Эсминцы и коса смерти. Том 2

Чтобы не отстать от морпехов, корректировщики двинулись напрямик, быстро выйдя к реке. Тут их взорам предстала страшная картина. На лужайке возле речки на деревьях висели повешенные. Трое мужчин и одна женщина в гражданской одежде. На каждом из них висели таблички с надписью корявыми буквами по-русски: «комиссар». А в дальнем конце этой же лужайки лежали трупы расстрелянных в форме политруков. Заниматься похоронами краснофлотцы не имели возможности, но они аккуратно сняли повешенных с деревьев, забросали тела ветками и выкинули в реку страшные таблички.

На этот раз через речку пришлось переправляться вброд. Она хоть и оказалась неглубокой, но ноги промокли у всех. Спасало положение только то, что день обещал быть теплым и солнечным. Возвращаться в сторону Паланги казалось легче, ведь они уже знали эту дорогу. За рекой все также продолжали падать немецкие снаряды в районе станции. Немцы били из дальнобойных пушек, думая, что станция занята советскими морпехами, в то время, как там не было никого. Так что тяжелые снаряды просто крошили в труху все, что еще уцелело после пожара. Например, на глазах у Лебедева и его товарищей разнесли на кирпичи тот самый вещевой склад, в котором они сидели перед броском к монастырю, оказавшемся, практически, бессмысленным.

Они обошли сектор разрывов подальше и снова оказались на окраине, на позициях батальона Силина. Тут заговорила рация группы с эсминца «Карл Маркс». Корректировщикам предписывалось отходить последними, вместе со штабом батальона арьергардного прикрытия. Получалось, что они не только начинали десант самыми первыми, но и отходить будут самыми последними.

Тем временем, бой за центр города, прекратившийся на какое-то время, перерос в артобстрел. Отведя свои силы на безопасное расстояние, немцы начали бить по территории монастыря из дивизионных орудий, считая, что там в подвалах засели морпехи. А они уже оттуда ушли. Переправившись за речку и рассредоточившись, морская пехота двигались обратно в сторону Паланги. Лишь батальон майора Силина и корректировщики Лебедева оставались на позициях. Они должны были прикрывать отступление, в том числе, и с использованием флотской артиллерии, если потребуется.

Через полчаса артобстрел прекратился, и немцы пошли в атаку на центр Кретинги. К этому времени основная масса морских пехотинцев уже покинула городок. И только бойцы комбата Силина оставались на позициях, впрочем, затаившись и никак пока себя не проявляя, окопавшись по пригородным перелескам. Еще через полчаса немцы, осторожно продвигаясь, снова заняли центр Кретинги, втянувшись обратно в городок. И сразу же получили новую порцию залпов с кораблей эскадры. Что, конечно, вызвало у них некоторое замешательство. Солдаты вермахта слишком поздно поняли, что попали в огневую ловушку, и что никаких советских морпехов в городке давно уже нет.

Немцы бросились в погоню через речку, но и речка вся уже давно оказалась пристрелянной. На ее берегу снаряды, посланные советской эскадрой, тоже поубивали много людей в униформе цвета фельдграу. А, когда немецкие пехотинцы, которым повезло через речку перебраться, все же двинулись от нее к железной дороге, то попали на этот раз под минометный обстрел арьергардного батальона под командованием Силина.

Потери немцев все росли, а догнать отступающих морпехов у них никак не получалось. Причем, последние особо не торопились, по пути собрав все трофеи, которые могли унести. А их оказалось немало. Каждый морской пехотинец тащил с собой какое-нибудь немецкое оружие и боезапас к нему, а также вещевой мешок, набитый всякой снедью, включая сигареты, сахар, баварские сосиски и даже бутылки шнапса. Не зря же, отступая, морские пехотинцы прошли поближе к станции, где уже прекратились взрывы горящих боеприпасов, да и пожар почти угас. Они поживились в продовольственных складах, предназначенных для армии вторжения, которые почти не пострадали от пожара, только лишившись местами крыш, стен и ворот от обстрела. Отступая, морпехи заминировали все, что там еще оставалось.

Не в силах помешать отступлению десантников, немцы вызвали авиационную поддержку. Прилетевшие «лаптежники» начали бомбить позиции арьергардного батальона, а морпехи Силина стреляли по ним из зенитных «Максимов». Как ни странно, после того, как Силин доложил об авианалете, быстро прилетели «красные соколы» на «ишачках» и успешно отогнали «стервятников». Но и немцы за это время продвинулись вперед, снова заняв станцию и железнодорожную насыпь. Тогда Силин дал команду на подрыв фугасов, заложенных морпехами под рельсами, а Лебедев снова вызвал флотскую артиллерию. Так что немцы никак не могли продвинуться из центра Кретинги к окраинам в сторону Паланги. Вся местность между речкой Акмене и железной дорогой оказалась под огневым контролем десанта. Наконец, пришел приказ и Силину сниматься с позиций. Комбат распорядился поджечь заготовленные дымовые шашки. Поставив дымовую завесу, морпехи быстро покидали щели и, рассредоточиваясь, направлялись в сторону Паланги, перебегая от одного перелеска к другому.

Там их уже поджидал сводный заградительный батальон НКВД, собранный из бойцов погранотрядов, отступивших в первый день войны под натиском неприятеля. И сейчас эти бойцы, перевезенные на «морских охотниках» и пограничных катерах в Палангу для поддержки десанта, должны были прикрыть морских пехотинцев на заключительной фазе отхода. В тот самый ответственный момент, когда десант будет грузиться обратно на корабли.

Немцы слишком поздно разгадали план советского командования эвакуировать десантников. Они ожидали, что морпехи просто передислоцируются из Кретинги обратно в Палангу, где продолжат упорное сопротивление. Вместо этого, авиаразведчик, парящий высоко в небе на своей «раме», доложил, что русские начали грузиться на корабли. Тогда командование группы армий «Север» решило помешать эвакуации, но особых сил для этого не имело. Все ударные части завязли в боях, идущих по всей линии фронта. И почти вся фронтовая авиация воевала там же.

