Адольф Гитлер: клинический случай некрофилии

Если молитва — это общение с божеством, мчаться на бешеной скорости означает молиться. Колеса и рельсы — наши святыни. Мы станем преклонять колени на железнодорожных путях, вознося молитву божественной скорости. Мы будем молиться на гироскоп: 20 000 оборотов в минуту — высшая скорость, которой удалось достичь человеку.

Упоение скоростью мчащегося автомобиля — это радость от слияния с единственным божеством. Гонщики стали первыми адептами этой религии. Да будут разрушены дома и города, чтобы дать простор аэродромам и автострадам»[27].

Про Маринетти говорят, что он был революционером, что он порвал с прошлым и открыл дорогу образам нового мира, — мира ницшеанского сверхчеловека, что наряду с Пикассо и Аполлинером он принадлежит к самым влиятельным фигурам в современном искусстве. На это я отвечу, что его революционные идеи ставят его в один ряд скорее с Муссолини и Гитлером. Эта смесь революционной риторики, преклонения перед техникой и призывов к разрушению чрезвычайно характерна для нацизма. Быть может, Муссолини и Гитлер и были бунтарями (Гитлер в большей степени, чем Муссолини), но революционерами они не были. У них не было по-настоящему созидательных идей, и они в конечном счете не сделали ничего для блага человека. Им не хватало главных качеств, отличающих дух революционера: любви к жизни, желания способствовать ее росту и развитию, и стремления к свободе.

Во время первой мировой войны разрушительная природа техники не проявилась еще в полной мере. Самолеты еще не могли нанести большого ущерба, а танки недалеко ушли от традиционных видов оружия. Вторая мировая война была ознаменована решительной переменой: для массовых убийств стали использовать самолеты[28]. Те, кто сбрасывал бомбы, даже не сознавали как следует, что в считанные минуты они убивают или сжигают заживо тысячи человеческих существ. Каждый член экипажа выполнял в полете свою задачу: один управлял самолетом, другой прокладывал курс, третий сбрасывал бомбы. Ни один из них не совершал прямого убийства и даже не видел врага. Их общей задачей было управление сложной машиной в соответствии с детально разработанными инструкциями. А то, что в результате их действий многие тысячи (иногда сотни тысяч) людей оказывались убиты и изувечены, — конечно, они знали об этом, но на рациональном, а не на эмоциональном уровне. Как это ни звучит парадоксально, это их не касалось. Вероятно, поэтому они — по крайней мере, большинство из них — не чувствовали своей вины за действия, ужаснее которых, по человеческим меркам, вряд ли можно что-то себе представить.

Современная воздушная война производит разрушение, следует тем же принципам, что и современное производство[29], где и рабочий, и инженер отчуждены от производимого ими продукта. Они выполняют технические задания, следуя планам своего предприятия, но зачастую даже не видят результатов своего труда. А если и видят — результаты эти их не касаются и ответственности за них они не несут. Считается, что они не должны задаваться вопросом, полезен или вреден производимый ими продукт. Это решают руководители производства. Однако для руководителей «полезный» означает, как правило, просто «прибыльный», а это тоже не имеет отношения к характеру его использования. В военном деле «полезно» то, что приближает победу над врагом. Решение о том, что в этом смысле полезно, основывается нередко на весьма расплывчатых данных. Примером может служить сконструированный Фордом «Edsel». Инженеру, как и летчику, достаточно знать, что решило руководство. Подвергать это сомнению он не вправе и не заинтересован в этом. Идет ли речь об убийстве ста тысяч людей в Дрездене или в Хиросиме или об уничтожении земли и населения Вьетнама, военные и моральные последствия приказов не могут заботить исполнителя. Его задача — как следует обслуживать свою машину.

На это можно возразить, что во все времена солдаты были обязаны беспрекословно повиноваться приказам. Это действительно так, однако существует глубокое различие между солдатом, воюющим на земле, и пилотом бомбардировщика. Первый находится в непосредственной близости от причиняемых им разрушений и не может одним движением уничтожить массу человеческих существ, которых он не видел и не увидит. Что касается летчика, то традиционная армейская дисциплина и чувство патриотизма в лучшем случае увеличивают его готовность беспрекословно повиноваться приказам, но отнюдь не являются ее решающим фактором, тогда как для солдата, воюющего на земле, это несомненно так. Летчики — люди, прошедшие длительную подготовку, обладающие высочайшей технической квалификацией, и они вряд ли нуждаются в такой дополнительной мотивации, чтобы выполнять свою работу точно и без колебаний.

Даже массовые убийства евреев были организованы нацистами как индустриальный процесс, хотя уничтожение людей в газовых камерах не представляло собой сложной технической задачи. В начале этого страшного конвейера жертвы сортировались по признаку трудоспособности. Тех, кто оказывался непригодным к физическому труду, заводили в специальные камеры — как им объясняли, «для гигиенической обработки». Затем в камеры пускали газ. После того как все было кончено, с трупов снимали одежду и другие полезные вещи, например золотые зубы, подлежащие «утилизации», а сами тела сжигали. Такая «обработка» жертв производилась методично и эффективно. При этом исполнители не наблюдали агонии. Они участвовали в проведении в жизнь политико-экономического плана фюрера, но оставались в стороне от непосредственного убийства буквально на один шаг[30]. Несомненно, чтобы быть безучастным к судьбе людей, которых ты только что видел и из которых сам выбрал тех, кто будет убит в течение часа в соседнем помещении, требуется гораздо большее жестокосердие, чем то, которое необходимо экипажу выполняющего боевое задание бомбардировщика. Но, несмотря на это различие, в обеих ситуациях есть одна общая и очень важная деталь: технологизация процесса массового убийства, позволяющая исполнителю сохранять эмоциональную дистанцию по отношению к результатам своих действий. Когда процесс организован таким образом, разрушению уже нет предела, ибо никто не выступает как разрушитель. Все просто обслуживают машину, работающую по заданной — и, следовательно, рациональной — программе.

Но если это действительно так, если в основе современного широкомасштабного разрушения действительно лежат техно-бюрократические структуры, разве не опровергает это мою основную гипотезу о некрофильском характере преклонения перед техникой? Не правильнее ли будет считать, что современный технократ не движим вовсе мотивом к разрушению, а представляет собой скорее тип холодного, умственного человека, не ведающего любви, но и не одержимого разрушительной страстью, превратившегося — в характерологическом смысле — не в разрушителя, но в автомат?

