчетливо, по открытой ране. Это была прямая угроза. Человек, подозреваемый в серийных убийствах, знал адрес полицейского, знал имя его жены и восьмилетней дочери, знал имя собаки, которого, скажем, не знал даже я, довольно близкий друг, бывавший в гостях у почтенного семейства. Если маньяку известно имя твоей дочери, испугаешься поневоле. И не важно, кто из этих двоих совершал убийства, лежащий в коме математик или эксцентричный художник с больной фантазией, решивший поразвлечься. Только сейчас я отметил, с каким вдохновением, с какой художественной завершенностью совершались убийства, каждый штрих, каждый жест – точно иллюстрация к трагедиям Шекспира! И хотя насильственная смерть – сама по себе вещь небанальная, невольно влекущая литературные аллюзии, здесь чувствовалась рука мастера, выставлявшего тело и декорации, как ставят натюрмортную композицию.

– Довольно! – совсем тихо повторил Слайт и замолчал.

– О, Роберт! – Пришла на выручку благовоспитанная Лиз. – Вы сказали, Маку лучше?

– Миледи! – Харли поклонился ей, приложив к груди трубку. – Милорд! Мистер Коннерт! Сердечно рад встрече! Ему действительно лучше: он дышит самостоятельно и открыл глаза, он даже говорил со мной, прелестная Лиз, не волнуйтесь. Скорее всего, банальный передоз.

– Он очнулся? – не выдержал Гаррисон, бросаясь обратно к палатам.

Слайт лишь вопросительно поднял голову, потом перевел взгляд на констебля.

– Так точно, сэр! – щелкнул каблуками полицейский. – Милорд плохо видел, но опознал мистера Харли по запаху одеколона; милорд сказал ему, – здесь констебль сверился с книжицей: – «Спасибо, Роб!» и что-то вроде «Все в порядке, ты успел, напиши!»

– «Спасибо, что нашел меня, Роберт!» – презрительно скривив губы, протянул Харли. – Неужели все полицейские глухи от рождения? Как вы подслушиваете, ума не приложу! «Все в порядке, но я рад, что ты успел взглянуть на мой коченеющий труп, напиши картину, это будет шедевр!»

– Так и сказал? – заинтересовался оклемавшийся Слайт (как я уже писал, он хорошо держал удар, даже такой силы).

– Ну, может, про шедевр я додумал, Курт совсем не шарит в искусстве, но общий смысл фразы таков.

– А кто, собственно, сообщил вам о том, в какую клинику повезли милорда, мистер Харли?

Харли помедлил мгновение, неторопливо оборачиваясь на пятках, и резковато заметил:

– Не вижу причины отвечать вам, инспектор. Вы ведете допрос?

– Полагаю, я имею право уточнить детали?

– А я не настроен давать показания. Предъявите ордер?

– Если понадобится. В свое время.

Последние слова Слайт процедил сквозь зубы, и я понял, что он сильно на взводе, что он готов вспыхнуть как порох и погубить свою карьеру окончательно.