К 26-му июня основная борьба в полосе наступления группы «Север» развернулась восточнее Либавы. Удар наносился по местности, куда не добивала ни артиллерия советского Балтийского флота, ни его береговых батарей, и где танки вермахта не оставляли попыток прорваться к железной дороге, идущей от Либавы на Ригу, чтобы перерезать ее. Немцы рвались к станции Салдус. Одновременно развернулись бои за Шауляй и Каунас. Под Алитусом Манштейн выиграл встречное танковое сражение, а под Расейняем немцы проиграли советским танкистам. Вильнюс тоже пока никак не могли взять.

Потому командующий группой армий «Север» генерал-фельдмаршал Вильгельм фон Лееб, пожилой и опытный военачальник, родившийся в 1876-м году в Баварии, вся жизнь которого прошла на военной службе, вынужден был использовать для борьбы с десантом противника только второй войсковой эшелон. Но командиры 23-го пехотного корпуса разочаровали его, не сумев организовать эффективный отпор против советской десантной операции. Впрочем, не менее фон Лееба разочаровали и силы кригсмарине, не способные ничего предпринять против большевистского флота, который с каждым днем все увереннее захватывал господство в водах Балтики и серьезно угрожал всему приморскому флангу вермахта. Во всяком случае, из-за противодействия корабельной артиллерии никакой возможности взять в ближайшие дни Либаву фон Лееб не видел. Авиаторы тоже ничем его не радовали. Расхваленные Герингом «Крылатые львы», спешно переброшенные с Крита, оказались бессильны против советской эскадры.

В этих сложных условиях, когда все остальные не предпринимали против русского десанта почти ничего, фон Леебу совсем не хотелось кидать свои тыловые ресурсы на истребление под огонь большевистского флота. Тыловики и без того понесли большие потери в материальной части и людях, а 23-й корпус лишился за одну ночь целой дивизии от внезапного удара советской корабельной артиллерии и морской пехоты на Кретингу. Так что фон Лееб, получив донесение, что вражеские десантники, похоже, уходят, просто ждал, когда они уберутся сами. И, для порядка, конечно, снова вызвал авиацию.

Фон Лееб участвовал во французском наступлении вермахта и хорошо помнил Дюнкерк. Там именно немецкая авиация больше всего мешала врагам вывозить свои войска, окруженные на берегу. Вот, пусть и сейчас мешают. Странно, что у асов люфтваффе, которые так успешно действовали против англичан и французов, не получается столь же хорошо действовать против русских. Почему так происходило, фон Лееб понять не мог. Как не мог понять, почему проваливается план блицкрига, забуксовав на протяжении всего фронта от Балтики до Черного моря. Наверное, удача отвернулась от немцев? Как еще объяснить весь этот позор?

Александр Лебедеву оказал помощь штабной военфельдшер майора Силина. Обработав рану, он сшил ее края, но сказал, что рана выглядит неважно и, возможно, два ребра треснули. Но без рентгена точно узнать невозможно. Александр уже горел в лихорадке, почти ничего не соображал и едва переставлял ноги после потери крови, когда их наконец начали грузить обратно на корабли. К тому моменту, когда арьергардный батальон десантников подошел к пирсу, как раз начался очередной авианалет. Десятка три «лаптежников» кружили над дюнами, под плотным зенитным огнем кораблей бросая бомбы непонятно куда, а самолеты с красными звездами на крыльях в стороне вели воздушный бой с «мессершмидтами». От разрывов бомб и зенитных снарядов, казалось, что сотрясается само небо. Эсминцы, между тем, принимали людей на борт прямо с пирса. В то время, как один корабль подходил под погрузку, остальные, маневрируя в акватории, прикрывали его от вражеских самолетов зенитным огнем. Вражеские бомбы пока не попадали в корабли, но успехи у немецких авиаторов имелись. Они уже довольно сильно разбомбили длинный пирс Паланги.

И к тому моменту, когда к пристани пришвартовался «Яков Свердлов», во многих местах деревянного настила пирса зияли огромные дыры, через которые приходилось переходить очень осторожно. Но, по-другому попасть на корабль уже не представлялось возможным. Пока десант действовал в глубине берега, корабельные команды вернули все мелкие плавсредства обратно на эсминцы. Потому Лебедев до конца не был уверен, что дойдет в своем нынешнем состояни до родного корабля. И в одиночку он едва ли дошел бы. Но, боевые товарищи оказались рядом. Они поддерживали его всю дорогу, а местами и тащили на себе своего командира. И, главное, никто не винил его в смерти Пети Ефимова.

Глава 24

На эсминце Александра Лебедева раздели и положили все на тот же диван в кают-компании, где перед погрузкой десантников военный врач развернул маленький лазарет, готовясь к приему раненых, которые наверняка имелись среди морских пехотинцев, вернувшихся с берега. Но, раненого Александра на борту «Якова Свердлова» встретил лично командир корабля. Малевский стоял рядом и настаивал начать осмотр пациентов именно с Лебедева. Потому, первым делом, доктор и осмотрел старшего лейтенанта. Врач поменял повязку и сделал какой-то укол. И ничего не сказал, но Саша чувствовал, что пока о выздоровлении речь не идет. Все тело вокруг раны ужасно болело, а озноб бил все сильнее. Температура поднималась, а антибиотиков не имелось. Происходящее вокруг Саша уже воспринимал словно через вату. В горячке Александр какое-то время не спал, но вскоре, все же, заснул. Только сон, который он увидел в бреду на эсминце, показался ему потом очень странным.

Саше снилось, словно бы он опять маленький мальчик и находится в домике своего дедушки в деревеньке под Лугой. Августовский день выдался сухим и жарким. Пятнадцатилетний Александр только что вернулся из лесу, где с другом Сережкой пытался искать грибы. Но грибов почему-то почти не было. Видимо, слишком сухая погода являлась тому причиной. Лес начинался сразу за их домом. Небольшая покосившаяся от времени бревенчатая изба стояла на самом краю деревни, при въезде в нее с проселочной дороги, которая вела к шоссе и дальше к Кингисепу. Саша мечтал о купании в речке, но это уже потом, после обеда. Сейчас он очень проголодался и собирался поскорее пообедать.