Это сложный вопрос. Нет сомнения, что для Маринетти, Гитлера, для тысяч сотрудников нацистской или сталинской секретной полиции, охранников лагерей, исполнителей массовых казней страсть к разрушению была доминирующим мотивом. Но, может быть, все они не имеют отношения к типу личности, порожденному нашей эпохой? Правы ли мы, определяя дух технократического общества как некрофильскую ориентацию?

Чтобы ответить на эти вопросы, надо прояснить ряд моментов, которых я до сих пор здесь не касался. Прежде всего необходимо остановиться на связи некрофилии с анальным характером.

Как показывают клинические данные и анализ сновидений некрофилов, у них присутствуют отчетливые черты, свойственные анальному характеру. Фиксация на испражнениях является, как мы видели, символическим выражением интереса ко всему гниющему, разлагающемуся, мертвому. Однако, хотя «нормальный» анальный характер предполагает некоторую долю безжизненности, он все же не тождествен некрофилии. Анализируя пути развития анального характера, Фрейд и его сотрудники обнаружили, что иногда в качестве побочного продукта он порождает склонность к садизму. Это происходит не всегда, но лишь у тех людей, которые отличаются особым нарциссизмом и враждебностью. Впрочем, даже и садисты остаются по эту сторону интересующей нас границы: они хотя и стремятся контролировать других людей, но не стремятся их убивать. Но если у человека отсутствует и такая, пусть извращенная связь с другими людьми, если его нарциссизм и его враждебность достигают критической точки, такой человек становится некрофилом. Тогда его цель — превращать живую материю в неживую, разрушать все и вся, часто даже самого себя. Его главным врагом становится сама жизнь.

В соответствии с этой гипотезой, развитие от нормального анального характера к садистскому характеру и от него к характеру некрофила обусловлено возрастанием нарциссизма, неконтактности и склонности к разрушению, причем находящийся между этими полюсами континуум включает бесчисленное множество случаев. Некрофилию, следовательно, можно определить как злокачественную форму анального характера.

Если бы связь анального характера с некрофилией была столь простой и однозначной, данную теоретическую схему можно было бы считать удовлетворительной. Однако в действительности связь эта далеко не так однозначна. Анальный характер, типичный для представителей среднего класса в XIX в., в наше время среди населения, задействованного в современных видах производства, становится все более редким[31]. Если для среднего жителя Америки феномен тотального отчуждения является, по-видимому, еще достаточно редким, то для групп, которые наиболее ярко выражают сегодня тенденции общественного развития, он уже достаточно характерен. Рождаемый нашей эпохой человек нового типа уже не вписывается в рамки, задаваемые старыми представлениями об оральном, анальном и генитальном характере. Этот новый тип я уже пытался описать как «рыночный характер»[32].

Человек, обладающий рыночным характером, воспринимает все как товар, — не только вещи, но и саму личность, включая ее физическую энергию, навыки, знания, мнения, чувства, даже улыбки. Такой тип — явление исторически новое, ибо он возникает в условиях развитого капитализма, где все вращается вокруг рынка, — рынка вещей, рынка рабочей силы, личностного рынка, — и его главная цель — в любой ситуации совершить выгодную сделку.

Анальный характер, так же как оральный и генитальный, принадлежит к реалиям старого мира, в котором еще не было в такой степени развито тотальное отчуждение. В основе этих типов характера лежит опыт чувственного переживания человеком своего тела, его функций и его продуктов. Но у кибернетического человека процесс отчуждения заходит так далеко, что он начинает видеть в своем теле только инструмент успеха. Тело его должно выглядеть здоровым и юным. Оно воспринимается в сугубо нарциссическом модусе — как самый ценный товар, который можно предложить на рынке.

И здесь мы должны вернуться к вопросу, заставившему нас совершить этот характерологический экскурс. Действительно ли некрофилия так характерна для человека, живущего во второй половине двадцатого столетия в Соединенных Штатах или в любом другом обществе, столь же далеко зашедшем по пути капиталистического или государственно-капиталистического развития?

Этот новый человек вроде бы совсем не интересуется нечистотами и трупами. Напротив, он испытывает по отношению к трупам такой панический страх, что готов делать все, чтобы придать им вид более живой, чем они имели, пока были живы. (И, судя по всему, это не компенсаторная реакция, а проявление общего отрицания всего натурального.) Но он идет и значительно дальше, отворачиваясь от жизни, от людей, от природы. Все живое, не исключая и себя самого, со всеми своими человеческими качествами, со способностью размышлять, видеть, слышать, чувствовать, любить, он норовит превратить в предмет, в вещь. Сексуальность становится техническим навыком, «любовной машиной», чувства оказываются как бы сплющенными и обыкновенно подменяются сентиментальностью, радость — это извечное выражение жизнелюбия — уступает место возбуждению, создаваемому «индустрией развлечений», а в качестве главных объектов любви и нежности начинают выступать машины и механизмы. Мир превращается в совокупность безжизненных предметов, включающих среди прочего искусственную пищу и искусственные органы. Благодаря этому и сам человек становится частью всеобщей машинерии, которой он управляет и которая, в свою очередь, управляет им. У него нет ни плана, ни цели в жизни, ибо все его действия следуют логике окружающей его техники — технологии. Достижение технического разума, вдохновляющее его превыше всего, это перспектива создания роботов, и, как утверждают некоторые специалисты, роботы эти будут неотличимы от живых людей. Надо признать, что, когда сами люди становятся неотличимы от роботов, достижение это не выглядит таким уж невероятным.

Обитаемый некогда мир становится миром неодушевленных предметов, населенным не людьми, а всякой «нежитью». Но на символическом уровне смерть уже более не выражается нечистотами и смердящими трупами. Теперь ее символы — аккуратные, сверкающие машины. И людей притягивают не вонючие уборные, а ажурные конструкции из алюминия и стекла[33]. Однако этот стерильный фасад не может заслонить скрытой за ним реальности. Руководствуясь идеей прогресса, человек превращает мир в смрадное и непригодное для жизни место (и это уже не в символическом, а в буквальном смысле). Он отравляет воздух, воду, землю, растения и животных, отравляет самого себя. Процесс этот зашел уже так далеко, что всерьез обсуждается вопрос о выживании человечества. Факты эти известны, и все же, несмотря на многочисленные протесты, те, кто принимает решения, демонстрируют готовность принести все живое в жертву идолу технического развития. В прежние времена люди тоже приносили в жертву детей или пленных, но никогда еще они не были одержимы стремлением в угоду Молоху разрушить всю жизнь — свою и своих потомков. И неважно, намеренно это делается или нет. Если бы человек не ведал о последствиях своих действий, он бы еще мог считаться свободным от ответственности. Но укоренившаяся в его характере некрофильская ориентация заставляет его игнорировать очевидные вещи.

В полной мере это относится и к идущей полным ходом подготовке ядерной войны. Две сверхдержавы непрерывно наращивают свой разрушительный потенциал, которого уже сегодня с лихвой хватит, чтобы они могли сровнять друг друга с землей, уничтожив попутно еще полмира. Тем не менее они до сих пор не предприняли ничего серьезного, чтобы уменьшить опасность, а единственной реальной мерой могло бы стать только уничтожение всех запасов ядерного оружия. Вместо этого те, от кого это зависит, были уже не раз на грани применения оружия и продолжают играть с огнем. При этом стратеги — например, Герман Кан в книге «О термоядерной войне»[34] — спокойно обсуждают вопрос, «достаточно» ли будет убить пятьдесят миллионов людей. Вряд ли кто-нибудь станет отрицать, что дух некрофилии здесь налицо.

Многие явления, вызывающие сегодня протест, — наркомания, преступность, упадок культурной и духовной жизни, презрение к подлинным этическим ценностям, — напрямую связаны с растущим влечением к разложению и смерти. Но вправе ли мы ожидать, что молодые, неимущие и потерявшие всякую надежду люди смогут избежать разложения, если к нему направляют курс те, кто стоит у руля нашего общества?

Таким образом, можно прийти к заключению, что безжизненный мир тотальной технологии — это просто новое обличье, которое принимает сегодня мир смерти и разложения. Большинство людей не сознают этого факта, но, как говорил Фрейд, вытесненное содержание сознания неизменно выходит на поверхность, и влечение к разложению и смерти становится столь же очевидным, как и в случаях прямого проявления злокачественного анального характера.

До сих пор наше внимание было сосредоточено на выявлении зависимостей между механичностью, безжизненностью и анальным характером. Есть, однако, еще один аспект, которого нельзя не коснуться, рассматривая характер тотально отчужденного кибернетического человека. Это его шизоидные, или шизофренические, качества. Пожалуй, самой яркой его чертой является расщепление мышления, аффекта и воли. (Именно это расщепление заставило в свое время Э. Блейлера выбрать термин «шизофрения» — от греческого «schizo», расщеплять и «phren», душа.) Описывая кибернетического человека, мы уже сталкивались с некоторыми проявлениями этого расщепления: достаточно вспомнить, что отсутствие эмоциональной реакции соседствует у пилота бомбардировщика с ясным знанием, что одним нажатием кнопки он убивает тысячи людей. Но чтобы уяснить себе это явление, не надо даже обращаться к таким крайним случаям. Как мы уже отмечали, у кибернетического человека доминирует умственная ориентация: это в первую очередь головной, умственный человек, И к окружающему миру, и к себе самому он подходит с интеллектуальных позиций. Он хочет знать, что представляют из себя вещи, как они устроены, как действуют и как можно их конструировать и ими управлять. Дорогу такому подходу проложила наука, и он является доминирующим в европейском сознании нового времени. Именно он лежит в основе современного прогресса, технологического развития и массового потребления.

Может показаться, что в такой тенденции нет ничего зловещего, однако есть факты, которые настораживают. Прежде всего «умственная» ориентация свойственна далеко не только ученым. Она захватывает также конторских служащих, коммерсантов, инженеров, врачей, менеджеров и в особенности интеллектуалов и художников[35], то есть, по-видимому, большинство городского населения. Мир для них состоит из массы сложных вещей и, чтобы их эффективно использовать, надо в первую очередь их понять. Не менее важным является то, что этот интеллектуальный подход сопровождается отсутствием эмоциональных реакций. Чувства не то чтобы совсем исчезли из жизни, скорее, они поблекли. В той мере, в какой они еще живы, они не культивируются и вследствие этого становятся грубыми, превращаются в необузданные страсти, такие, как страсть быть первым в любой ситуации, подчинять себе других, разрушать, или стремление находить возбуждение в сексе, скорости или шуме. К этому надо еще добавить, что умственному человеку свойствен особого рода нарциссизм — сосредоточенность на своем теле и своих способностях, выступающих исключительно как инструмент успеха. Одновременно он в такой степени стал частью созданной им машинерии, что воспринимает окружающие его машины как неотъемлемый элемент себя самого, включая их таким образом в сферу своего нарциссизма. В самом деле, между человеком и машиной складываются в наше время отношения, типичные для симбиоза, то есть «союза одного индивида с другим (или с любой другой внешней по отношению к нему силой), приводящего к исчезновению целостности обоих и установлению между ними взаимозависимости»[36]. Символически это означает, что матерью человека становится уже не природа, а «вторая природа» — техника, которая его лелеет и защищает.

Еще одной характерной чертой кибернетического человека является его склонность к рутинному, стереотипному поведению, неспособность к спонтанным действиям. В более резкой форме эта черта встречается у шизофреников. Вообще сходство их поведения бывает порой просто поразительным. Но еще больше поражает подобие черт умственного человека с картиной, характерной для психического расстройства, не тождественного шизофрении, но тесно с ней связанного, — «детского аутизма», описанного впервые Л. Каннером[37], а затем исследованного М.С. Малер[38]. По Малер, аутистический синдром складывается из следующих признаков: 1) потеря фундаментальной способности различать одушевленную и неодушевленную материю, то, что фон Монаков назвал протодиакризисом; 2) привязанность к неживым объектам, таким, как игрушка или стул, и одновременно — неумение строить отношения с людьми, прежде всего с матерью, которая при этом обычно сообщает, что «не может пробиться к ребенку»; 3) склонность к фиксации тождества предметов, описанная Каннером как классический симптом детского аутизма; 4) стремление к одиночеству и активное противодействие попыткам навязать им человеческий или социальный контакт; 5) использование речи (если они говорят) не как средства общения, а для манипулирования собеседником: как пишет Малер, «эти дети командуют взрослым с помощью сигналов и жестов так, будто это полуодушевленный или неодушевленный механизм, который можно по своему усмотрению включать и выключать»; 6) наконец, Малер указывает на еще одну черту, важную с точки зрения наших рассуждений, о снижении значимости «анального комплекса» для умственного человека: «у большинства аутичных детей наблюдается очень незначительная фиксация психической энергии на поверхности тела, чем объясняется их низкая чувствительность к боли; это сопровождается отсутствием либидонозных зон, иерархически организованных по принципу удовольствия» (М.С. Малер, 1968)[39]

Итак, неумение различать живую и неживую материю, неспособность к человеческим отношениям и к общению, использование речи в манипулятивной функции, преобладающий интерес к неодушевленным объектам — все это слишком напоминает характеристики описанного нами типа. Впрочем, чтобы ответить на вопрос, существует ли у взрослых форма психического расстройства, соответствующая детскому аутизму, нужны еще специальные исследования. Поэтому более корректно пока говорить о сходстве функционирования кибернетического человека с клинической картиной шизофрении. Но здесь возникает ряд затруднений.