Простившись с Сережей, который тоже спешил на обед в домик своей бабушки, находящийся ближе к центру деревушки, юный Александр вбежал в дом и поспешил к умывальнику, висящему в углу избы, сразу за сенями. Вымыв руки, он зажег керосиновый примус и поставил на керосинку чугунок с гречневой кашей, сдобренной кусочками тушеного мяса. Саша помогал деду по хозяйству, как мог. Ведь он гостил у дедушки на каникулах. А бабушка три года назад умерла, и старик вел одинокую жизнь вдовца. Сейчас он был дома, в спальне, но не садился обедать, а зачем-то вытащил всю одежду из шкафа и кинул ее разноцветным ворохом на свою тахту. В руках у него Саша увидел отвертку, которой дедушка пытался подковырнуть в шкафу фанерное дно. Бросив взгляд на внука, он проговорил:

— Закрой дверь на щеколду, немцы близко. Говорят, что они уже Лужский рубеж прорвали.

Сашка не мог вспомнить, когда в последний раз дедушка требовал запирать дверь. Такого не бывало. В деревне все друг друга знали, и двери здесь летом не запирал никто. Все жили так скромно, что брать ворам было просто нечего. Закрывались деревенские жители только зимой, от холода. Но просьбу старика Александр выполнил, плотно закрыл дверь и задвинул щеколду, затем вернулся в горницу. Канонада не смолкала, где-то далеко, за лесами, наверное, на Лужском рубеже, стреляли пушки.

Между тем, дед поднял внутреннее дно шкафа и извлек большую плоскую коробку и несколько странных свертков. Саша изумленно уставился на него: в картонной коробке оказался большой черный длинноствольный пистолет и магазины с патронами, а в свертках были широкий ремень с портупеей через плечо и деревянная кобура-приклад. Дедушка быстро опоясался, вооружился и выпрямился. Его вид сразу стал каким-то суровым и воинственным. Что в шкафу имеется двойное дно, Александру даже не могло прийти в голову.

— Откуда это у тебя, дедуля? — спросил он старика, набравшись смелости.

Дед взглянул на пистолет в своей руке, отблески огонька керосинки играли на темном блестящем металле. Большой пистолет неуловимо отличался от других подобных пистолетов. «Маузер» деда казался более серьезным и солидным и излучал странное золотистое сияние вокруг себя, словно бы какая-то дымка искривляла пространство возле оружия.

— Это волшебный «Маузер». Он такой единственный. Никогда не промахивается. Мне достался еще на Первой мировой войне, — сказал дед.

Потом объяснил:

— Я воевал очень далеко отсюда. И заплатил очень дорого, своей кровью. Два раза меня чуть не убили. Но молодой был, выжил. Твоя мама не одобрила бы, что я держу оружие дома, где находится ребенок, потому я и прятал так тщательно пистолет. Она очень хотела, чтобы я навсегда забыл прошлое. И не раз я подумывал, что она права, и нужно просто зарыть этот волшебный предмет где-нибудь в лесу. Но я не решился, чувствовал, что он может еще понадобиться. Потому иногда доставал и чистил его.

Пистолет излучал силу, Александр зачарованно любовался им.

— Зарыть? Зачем же закапывать такой красивый пистолет? — спросил мальчик.

Старик усмехнулся:

— А какой от него толк, когда работаешь в колхозе простым счетоводом? Только неприятности нажить можно большие, если узнает кто-нибудь. Люди то у нас добрые и правильные, — сразу сообщат, куда надо.

Он положил пистолет на стол, потом разобрал его, почистил, зарядил, убрал в кобуру и проговорил:

— Знаешь, Сашка, меня одолевают самые дурные и мрачные предчувствия, если немцы придут, то пощады от них не жди. Или они нас, или мы их. Думаю, я вовремя вытащил волшебный «Маузер». Он защитит. Не раз спасал он меня в ту войну. Уйдем с тобой партизанить.

Старик вымыл руки и вытер их белой тряпицей, заменяющей полотенце. Потом разложил в глиняные миски кашу с мясом. Но, едва они уселись обедать, как со стороны проселка раздалось какое-то стрекотание. Домик стоял на небольшом пригорке, и проселочная дорога, идущая через поле, просматривалась довольно далеко.

Поднимая пыль, к деревне приближались два мотоцикла. Вскоре уже можно было различить немецкие кресты на колясках и мотоциклистов в форме цвета фельдграу. На каждом мотоцикле ехали трое немцев. Тот, что сидел в коляске переднего, нацеливал пулемет на избы ничего не подозревающих жителей. В коляске заднего мотоцикла находился офицер с автоматом.

— Это их передовой разъезд, — сказал дед и задернул шторы, оставив узкую щель для наблюдения.

Доехав до околицы, мотоциклы остановились. Двое немцев, сидящих позади водителей, слезли и, сняв с предохранителей винтовки, пошли по деревенской улице, послышались грубые голоса на немецком языке. Они приблизились к калитке крайнего дома и, не постучавшись, с винтовками в руках вошли во двор.

Александр и его дедушка затаились и наблюдали за чужаками из-за штор. Вдруг дверь содрогнулась от удара ноги. Сашка боялся, из его головы куда-то исчезли все мысли, по телу пошли мурашки, руки тряслись.

Дед тихо отодвинулся от стола и, вытащив «Маузер», снял оружие с предохранителя.

— Спрячься под стол, — приказал он шепотом.

Дверь распахнулась с оглушительным треском, выбитая прикладом, и железная щеколда со звоном полетела на пол. Дверной проем заполнила фигура немца, в руках он держал карабин и наводил дуло на дедушку. Последовал оглушительный грохот. Дед выстрелил первым, и фигура в дверях стала заваливаться на спину. Другой немец что-то закричал и отпрянул назад. Но пуля из «Маузера» нашла и его прежде, чем тот взял старика на прицел.

— Беги, Сашка! Прячься в лесу! Я догоню! Через заднюю дверь! Давай, бегом! — прокричал дед, на ходу подхватывая приготовленный заранее рюкзак.

Через лес они бежали долго. Наконец-то лес закончился. Вокруг простиралось выгоревшее широкое поле, на котором недавно прошли бои, оно выглядело страшнее, чем кладбище. Повсюду торчали остовы взорванных орудий и подбитых танков, темнели провалы окопов и воронок, лежали во множестве непогребенные мертвецы.

Дедушка, старый и бородатый, сидел рядом с Александром на толстом стволе дерева, поваленного взрывом. Это был привал на краю погоста, возле сожженной соседней деревни, от которой, посреди пепелища, остались одни печки. Старик угостил внука краюхой хлеба, потом дал запить водой из фляги. Потом резко встал и поманил идти за собой на невысокий холм.