Во-первых, в различных психологических школах приняты очень разные определения шизофрении, которые варьируют в диапазоне от традиционных представлений о ней как о заболевании, вызванном органическими причинами, до представлений, принятых в школе Адольфа Мейера (Салливэн, Лидц), в работах Фромм-Райхманн, а в более радикальной форме — в школе Лэнга, в рамках которых шизофрения считается не заболеванием, но психическим процессом, развивающимся с раннего детства и представляющим собой реакцию на особого рода межличностные отношения. Что же касается соматических нарушений, то Лэнг, например, рассматривает их как результат, а не как причину этого процесса.

Во-вторых, понятие шизофрении объемлет целый ряд различных психических нарушений, так что со времен Блейлера принято говорить скорее о шизофрениях, чем о шизофрении как едином заболевании.

Наконец, в-третьих, динамика шизофрении изучена еще очень слабо, и пока у нас слишком мало данных, позволяющих с уверенностью судить об этом процессе.

Весьма перспективным является, на мой взгляд, изучение связи шизофрении с другими типами психических нарушений, в частности с эндогенными депрессиями. Конечно, даже такой глубокий исследователь, как Блейлер, четко различал шизофрению и депрессивный психоз, и действительно клинические картины двух этих процессов не совпадают (хотя во многих случаях приходится ставить сложный диагноз, сочетающий признаки шизофрении, депрессии и паранойи). Тем не менее есть основания предполагать, что два эти заболевания представляют собой разные формы одного и того же психотического процесса. С другой стороны, может оказаться, что различия между разными видами шизофрении являются более фундаментальными, чем различия между шизофреническим и депрессивным процессами. Если это в самом деле так, это избавляет нас от видимого противоречия, ибо наряду с явными чертами шизофрении, свойственными современному человеку, имеется еще одна очевидная его особенность — скука, в основе своей восходящая к состоянию хронической депрессии[40]. Чтобы примирить между собой эти два наблюдения, можно либо поставить под сомнение какой-то из этих диагнозов, либо вообще отказаться от диагностики, сопряженной с навешиванием психиатрических ярлыков[41].

Было бы в высшей степени удивительно, если бы умственный кибернетический человек не демонстрировал признаков хронической вялотекущей шизофрении (воспользуемся этим термином для простоты изложения). Ведь атмосфера, в которой он живет, лишь по своим количественным характеристикам отличается от обстановки, царящей, по данным, полученным Лэнгом и другими исследователями, в так называемых шизогенных семьях.

Я считаю возможным говорить в этой связи о «безумном обществе» и о проблемах, которые встают перед живущим в таком обществе здоровым человеком[42]. Общество, производящее в достаточно большом количестве людей, страдающих тяжелыми формами шизофрении, ставит под угрозу свое существование. Настоящий шизофреник характеризуется тем, что у него перекрыты все каналы общения с внешним миром. Он полностью замыкается в своем внутреннем мире, и главная причина, заставляющая считать его состояние тяжелым недугом, является социальной: он не может функционировать в обществе, не может как следует себя обслуживать и нуждается в той или иной мере в помощи других людей. (Это не совсем так, ибо существуют места, где благодаря финансовой поддержке государства созданы благоприятные условия, позволяющие шизофреникам работать и в значительной степени самостоятельно себя обслуживать.) Общество, тем более большое и сложное, не может быть управляемо шизофрениками. Однако с этой задачей вполне могут справиться индивиды с шизофренией, протекающей в мягкой форме. Такие люди не теряют способности «реалистического» мировосприятия, если понимать под этим способность судить о вещах с точки зрения их эффективного использования. Но способность личностного, субъективного, эмоционального восприятия может быть у них совершенно утрачена. Здоровый, нормально развитый человек может, к примеру, воспринимать розу как нечто огненное, пламенеющее (если он облекает это в слова, мы называем его поэтом), но он при этом полностью отдает себе отчет, что в мире физических реалий роза не согревает, как может согревать пламя. Современный человек склонен воспринимать мир только сквозь призму практических задач. Но это ничуть не меньший дефект, чем тот, который мы с готовностью квалифицируем как болезнь, а именно неспособность воспринимать мир «объективно» при сохранении способности личностного, субъективного, символического восприятия.

Кажется, первым, кто сформулировал понятие «нормального» безумия, был Спиноза. Некоторые люди, писал он, «упорно бывают одержимы одним и тем же аффектом. В самом деле, мы видим, что иногда какой-либо один объект действует на людей таким образом, что, хотя он и не существует в наличности, однако они бывают уверены, что имеют его перед собой, и когда это случается с человеком бодрствующим, то мы говорим, что он сумасшествует или безумствует… Но когда скупой ни о чем не думает, кроме наживы и денег, честолюбец — ни о чем, кроме славы и т. д., то мы не признаем их безумными, так как они обыкновенно тягостны для нас и считаются достойными ненависти. На самом же деле скупость, честолюбие… и т. д. составляют виды сумасшествия, хотя и не причислены к болезням»[43].

Наше время тем отличается от семнадцатого столетия, что установки, которые тогда, по словам Спинозы, «обыкновенно считались достойными ненависти», рассматриваются теперь как весьма похвальные.

Но мы должны двигаться дальше. «Патология нормы» (см.:Э. Фромм, 1955) редко становится причиной тяжелых психических расстройств, поскольку общество вырабатывает соответствующее противоядие. Когда патологические процессы становятся стереотипными, они теряют индивидуальный характер. Больше того, больной индивид, будучи окружен другими такими же индивидами, чувствует себя вполне в своей тарелке. Вся культура приспосабливается к патологии определенного типа и вырабатывает средства, удовлетворяющие запросы больных. В результате средний индивид не испытывает такого отчуждения и одиночества, на которое обречен настоящий шизофреник. Ему легко иметь дело с людьми, страдающими теми же нарушениями. А вот здоровый человек чувствует себя в больном обществе по-настоящему неуютно. И изоляция, которая для него почти неизбежна, может стать причиной развития у него психоза.