Впереди, выше по склону, стеной стоял густой смешанный лес, и узкая тропка терялась в нем. Любая опасность могла таиться там, под пологом высоких берез и разлапистых елей, но старый и опытный боец пробирался уверенно. Александр тоже был готов к неожиданностям и решительно шел дальше за стариком.

Лес не пугал его, а вот на открытой местности было неуютно. И хотя на поле боя остались только мертвые, казалось, что чьи-то невидимые злые глаза неотступно следят за каждым движением. Тьма накрыла мир дымом войны. Назло войне и смерти лес жил, дышал и рос, как всегда. Он встретил путников неверными тенями колышущихся на летнем ветерке ветвей, запахом листвы и влажной земли.

Старый боец ступал тихо и слушал лес. Александр заметил, что его дедушка под пологом деревьев чувствовал себя, как дома. Александр знал о нем только то, что когда-то, еще не будучи счетоводом, он работал лесником и охотником, а отец старика, и дед, и дед его деда все были лесниками, охотниками и егерями, жили на природе, охраняли леса от вырубок, занимались добычей лисиц и куниц, не брезговали и зайцами, отстреливали слишком обнаглевших волков, выслеживали шатунов-медведей, не идущих на спячку. И продолжать дело предков ему, что называется «на роду было написано». Так и было, в первые годы советской власти дедушка Саши работал лесником где-то в приграничных лесах. Теперь же он вспомнил прошлую профессию и на войне охотился на врагов. Оскал старика походил на волчий, а глаза смотрели хищно. И пятнадцатилетний Александр знал, что рядом с ним идет даже не простой лесник, а настоящий хранитель лесов.

Вскоре показалась небольшая прогалина, которую пересекала тропинка. Вдруг, впереди вспорхнула какая-то птаха, и птичьи голоса на мгновение нарушили лесное спокойствие. Что-то встревожило птиц. Старик прислушался, понюхал воздух, пригляделся к тропинке и приготовил свой волшебный «Маузер».

Метрах в двадцати впереди, среди ельника Саша заметил обгорелый куст и небольшую воронку под ним, а в опавшей листве увидел красноармейский сапог и, поодаль, еще один. Из сапог торчали обломки костей и обрывки плоти, мясо еще не объели лесные звери, но оно уже потемнело. Кому-то недавно не повезло остаться без ног. Справа под кустиком Александр увидел бесформенный труп красноармейца. Он, похоже, несколько часов назад наступил на мину. Надо быть осторожнее.

Внимание старого хранителя леса привлекло легкое движение на другом конце прогалины. Он дал знак Александру присесть и спрятаться за мелкой еловой порослью, а сам изготовился к бою. На полянку вышли двое немцев. Первым шел крупный рыжеватый детина, вооруженный карабином, простой солдат. Замыкающий, меньше ростом, был чернявым парнем с нашивками унтер-офицера. На ремне через плечо у него висел автомат. Похоже, немцы выставили на этой тропе заслон и патрулировали местность.

Враги остановились возле лежащих у тропинки сапог и их подорвавшегося хозяина. Унтер что-то приказал солдату. Тот повесил карабин за спину и, нагнувшись, поднял обувь покойника с его ногами, затем выбросил в маленький овражек подальше от тропинки. После этого немец волоком потянул туда тело, не забыв, впрочем, обыскать покойника. Пока солдат возился, унтер достал из вещевого мешка мину и тонкую проволоку и присел на корточки у тропинки, по-видимому, собираясь устанавливать новую ловушку взамен взорвавшейся.

Это был шанс. Охотник не хотел тревожить покой леса выстрелами, он положил свой маузер в кобуру и достал из ножен острый клинок. Бесшумно, подобно хищному зверю, двинулся старик вперед, прячась за ельником, и вдруг, с проворством рыси выскочил из зарослей с ножом в руке прямо за спиной немца. Одним резким движением охотник перерезал унтеру горло. Тот захрипел, захлебнулся кровью и осел на землю. Второй немец только и успел, что обернуться и удивленно вытаращить глаза. Охотник стремительно прыгнул, и его острый нож вошел в сердце рыжему солдату. Выстрелов не прозвучало. Лес не вздрогнул.

Дедушка по виду был простым стариком. Но, Александр почему-то знал про него, что на войне дед не писал дневников и не строчил рапортов, не вел счет убитым врагам, не делал зарубок на винтовке и на ноже и даже не интересовался документами мертвых. Его интересовали только простые вещи. Он быстро и со знанием дела осмотрел тела, нашел у рядового пачку галет в кармане, а у унтера на поясе фляжку со шнапсом. Угостив Александра галетами, он привесил трофейную флягу к себе на ремень, сбросил тела с тропы, отдал Саше немецкий автомат унтера. После чего дед и внук вдвоем пошли по лесу дальше. Вскоре они обнаружили и обошли стороной немецкий палаточный лагерь частей тылового прикрытия, откуда высылались дозоры на поиски бойцов РККА, угодивших в окружение.

К вечеру хранитель леса и Саша отошли от расположения немцев достаточно для того, чтобы устроиться на привал без опасения быть обнаруженными. В чаще, в распадке у маленького ручья старый охотник зажег небольшой костерок и приготовил им двоим ужин из разогретой банки тушенки и трофейных немецких галет. После ужина они устроились под кустами, привалившись спиной к стволам высоких берез. Уже стемнело, и охотник закрыл глаза, но его чуткие слух и обоняние продолжали сообщать о каждом движении под лесным навесом. Наконец, он заговорил:

«Знаешь, Саша, я раньше был потомственным лесником и охотником, а человек, который всю жизнь живет среди зверей, да еще и предки которого среди зверей жили, сам в какой-то степени превращается в зверя. Чувства его обостряются, а весь мир видится по-другому, совсем не таким, как видит окружающее обычный горожанин.

А уж, если много поколений людей живет в глухом лесу, то начинают они чувствовать природу не хуже всех остальных зверей и даже, может быть, лучше их, потому что, в отличие от зверей, человек наделен интеллектом. И ты, как мой внук, тоже мог бы идти по звериным тропам. Если бы захотел. Ибо, дано тебе многое от рождения. И способности эти никуда не деваются. Вот я на счетовода выучился, но до сих пор умею слушать лес по-звериному. И я могу тебе сказать, что слышу сейчас, как где-то в чащобе ухнул филин, зашевелились в подлеске мелкие зверьки, но ни крупных зверей, ни людей на пару километров вокруг нет. Потому мы можем поговорить спокойно.

И я хочу рассказать тебе, внучек, что имею способности даже чувствовать деревья. Вот сейчас я чувствую себя той толстой березой, возле которой сижу, могу смотреть на мир кончиками ее веток, помнить ее воспоминания, чувствовать ее чувствами. Дерево знает, что с Запада поднялась тьма, что величайший черный паук в виде свастики растет и расширяется, все больше наползая на остальной мир, поглощая целые страны и угрожая живому смертью. Дерево дрожит, оно боится этого огромного паука, который уже дотянулся и до этого леса, уже взял окрестные земли под свою черную власть и, не останавливаясь, продолжает распространяться дальше на Восток, сея везде ужас и смерть. И только ты, Сашка, можешь остановить его, потому что ты несешь в этот мир свет и удачу. И пока ты здесь, военная удача будет находиться на твоей стороне. Потому что не зря ты послан сюда во второй раз, а с миссией…»

Досмотреть сон Лебедеву не дала корабельная сирена. А еще он почувствовал, как вибрирует стальное тело эсминца, набирая ход и маневрируя. Эсминцы ПВО снова отбивались от авианалета противника. «Как же так, ведь этот дедушка, отец матери, Кирилл Игнатьевич, умер еще в 39-м? Да и я давно не маленький. И что за волшебный «маузер», который никогда не промахивается? И что за звериные тропы? К чему же такой сон?» — недоумевал Александр под грохот зенитной канонады.

Глава 25

Проснувшись, Александр Лебедев почувствовал себя значительно лучше. Он поднялся с дивана, накинул теплый бушлат, которым его накрыли заботливые товарищи в качестве дополнительного одеяла, и вышел из кают-компании на палубу к леерам шкафута правого борта. Рана под повязкой после пробуждения болела меньше, а горячка прошла. Саша увидел, что солнце постепенно клонится к закату, а эскадра снова стоит на рейде Либавы. Заканчивался четверг, 26-е июня.

Лебедев был рад, что остался жив и даже, вроде бы, выздоравливал, хотя и чувствовал еще слабость в теле и легкое головокружение. Над городом в первый раз с начала войны Лебедев не заметил ни дыма, ни самолетов. О войне в этот момент не напоминало почти ничего, кроме его собственной раны. Воздух потеплел, ветерок чувствовался слабо, вокруг разливался в морском воздухе хороший летний вечер. Рядом с Александром возле лееров шкафута никого не было, на эсминце все занимались обычными делами вахты.

Поразмышляв о своем странном сне, который приснился в горячке, Александр подумал, что в бреду и не такое присниться может. Хотя, конечно, военная удача, о которой говорил во сне покойный дед, совсем не помешает. А вот Пете Ефимову не повезло, удача ему не улыбнулась. Теперь Александру предстояло написать письмо-похоронку его родным. Ведь это, можно сказать, святая обязанность. Тем более, что парень погиб из-за его, Лебедева, командирской оплошности. Все же, сказывается отсутствие сухопутного боевого опыта. Неважный, наверное, он командир для диверсантов…

Его мрачные мысли прервал Пашка Березин, который незаметно подошел, выразил радость, что старлей поправляется и сразу начал рассказывать ему последние корабельные новости. Оказывается, на эсминце не осталось никого из морских пехотинцев. Их всех уже выгрузили на берег. Получалось, что Саша проспал почти весь день. А новостей было много.

После гибели Пети Ефимова на «Якове Свердлове» не хватало радиста, и новый начальник радиорубки, лейтенант Женя Скворцов, предложил Березину, как корректировщику уже достаточно неплохо освоившему радиодело, перейти из машинной команды на должность младшего радиста. Они разговорились, когда Березин пришел в радиорубку, чтобы сдать аккумуляторы от радиостанции корректировочной группы на подзарядку. И Женя много всего интересного Пашке рассказал. Теперь все эти новости Пашка пересказывал Лебедеву и, заодно, просил похлопотать об его переводе в радисты перед каперангом Малевским.

К этому моменту боевые действия вокруг Либавы приняли позиционный характер. После разгрома, учиненного советским десантом в Паланге и Кретинге, немцы перегруппировывали свои силы, задействованные на приморском фланге. Главный удар на этом участке фронта теперь наносился вермахтом в обход Либавы и подальше от морского берега, простреливаемого кораблями. На расстоянии шестидесяти километров от города важное сражение шло за железную дорогу, ведущую из Либавы на Ригу. Там борьба развернулась на тридцатикилометровом отрезке от станции Скрунда до станции Салдус. И вся интенсивность боевых действий переместилась туда. А вокруг города немцы окопались за пределами зоны обстрела корабельной артиллерии и устраивали лишь беспокоящие вылазки и авианалеты.

Защитники базы КБФ воспользовались возникшей паузой для укрепления собственных позиций. Из порта под охраной «морских охотников» ушли пароходы, те самые сухогрузы, которые эсминцы ПВО конвоировали в Либаву. Теперь эти пароходы увезли большинство раненых и всех тех гражданских, которые не были задействованы в обороне. А также вывезли архивы и кое-какое оборудование с промышленных предприятий.

В док судоремонтного завода «Тосмаре» встал на серьезный ремонт эсминец «Ленин». Эсминец «Володарский» погиб в боевом походе, но, кажется, других потерь при проведении десантной операции «Нерпа» корабли эскадры главных сил Балтфлота не понесли. Так что, без сомнения, операция оказалась успешной. Малыми силами удалось нанести противнику весьма чувствительный удар.

Глядя вокруг и слушая Пашку, Александр вспоминал родных, отца, маму, жену и дядю с семьей. Как они там в Ленинграде? И когда еще он увидится с ними? Война разлучала людей, делала окружающее напряженным, непредсказуемым и опасным. Например, он сам меньше суток назад вполне мог погибнуть. В то же время, Лебедев чувствовал, что какая-то незримая струнка войны зазвучала по-другому. И этот воюющий мир начинал необратимо меняться. Картина боевых действий уже вырисовывалась несколько другая, нежели та, которую помнил он.