В контексте настоящего исследования важным является вопрос, помогает ли гипотеза квазиаутистических или квазишизофренических нарушений объяснить факт повсеместного распространения насилия в современном мире. Здесь мы попадаем в область чисто умозрительных построений, которые смогут подкрепить только какие-то новые данные. Несомненно, насилие весьма характерно для аутизма, но мы еще как следует не знаем, как применить в нашем случае эту психиатрическую категорию. Что касается шизофрении, то пятьдесят лет тому назад ответ был бы вполне однозначным. Тогда ни у кого не было сомнений, что шизофреники агрессивны и что по этой причине их необходимо запирать в дома умалишенных, откуда они не могли бы сбежать. Однако, как показал опыт создания ферм, где работают одни хронические шизофреники (например, ферма, организованная в Лондоне Лэнгом), они редко проявляют агрессивность, если их оставить в покое[44].

Но «нормального» индивида с признаками вялотекущей шизофрении беспокоят все время. Его толкают, пытаются вступить с ним в контакт, сплошь и рядом ранят его обостренные чувства. Вполне понятно, что в такой обстановке у многих индивидов, находящихся на грани нормы и патологии, проявляются разрушительные наклонности. В наименьшей степени это характерно, конечно, для индивидов, хорошо адаптированных к социальной системе, и в наибольшей — для тех, кто не нашел в ней своего места и не получает социального поощрения, то есть для неимущих, для представителей национальных меньшинств, для безработных и для молодежи.

Здесь мы должны остановиться, оставив вопрос о связи шизофрении (и аутизма) с разрушительными наклонностями до конца не решенным. Вслед за этим, по логике нашего рассуждения, должен идти вопрос о связи определенных форм шизофрении с некрофилией. Но моих знаний и опыта хватит лишь на то, чтобы сформулировать эту проблему и подвесить ее в воздухе в надежде, что она будет стимулировать дальнейшие исследования. Нам придется довольствоваться утверждением, что атмосфера, царящая в шизогенных семьях, очень напоминает социальные условия, приводящие к развитию некрофилии. К этому мы прибавим еще только одно соображение. Умственная ориентация не дает возможности видеть цели, связанные с развитием личности и выживанием общества. Для этого нужен разум, а это нечто большее, чем интеллект. Разум предполагает союз ума и сердца, согласованность мышления с чувствами. Потеря способности мыслить конструктивными визуальными образами является сама по себе серьезной угрозой выживанию.

Если мы поставим здесь точку, нарисованная нами картина будет неполной. Одновременно с нарастанием некрофильской тенденции в современном мире пробивает себе дорогу тенденция прямо противоположная, основу которой составляет любовь к жизни. Ее проявления многообразны. Это и протест против омертвения жизни, идущий со стороны различных социальных групп, но прежде всего — молодежи; и выступления против войны и загрязнения окружающей среды; и призывы к улучшению качества жизни; и та самоотдача, с которой молодые профессионалы обращаются к осмысленным и интересным занятиям, предпочитая их занятиям более престижным и доходным; и интенсивные духовные искания — какими бы они ни были порой наивными. Даже обращение молодежи к наркотикам является искренней, хотя и ошибочной формой протеста, попыткой жить более интенсивно, используя методы потребительского общества. Тенденция жизнелюбия проявила себя и в том, что многие люди изменили свои политические убеждения в связи с войной во Вьетнаме. Такие случаи еще раз показывают, что хотя любовь к жизни была подавлена, но она не была мертва. Любовь к жизни является настолько глубоко укорененным биологическим качеством человека, что можно смело утверждать: кроме немногих сугубо патологических случаев, она в конечном счете всегда побеждает, хотя для этого и требуются особые личные и исторические обстоятельства. (В частности, это может происходить в результате психоанализа.) Само наличие и очевидное нарастание жизнелюбивых тенденций — единственное, что заставляет надеяться на успешный исход эксперимента под названием Ното sapiens. Я думаю, что ни в какой стране нет таких шансов ступить на путь жизнеутверждения, как в Соединенных Штатах, где надежда обрести счастье, следуя по пути «прогресса», обернулась иллюзией, очевидной для тех, кто имел возможность вкусить плодов технократического «рая». Но произойдет ли здесь крутой поворот в сознании — никому не известно. Силы, противодействующие такому ходу событий, очень сильны, и пока еще нет оснований для оптимизма. Но я верю, что есть основания для надежды.

Инцест и эдипов комплекс

Мы все еще очень мало знаем об условиях, благоприятствующих развитию некрофилии, и только дальнейшие исследования позволят пролить свет на эту проблему. Однако можно с уверенностью сказать, что безжизненная, мертвящая атмосфера в семье может стать серьезным фактором формирования некрофильской ориентации у индивида. Так же и в обществе в целом: недостаток жизнеутверждающих настроений, обстановка безнадежности и господство разрушительных сил способствуют нарастанию некрофильских тенденций. На мой взгляд, весьма вероятно, что в развитии некрофилии существенную роль играет генетический фактор.

Теперь я хочу перейти к изложению гипотезы, относящейся к наиболее ранним истокам некрофилии, укорененным в детских переживаниях индивида. Несмотря на то что она находит подтверждение в обширном клиническом материале и в свидетельствах из области мифологического и религиозного сознания, она все же является достаточно умозрительной. На мой взгляд, она достойна внимания с учетом того, что это лишь пробная попытка теоретического осмысления проблемы.

Вначале обратимся к явлению, не имеющему, на первый взгляд, прямого отношения к нашей теме. Речь идет об инцесте — вещи широко известной благодаря разработанным Фрейдом представлениям об эдиповом комплексе. Остановимся коротко на консепции Фрейда.

В соответствии с этой классической концепцией, маленький мальчик в возрасте пяти или шести лет избирает мать в качестве первого объекта своих сексуальных (фаллических) желаний («фаллическая стадия»). В обычной семейной ситуации отец выступает для него в роли ненавистного соперника. (Психоаналитики ортодоксального толка склонны обычно придавать слишком большое значение ненависти сына к отцу. Приписываемые мальчикам высказывания типа «когда папа умрет, я женюсь на маме» часто приводятся как свидетельство их разрушительных наклонностей. Однако я бы не стал понимать их буквально, ибо в этом возрасте смерть еще не воспринимается как реальность: скорее, это равнозначно утверждению «когда папа уедет». Более того, хотя соперничество с отцом несомненно существует, главным источником антагонизма является все же бунт сына против отцовской авторитарной позиции, обусловленной патриархальной традицией (см.: Э. Фромм, 1951). Вклад «эдиповой» составляющей в формирование разрушительных наклонностей, по моему мнению, крайне невелик.) Будучи не в состоянии покончить с отцом, мальчик начинает его бояться. В особенности его тревожит мысль, что, увидев в нем своего соперника, отец его кастрирует. «Страх кастрации» заставляет сына отказаться от сексуального влечения в матери.