В это же время пожилой гросс-адмирал Эрих Редер стоял на мостике старого броненосца «Шлезьвиг-Гольштейн», наблюдая, как в гавань Готенхафена входят легкие крейсера «Нюрнберг», «Кельн» и «Эмден». До них уже прибыл один из эсминцев. Эскадра главных сил флота начинала формироваться. Медленно, но верно, со всей немецкой педантичностью моряки кригсмарине стягивали силы в захваченную у Польши Гдыню, готовясь к большому походу против советской эскадры. Судьба господства над Балтийским морем должна решиться в генеральном морском сражении эскадр Германии и Советского Союза, раз так решил Гитлер, для чего гросс-адмирал и собирал свой «Балтенфлотте» в Готенхафене.

Крейсер «Нюрнберг», спущенный на воду в конце 1934-го года и принятый в состав флота годом позже, считался неплохим кораблем в своем классе. Но, ничего выдающегося в нем не было. Свое название корабль унаследовал от одноименного крейсера, участвовавшего в Первой мировой войне и потопленного в бою возле Фолклендских островов в декабре 1914-го английским броненосным крейсером «Кент». Новый «Нюрнберг» строили, как и его систершип «Лейпциг», немного переработав и модернизировав проект «К». Потому эти два корабля не очень сильно отличались от предшественников. Разве что дымоходы котлов свели вместе в одну общую трубу, расположили башни главного калибра в одну линию, немного усилили конструкцию корпуса и бронирование, применив були вдоль корпуса и на носу.

С 1936-го года «Нюрнберг» являлся флагманом разведывательной эскадры кригсмарине, как самый крупный легкий крейсер Германии. Он участвовал в испанской гражданской войне, оказывая поддержку силам генерала Франко, а в 39-м принял участие в захвате литовской Клайпеды, переименованной немцами в Мемель. Крейсер действовал и против англичан. Но, в декабре 39-го британская торпеда, выпущенная подлодкой «Соломон», оторвала кораблю большой кусок носовой части. После чего крейсер ремонтировался почти полгода. С середины 40-го «Нюрнберг» использовался для проводки конвоев в Норвегию и обратно, но с февраля 41-го требовал ремонта и потому выполнял роль учебного корабля для курсантов. Так он и встретил войну.

В плане конструктивных решений «Нюрнберг» во многом повторял головной корабль серии «Лейпциг», но, все же, немного отличался в лучшую сторону. Полное водоизмещение корабля судостроители увеличили до девяти тысяч тонн, а также еще немного усилили прочность конструкции и бронирование. Максимальная скорость хода составляла 32 узла. В целом, крейсер получился немного длиннее и чуть шире «Лейпцига», достигнув в длину ста восьмидесяти метров, а в ширину — почти шестнадцать с половиной. Но, его вооружение оставалось таким же, как и у систершипа, кроме небольшого усиления противовоздушной обороны.

«Нюрнберг» имел те же девять 150-мм пушек в качестве главного калибра, в трех башнях по три орудия, из которых две башни находились на корме и лишь одна — на носу. Боезапас составлял по полторы сотни снарядов на каждую пушку. Ручное заряжание при хорошо обученной обслуге орудий позволяло производить до дюжины выстрелов за минуту. Кроме того, имелись и четыре трехтрубных торпедных аппарата калибра 533-мм. Зенитное вооружение крейсера к началу войны состояло из четырех спаренных 88-мм зенитных установок «SK C/32», четырех спаренных 37-мм зениток «SK C/30» и четырех 20-мм автоматических пушек «C/30». Была даже корабельная авиация, представленная двумя разведывательными гидросамолетами «Arado Ar-196», запускаемыми с катапульты, а после посадки извлекаемыми из воды кран-балкой.

«Кельн» построили раньше «Нюрнберга», он принадлежал к предыдущему поколению легких крейсеров типа «К» и немного уступал «Нюрнбергу» размерами, хотя главный калибр обоих кораблей был идентичен и составлял те же девять пушек по 150-мм в трех башенных установках. Компоновка основного вооружения казалась похожей, одна башня спереди корабля на носу, и две сзади в кормовой части. Хотя и имелось отличие, заключающееся в том, что вторую от кормовой оконечности башню конструкторы сдвинули на левый борт на пару метров, а ближайшую к корме подвинули в противоположном направлении. Сделано это было для лучшего охвата секторов стрельбы при отступлении. Концепция легкого крейсера предполагала использование кораблей этого типа в качестве разведывательных, и, при обнаружении крупных сил неприятеля, они должны были не вступать в бой, а удирать, отстреливаясь.

Шесть котлов, питаемых нефтью, и четыре турбины выдавали мощность в шестьдесят пять тысяч лошадиных сил, что обеспечивало проектную скорость до тридцати двух узлов. Имелись и дизельные установки для обеспечения экономичного хода. Водоизмещение крейсера составляло восемь тысяч тонн, при длине 174 м и наибольшей ширине 15,2 м. К началу войны крейсер серьезно дооснастили зенитным вооружением. Он получил три сдвоенных 88-мм пушки «SK C/32», четыре сдвоенных 37-мм орудия «SK C/30» и восемнадцать 20-мм пушек «Flak-30».

Введенный в состав флота в 1930-м году и встретивший начало войны далеко не новым, «Кельн», тем не менее, участвовал в боевых действиях в составе разведывательной эскадры, обеспечивал постановки минных заграждений и даже иногда сопровождал тяжелые корабли. Еще он промышлял тем, что выманивал крейсера и эсминцы противника на себя, убегая в заранее известном направлении и подставляя, таким образом, английские корабли под удары немецких подлодок и авиации. «Кельну» повезло в том, что он не погиб во время захвата немецкими силами Дании и Норвегии, как это случилось с его систершипами «Кенигсбергом» и «Карлсруэ», потопленными британцами. С февраля 41-го этот крейсер тоже, как и «Нюрнберг», переквалифицировали в учебный.

Легкий крейсер «Эмден», вступивший в строй в 1925-м году, имел размеры поскромнее. Его полное водоизмещение немного не доходило до семи тысяч тонн, а длина составляла сто пятьдесят пять метров при ширине чуть больше четырнадцати. Максимальная скорость чуть-чуть не дотягивала до тридцати узлов. А главный калибр составляли восемь 150-мм орудий, расположенных по отдельности, по устаревшей схеме: два на носу, два на корме и по два по бортам. Кроме того, корабль оснащался двумя двухтрубными торпедными аппаратами. Во время модернизаций перед войной на крейсере усилили зенитную артиллерию до трех 88-мм пушек, до четырех 37-мм автоматов и до восемнадцати 20-мм.