Когда развитие следует норме, сыну удается перенести свой интерес на других женщин. Обычно это происходит на завершающей стадии сексуально-генитального развития, то есть в период достижения половой зрелости. Он преодолевает соперничество с отцом, отождествляясь с ним, в частности, усваивая и присваивая его требования и запреты. Интернализованные таким образом идущие от отца нормы становятся содержанием его Супер-Эго. В случае патологического развития конфликт не удается разрешить таким путем. Сына не покидает влечение к матери, и на протяжении последующей жизни его привлекают женщины, выступающие по отношению к нему в той же функции, что и мать. В результате он оказывается не способен влюбиться в женщину своего возраста и продолжает испытывать страх перед отцом или перед теми фигурами, которые отца замещают. От женщин, которых он выбирает, он ждет обычно тех качеств, которые демонстрировала по отношению к нему мать: безусловной любви, защиты и восхищения.

Такой тип мужчин с фиксацией на матери всем хорошо знаком. Обычно эти мужчины эмоциональны и в определенном смысле могут «влюбляться», не расставаясь при этом со свойственным им крайним нарциссизмом. Ощущение, что они более значимы для матери, чем для отца, убеждает их в собственной безусловной ценности, и, уже будучи взрослыми, они не чувствуют необходимости совершать какие-либо реальные действия, которые подтвердили бы их исключительность. Пока мать (или та, которая ее замещает) любит их безусловно и беззаветно, это является достаточным доказательством их ценности. Поэтому они невероятно ревнивы, ибо они должны быть уверены в незыблемости этой своей позиции. В то же время, сталкиваясь с необходимостью самостоятельно совершать реальные действия, они всегда ощущают неуверенность и незащищенность. Пусть даже они делают что-то с успехом, все равно никакие действия не дают им того ощущения превосходства над всеми мужчинами, которое они испытывают вследствие материнской любви (хотя бессознательно их неотступно преследует чувство собственной неполноценности). Таков ярко выраженный тип мужчины с материнской фиксацией. Если эта фиксация является менее сильной, нарциссическая иллюзия собственной безусловной значимости смешивается в определенной пропорции с реальными достижениями.

Итак, Фрейд исходил из того, что привязанность сына к матери основывается на сексуальном влечении, а логическим следствием является его ненависть к отцу. Мои многолетние наблюдения заставили меня усомниться в том, что сексуальное влечение к матери является главной причиной эмоциональной привязанности, которую испытывает по отношению к ней сын. Не имея возможности подробно анализировать здесь факты, которые привели меня к этому заключению, попробую прояснить лишь один из аспектов этой проблемы.

Во время рождения и некоторое время спустя привязанность ребенка к матери дает все основания для формирования нарциссизма (хотя уже вскоре младенец начинает проявлять интерес к окружающим его внешним объектам). Если на физиологическом уровне младенец существует уже отдельно от матери, то психологически он еще какое-то время продолжает пребывать как бы во «внутриутробном» состоянии. Его основные жизненные отправления по-прежнему совершаются через мать: она его кормит, заботится о нем, его поощряет, согревает его — физически и эмоционально, создавая этим условия для его здорового развития. Со временем привязанность ребенка к матери приобретает более теплый, личностный характер. Мать начинает выступать для него уже не как дом-утроба, а как человек, к которому он особенно расположен. В этот момент ребенок вылупляется из своей нарциссической скорлупы. Он любит мать, хотя любовь эта все еще очень неравноправна и скрывает под собой внутреннюю зависимость. Когда у мальчика появляются сексуальные реакции («фаллическая фаза», по Фрейду), эмоциональная привязанность к матери приобретает также эротическую окраску. Однако сексуальное влечение к матери не является исключительным. Как пишет сам Фрейд, влечение к матери появляется у мальчиков примерно в пять лет, но в то же время их начинают привлекать и девочки одного с ним возраста[45]. В этом нет ничего удивительного, ибо сексуальное влечение само по себе не привязано ни к какому объекту. Но вот эмоция может сделать привязанность к одному человеку глубокой и длительной. В тех случаях, когда фиксация на матери переживает пубертат и длится всю жизнь, причиной является сила эмоциональной привязанности.

Фиксация на матери не является только проблемой развития ребенка. Конечно, глубокая симбиотическая зависимость от матери вменена ребенку чисто биологически. Но взрослый, который вроде бы физически свободен и может совершать любой выбор, тоже, как мы видели, оказывается бессилен перед этой ситуацией. Однако мы лишь тогда поймем всю силу влечения к матери, если увидим в нем не только отзвук детской неизбежной зависимости, но и более глубокие гуманитарные причины. Привязанность к матери потому так сильна, что она является ответом на стоящую перед человеком экзистенциальную проблему — стремление вернуться в «рай», где не существует мучительных противоречий, где человек может жить, не испытывая стыда, не трудясь в поте лица, не страдая в единении с природой, с самим собой, со своим ближним. Расширившееся сознание (плод с Древа Познания Добра и Зла) несет с собой неразрешимый конфликт: человек (мужчина и женщина) проклят, изгнан из рая и не вправе туда вернуться. Разве не удивительно, что желание вернуться в рай никогда его не покидает, хотя он «знает», что это невозможно, ибо он рожден человеком?

Появление в отношении сына к матери сексуальной окраски является само по себе хорошим знаком. Оно свидетельствует о том, что фигура матери приобрела черты личности, женщины, а мальчик стал маленьким мужчиной. То, что в некоторых случаях это влечение является особенно интенсивным, можно интерпретировать как защиту от более ранней инфантильной зависимости. Когда инцестуальная привязанность к матери не проходит по достижении пубертата[46] и сохраняется на всю жизнь, мы имеем дело с невротическим развитием. Мужчина остается зависим от матери или от ее заместителей, испытывает страх перед женщинами и является более ребенком, чем взрослым. Такое развитие нередко бывает спровоцировано матерью, которая по каким-то причинам — то ли от недостатка любви к мужу, то ли от желания обладать своим сыном, то ли от нарциссической гордости за него, — сама слишком к нему привязывается и различными способами (лаской, покровительством, восторгами) совращает его, привязывая к себе на всю жизнь[47].

Когда Фрейд описывал эдипов комплекс, он имел в виду эту теплую, эротическую, а иногда и сексуально окрашенную привязанность сына к матери. Такой тип инцестуальной фиксации встречается достаточно часто. Но наряду с ним встречается, хотя и значительно реже, иной тип, обладающий совсем иными качествами. Его можно назвать злокачественной инцестуальной фиксацией. В соответствии с моей гипотезой, он имеет самое непосредственное отношение к некрофилии и выступает как одна из наиболее ранних ее предпосылок.

Я говорю о детях, у которых не возникает никакой эмоциональной связи с матерью, способной пробить скорлупу их аутической самодостаточности. В крайних формах это проявляется у аутичных детей. Они так никогда и не вылупляются из своего нарциссического кокона, не находят в матери объекта любви, не испытывают ни к кому привязанности. Они смотрят сквозь людей, как будто это неодушевленные предметы, а интерес проявляют чаще всего к механическим объектам.

Представим себе континуум индивидуальных случаев, расположенных между двумя полюсами: на одном из них находятся аутичные дети, а на другом — дети с нормальным развитием эмоциональной сферы. Среди этих случаев несомненно найдутся дети, которые не являются аутичными, но очень к ним близки: аутизм выражается у них в мягкой форме. Возникает вопрос: что происходит с такими детьми, когда у них образуется инцестуаль-ная фиксация?

По-видимому, у них никогда не возникнет теплого, эротического, а позднее сексуального чувства к матери, и не будет желания быть рядом с ней. Не будут они потом и влюбляться в женщин, похожих на мать. Мать для них останется просто символом, призраком, а не реальным человеком. Это символ земли, дома, крови, расы, нации и той почвы, из которых все живое выходит и в которую возвращается назад после смерти. Это также символ самой смерти и хаоса. Это не мать, дающая жизнь, но — мать, дающая смерть. Ее объятия — объятия смерти. Ее лоно — могила. Притяжение к матери-смерти — не любовь, не привязанность в обычном психологическом смысле, предполагающая эмоционально теплое отношение. Здесь скорее подойдет образ магнита или сил гравитации. Человек, привязанный к матери злокачественными инцестуальными узами, полностью сохраняет свой нарциссизм, остается холоден, неконтактен. Его влечет к матери, как влечет кусок железа к магниту. Она — океан, в котором он хотел бы утонуть[48], могила, в которой желал бы быть погребен. Причиной такого развития является, по-видимому, невыносимое состояние абсолютного одиночества нарциссической личности. Если нет способа сблизиться с матерью в теплой, душевной связи, пусть связь с нею и с остальным миром станет последним единением в смерти.

Двойственная роль матери как богини творения и богини разрушения отчетливо выражена во многих мифологических и религиозных сюжетах. Прах, из которого сотворен человек, лоно, из которого вышли деревья и травы, — это то же самое место, куда после смерти возвращаются все тела. Лоно матери-земли — одновременно могила. Классическим примером двуликой богини-матери является индуистская Кали, дарующая жизнь и ее отнимающая. Есть неолитические богини, выступающие в тех же двух ипостасях. Эта двойственная функция матери выражается и в сновидениях, где она может выступать в двух обличьях. В одних случаях она проявляется как благодетельная, любящая покровительница. Но мне известно и много случаев, когда материнским символом в сновидении оказывалась ядовитая змея или опасный зверь, например лев, тигр или гиена. Я располагаю обширными клиническими материалами, свидетельствующими о том, что страх перед матерью-разрушительницей является гораздо более сильным, чем страх перед карающим, кастрирующим отцом. По-видимому, от опасности, исходящей от отца, можно защититься покорностью, послушанием. Но от разрушительного материнского начала защиты нет. Ее любовь нельзя заслужить, ибо она безусловна. Ее ненависть ничем не смягчить, ибо она тоже не имеет причины. Любовь матери — благословение, ненависть — проклятье. И ни то, ни другое не подвластны тому, на кого они обращены.

Таким образом, доброкачественная инцестуальная фиксация является нормальной переходной стадией в индивидуальном развитии, в то время как злокачественная инцестуалъностъ — это ярко выраженная патология, возникающая в тех случаях, когда какие-то условия не дают сформироваться доброкачественным инцестуальным связям. Моя гипотеза заключается в том, что злокачественная инцестуальность является одной из глубинных причин некрофилии, а может быть, и вообще главной ее причиной.

Такое патологическое влечение к смерти, если оно возникает, вступает в конфликт со всеми остальными импульсами, направленными на сохранение жизни. Поэтому оно действует скрытно и почти всегда является бессознательным. Человек, одержимый этой злокачественной страстью, будет пытаться общаться с другими людьми, используя более приемлемые типы отношений, например, станет контролировать других как садист или будет стремиться вызвать всеобщее восхищение, питающее его нарциссизм. Если ему удастся найти более или менее удовлетворительное решение, например добиться профессионального успеха и признания, его деструктивность может никогда по большому счету себя не обнаружить. Но если его станут преследовать неудачи, злокачественные тенденции могут выйти наружу и страсть к саморазрушению и разрушению других проявится в полную силу.

Мы сегодня немало знаем о том, как формируется доброкачественная инцесту ал ьность, но знания об условиях, ответственных за детский аутизм и, следовательно, за злокачественную инцестуальность, пока еще очень бедны. Пока можно лишь высказывать различные предположения. Так, судя по всему, известную роль здесь может играть генетический фактор. Это не означает, что есть ген злокачественной инцестуальности, но может быть генетическое предрасположение к холодности, чреватое неспособностью сформировать теплое отношение к матери. Вторым условием может оказаться характер самой матери. Если она холодна, неконтактна и демонстрирует некрофильскую ориентацию, ребенку будет непросто привязаться к ней сердцем. Однако и ребенка, и мать надо рассматривать только в процессе их взаимодействия. Ребенок, предрасположенный к проявлению душевного тепла, может растопить лед материнской холодности либо найти заместителя матери, с которым у него сложатся теплые отношения. Это может быть дедушка или бабушка, старший брат или сестра, а в принципе — кто угодно. С другой стороны, холодный ребенок может испытать благотворное влияние глубоко любящей и заботливой матери. Правда, иной раз бывает трудно разглядеть принципиальную холодность матери, скрывающуюся под маской заботы и ласки, являющейся данью принятым в обществе правилам игры.

Третья возможность — это травма, полученная ребенком в первые годы жизни, которая стала причиной развития в нем активной ненависти, холодности, а затем и злокачественной инцестуальной фиксации. Эту возможность надо всегда иметь в виду, не забывая, однако, что она является скорее исключением, нежели правилом. В литературе, анализирующей причины детского аутизма и ранней шизофрении, особенно подчеркивается защитная функция аутичного поведения по отношению к чересчур навязчивой матери.