Когда столицу Норвегии взяли немецкие воздушные десантники, десятого апреля 1940-го года, «Эмден» пришел на рейд Осло, где оставался до июня, выполняя задачи связного крейсера, несущего дозорную службу в водном районе вблизи норвежской столицы. Затем командование кригсмарине решило отозвать крейсер и использовать его в качестве учебного. Экипаж расформировали, многих моряков перевели в оккупированную Францию, а сам корабль в ноябре поставили на ремонт, который длился до февраля 41-го. К лету его снова отправили к берегам Норвегии. И вот теперь он прибыл в Готенхафен вместе с двумя другими легкими крейсерами.

В последнее время на всех трех легких крейсерах обучали новобранцев и проводили практику курсантов. Так что теперь перед командующим немецким флотом находились легкие крейсера, полностью укомплектованные новобранцами, курсантами и стажерами. И гросс-адмирал об этом хорошо знал. Но, деваться ему было некуда, менять экипажи уже было поздно. Приказ фюрера висел над Редером, словно Дамоклов меч. Тем более, что из-за того, что немецкий флот ничем не смог помешать русскому десанту, фюрер разозлился еще сильней. Потому Редер приказал немедленно вернуть все три корабля в боевой состав кригсмарине.

С эсминцами тоже дела обстояли не лучшим образом. Опыт эксплуатации новейших эсминцев, которые Редер решил привлечь к предстоящей операции «Ход ферзем», только нарабатывался. И потому их экипажи тоже нельзя было назвать опытными. К тому же, их преследовали досадные неудачи. Из новейших эсминцев в Готенхафен пока прибыл только «Z-26». Его систершипы «Z-25» и «Z-27» оказались невезучими. Эсминец «Z-25» на переходе из Киля наскочил на камни возле Хегессена. А «Z-27» как раз в этот день, рано утром 26-го июня, столкнулся в бухте Данцига с подводной лодкой «U-652». И оба эсминца пришлось срочно отправлять в ремонт, да еще и субмарину вместе с ними. А «Z-23» и «Z-24» на переходе подверглись налету английской авиации и оба получили сильные повреждения, тоже надолго оказавшись в ремонте. Потому новейший эсминец «Z-26» и пришел в Готенхафен в гордом одиночестве. Все остальные боевые единицы этого соединения выбыли из действующего состава флота на неопределенный срок.

«Z-26», принятый в состав флота совсем недавно, в январе 1941-го года, представлял собой новейшие эскадренные миноносцы Германии, развитие довольно удачного проекта «1936». Эсминец являлся универсальным кораблем с усиленным артиллерийским вооружением. Его главный калибр составляли четыре 150-мм орудия. При длине цельносварного корпуса 127 и ширине 12 метров, он имел осадку менее четырех метров и полное водоизмещение в три с половиной тысячи тонн. Надстройки частично покрывались легким противоосколочным бронированием. Шесть котлов и две турбины обеспечивали мощность до семидесяти тысяч лошадиных сил, что позволяло «Z-26» развивать скорость до тридцати шести узлов.

Кроме орудий главного калибра, артиллерийское вооружение корабля состояло из двух спаренных полуавтоматических 37-мм пушек «С/30» и пяти автоматических зениток калибром 20-мм. На борту устанавливались два четырехтрубных торпедных аппарата калибром 533-мм. Имелись четыре бомбомета и два бомбосбрасывателя с боезапасом в три десятка глубинных бомб для борьбы с субмаринами, и шесть десятков мин для постановки заграждений. В целом, эсминцы этого типа казались гросс-адмиралу вполне удачными. И то, что он в силу неблагоприятных обстоятельств не сможет использовать их в предстоящей морской баталии вызывало у Редера чувство досады.

Но еще несколько эсминцев вскоре должны были прибыть, хотя, к сожалению, не такие новые. Потому что Редер, едва получив приказ фюрера о формировании эскадры на Балтике, приказал немедленно отозвать шестую флотилию эсминцев, сформированную для отправки в Норвегию, под командование генерал-адмирала Германа Бема. Редер решил, что Бем пока перебьется без этого подкрепления и приказал капитану-цур-зее Шульцу Хенриксу следовать со своим соединением в Готенхафен. И вскоре для усиления эскадры должны были прибыть еще пять эсминцев: «Герман Шеман», «Ганс Лоди», «Фридрих Экольд», «Рихард Байцен» и «Карл Гальстер».

Когда шестая флотилия достигнет Готенхафена, в эскадре будет насчитываться, помимо двух старых броненосцев и трех легких крейсера со стажерскими экипажами, аж, целых шесть эсминцев. Все равно не слишком серьезная, конечно, флотилия. Редер мог привлечь к операции против большевистского флота побольше эсминцев и даже легкий крейсер «Лейпциг», но отозвать их из вод Норвегии означало не только потерять всякую инициативу в морской войне против Британии на норвежском театре боевых действий, но и ставило под угрозу всю систему охраны водных районов этой оккупированной страны и транспортных конвоев. Да и гросс-адмирал, готовясь к морскому сражению с советским флотом, надеялся, конечно, не на эсминцы и легкие крейсера, а, в основном, на линейный крейсер «Шарнхорст» и на линкор «Тирпиц».

Глава 26

Павел Березин любил поговорить. Потому, наверное, он и делал успешную карьеру по комсомольской линии, что был общительным и словоохотливым. Язык у него, что называется, был подвешен правильно. Он умел завязать беседу с незнакомым человеком и разговорить молчуна точно также, как умел и произносить речи, почти не готовясь и без бумажки. И научился к месту вворачивать в свои выступления правильные слова про мудрую политику партии и лично товарища Сталина. Кроме того, Березин выделялся и другими необходимыми для лидера коллектива качествами. Его ум обладал гибкостью и хорошей скоростью мыслительных реакций. Соображал Пашка быстро. При этом, характер его отличался спокойной уверенностью, с сослуживцами Березин старался не конфликтовать, но умел и строго спросить с подчиненных, если нужно. Как имел способности и гасить конфликты при необходимости.

Если поначалу к Лебедеву Павел относился несколько настороженно и, как и большинство членов команды «Якова Свердлова», видел в нем «папенькиного сынка», баловня судьбы и выскочку, то за последний месяц Березин изменил свое мнение о Саше кардинально. Этому, конечно, в большой степени, способствовали перемены в самом Александре. Наблюдая за ним, Паша видел, как молодой командир быстро меняется в лучшую сторону. Бросалось в глаза, что, сделав над собой усилие, Александр прекратил пить. Причем, он не кичился этим, мол, вот какой я молодец, что сумел «завязать» с дурной привычкой, а просто перестал интересоваться выпивкой. Ведь до этого все на корабле знали, что Сашка втихаря ходит к радистам и выпивает у них спирт, который выдается для протирки контактов радиоаппаратуры.

Теперь же, как только начался июнь, Лебедев спиртом и спиртным интересоваться перестал. Как отрезало. И эту перемену «папенькиного сынка» тоже заметил весь экипаж. Потом на Пашку, как и на многих других из экипажа эсминца, произвела большое впечатление история с поимкой Лебедевым Габаряна, который оказался немецким шпионом. Да и само то, что недавно постоянно выпивший Лебедев, который частенько стоял вахту «навеселе», в одночасье сделался трезвым и храбрым разведчиком, который не побоялся выходить на вражескую территорию за ценными сведениями, сильно подняло репутацию Александра в глазах коллектива.

И вот теперь, после начала войны, Лебедев не попросил своих влиятельных родственников отправить его подальше от линии фронта, а, можно сказать, сам напросился на передний край военных действий, не просто организовав корабельные корректировочные группы, а самолично возглавив их. И все участники этих групп видели, какое личное мужество демонстрировал Лебедев, например, самостоятельно корректируя огонь кораблей под обстрелом вражеской артиллерии, или находясь впереди групп и ведя людей за собой.

Даже в тот роковой момент, когда они неожиданно напоролись на толпу бегущих немцев, выйдя с кладбища в Кретинге, Лебедев шел первым. И, конечно, то, что убили не его, а Петю Ефимова явилось простой случайностью. Никакой вины Лебедева в случившемся Березин не видел. Наоборот, все, через что им пришлось пройти вместе в десантной операции, только еще больше сблизило Павла с Александром.

Потому Березин искренне желал Лебедеву скорейшего выздоровления и охотно делился со старшим лейтенантом новостями. Конечно, Пашка, как и любой карьерист, своей выгоды тоже никогда не упускал. И теперь он четко осознал, что, если кто и поможет ему в карьере, так это Лебедев. Потому, едва заметив, что командиру диверсантов-корректировщиков уже полегчало, свободный от вахты Березин подошел к нему и начал пересказывать все, что услышал от нового начальника радиорубки, который, действительно, зазывал Березина к себе в младшие радисты.

И Пашка не хотел упускать такую возможность. Только вот, решение о переводе краснофлотца из одной боевой части в другую мог принять на корабле лишь единственный человек, его командир Сергей Платонович Малевский. Березин же обратил внимание, что с началом войны отношение Малевского к Лебедеву тоже улучшилось. Не зря же каперанг, когда они взошли на борт эсминца, возвратившись из десанта, буквально неся на себе раненого командира корректировщиков, сразу приказал корабельному доктору Мише Гринбергу первым делом заняться раной старшего лейтенанта, а все остальные пятнадцать раненых дожидались в это время очереди. Умный Березин понимал, что есть, конечно же, в поведении Малевского личные мотивы. Вполне возможно, что своим повышением в звании и должности он обязан именно отцу Лебедева. А значит, если кто и может попросить Малевского о переводе Березина в радисты, так это Лебедев.

А должность корабельного радиста сулила отличные перспективы. Во-первых, радисты всегда считались «белой костью», элитой экипажа. Они не делали никакой грязной работы и постоянно знали все новости с «большой земли». К тому же, значение радиодела с течением времени только увеличивалось. Это как раз была та отрасль военного и гражданского хозяйства, которая имела отличные перспективы роста и развития, как на войне, так и после нее. И закрепиться на должности младшего радиста сулило Березину не только карьерный рост, но и освоение интересной и полезной профессии, которой всегда можно будет себя прокормить. К тому же, радиодело ему просто нравилось.

Начав осваивать радиостанцию, как диверсант-корректировщик, Пашка почувствовал, что ему, оказывается, очень интересно копаться в проводах, разбираться в электрических схемах, параметрах радиодеталей и таблицах частот. Для него эти занятия казались не менее увлекательными, чем решение сложного кроссворда. Потому он с большим удовольствием следил за рацией и даже сам безропотно таскал ее тяжесть на собственной спине. Даже, когда в группу взяли того самого Петю Ефимова, который уже служил радистом и знал радиодело лучше Березина, Пашка рацию ему в первом боевом выходе не доверил. А быть вторым номером, нести аккумуляторы к ней, Петя, разобидевшись, наотрез отказался. Вот и вышло так, что оказался Петя в критический момент с пулеметом. И, если бы не это стечение обстоятельств, то, может быть, Ефимов был бы жив, а мертв он, Березин. Так что не только у Саши Лебедева, но и у Пашки Березина был повод упрекать самого себя в смерти товарища.

Потому о гибели Ефимова они со старшим лейтенантом не говорили, стоя рядом у лееров на шкафуте. А говорили о новостях, которых имелось довольно много. Березин рассказывал Лебедеву, что пока они ночью участвовали в десантной операции, бомбардировщики дальней авиации снова летали с Моонзунда бомбить Берлин. Кроме того, советские самолеты бомбили еще и Кенигсберг.

Судя по сводкам информбюро, передаваемым по радио из Москвы, приходить в радиорубку и слушать которые Березин, как корабельный комсорг, проводящий политинформацию для экипажа, имел полное право, тяжелые бои происходили по всей линии фронта, но никаких критических прорывов советской обороны пока не имелось. Немецкий блицкриг, задуманный руководством Германии, как серия внезапных и быстрых ударов танковыми клиньями, с каждым днем все больше превращался в медленную мясорубку тяжелой позиционной войны.

В это же самое время, когда Березин и Лебедев беседовали на шкафуте, на баке, сидя на снарядном ящике, вели разговоры подносчики снарядов первого орудия. Краснофлотцы Александр Денисов и Иван Егоров, воспользовавшись паузой, когда начальства не было рядом, обсуждали произошедшие события начала войны с Германией.