Данная гипотеза, объясняющая механизм возникновения злокачественной инцестуальной фиксации и ее роль как причины некрофилии, несомненно нуждается в дальнейших исследованиях. Как эта гипотеза «работает», мы еще увидим на примере анализа характера Гитлера.

Инстинкты жизни и смерти по Фрейду и их отношение к биофилии и некрофилии

Завершая обсуждение некрофилии и ее противоположности — биофилии, сравним эти понятия с понятиями инстинкта смерти и инстинкта жизни (Эроса), введенными Фрейдом. Эрос соединяет органическую субстанцию, связывает ее в живые целостности, в то время как инстинкт смерти стремится их разъединить, умертвить, разложить на части. Соотношение некрофилии с инстинктом смерти вряд ли нуждается в объяснении. Но вот относительно Эроса и биофилии надо сказать несколько слов.

Биофилия — это страстная любовь к жизни и ко всему живому. Это стремление поддерживать рост и развитие независимо от того, идет ли речь о развитии личности, растения, идеи или социальной группы. Биофил как тип личности предпочитает конструктивную деятельность охранительной. Он стремится скорее кем-то быть, чем что-то иметь. У него есть воображение, и он любит искать новое, а не подтверждать старое. Он ценит в жизни неожиданность больше, чем надежность. Он видит целое прежде частей, структуры предпочитает совокупностям. Он стремится воздействовать любовью, разумом и примером, но не силой, не разъединением, не администрированием и не манипулированием людьми как вещами. Поскольку он находит радость в жизни, во всех ее проявлениях, он не принадлежит к числу страстных потребителей искусственных «развлечений» в модных упаковках.

Этика биофилии основана на выработанных ею представлениях о добре и зле. Добро — все, что служит жизни, зло — все, что служит смерти. Добро — благоговение перед жизнью[49], утверждение жизни, роста, расцвета. Зло — все, что сковывает жизнь, сужает ее возможности, разделяет на части.

Отличие концепции Фрейда от описанных представлений относится не к их содержанию. Но у Фрейда обе тенденции равнозначны и биологически заданы. В то же время биофилия понимается как биологически нормальный импульс, а некрофилия — как психопатологическое явление. Некрофилия возникает как результат ненормального развития, как психическое «уродство». Это продукт неживой жизни, результат неудачной попытки преодолеть нарциссизм и безразличие. Деструктивность не параллельна, но альтернативна биофилии. Любовь к жизни или любовь к смерти — это основополагающая альтернатива, стоящая перед каждым человеком. Некрофилия дает свои побеги там, где увяла биофилия. Способность быть биофилом дана человеку природой, но психологически он имеет возможность ступить на путь некрофилии как альтернативного решения.

Психическая необходимость развития некрофилии как проявления фундаментальной ущербности заключена в экзистенциальной ситуации человека. Если он не в состоянии ничего создать и никого взволновать, если он не может вырваться из тюрьмы своего тотального нарциссизма и одиночества, он может уйти от невыносимого чувства собственного бессилия и никчемности, только утверждая себя в разрушении того, что он не способен создавать, — в разрушении жизни. Усилия, внимание, осторожность здесь ни к чему; все, что нужно для разрушения, это крепкие кулаки или нож, или пистолет[50].

Клинические и методологические принципы

И в заключение — несколько клинических и методологических замечаний.

1. Присутствие одной или двух черт — недостаточное основание для диагносцирования некрофильского характера. На это есть ряд причин. Иногда поведение, указывающее как будто на некрофилию, может быть не характерологической особенностью, а следствием культурной традиции или иных факторов такого же рода.

2. С другой стороны, для диагносцирования некрофилии необязательно одновременное присутствие всех ее характерных черт. Есть множество личностных и культурных факторов, которые могут вносить искажения в картину. Кроме того, некоторые характерные черты не удастся обнаружить у людей, которые их успешно прячут.

3. Важно понять, что полных некрофилов относительно немного. Рассматривая их как случаи тяжелой патологии, можно попытаться установить на этом материале признаки генетической предрасположенности к данному заболеванию. Подавляющее же большинство людей, как следует из биологических соображений, должно иметь какие-то, пусть слабые, биофильские тенденции. Среди них какой-то процент будут составлять люди, у которых некрофильская ориентация отчетливо доминирует, и мы недалеки от истины, называя их некрофилами. У остальных (они по-прежнему будут составлять большинство) некрофильские тенденции будут сочетаться с расположением к биофилии, достаточно сильным, чтобы это приводило к внутреннему конфликту. Такой конфликт зачастую бывает очень продуктивным. Результат этого конфликта для мотивации личности будет зависеть от ряда переменных. Прежде всего — от относительной интенсивности каждой из двух тенденций; затем — от наличия социальных условий, благоприятствующих развитию той или иной тенденции; наконец — от конкретных событий в жизни человека, которые могут склонить его в ту или другую сторону. За этим следуют люди, у которых отчетливо доминирует биофилия, а слабые некрофильские импульсы легко обуздываются, или подавляются, или выступают в роли индикатора, позволяющего распознавать некрофильские побуждения в себе самом и в других. И очень немногочисленную группу составляют люди, у которых нет и следа некрофилии. Это чистые биофилы, движимые интенсивной любовью ко всему, что есть жизнь. Среди известных представителей этой категории можно назвать Альберта Швейцера, Альберта Эйнштейна и папу Иоанна XXIII.

Соответственно никакой границы между некрофилами и биофилами не существует. Как и в случае любых других характерологических черт, комбинаций здесь так же много, как и индивидов. Но, как бы то ни было, всегда можно отличить преимущественного некрофила от преимущественного биофила.

4. Перечислю бегло методы, с помощью которых можно обнаружить некрофильский характер: а) наблюдение поведения индивида, в особенности его непроизвольных элементов, таких, как выражение лица, подбор слов, а кроме того, многое могут сказать его общая философия и наиболее важные решения, которые он принимал в своей жизни; б) анализ снов, шуток, фантазий; в) оценка его отношения к другим людям, действия, которые он на них оказывает, и его предпочтений в общении; г) применение проективных тестов, например теста Роршаха. (М. Маккоби успешно использовал этот тест для диагносцирования некрофилии.)

5. Вряд ли стоит говорить, что ярко выраженные некрофилы опасны. Они преисполнены ненависти, расистских предрассудков, движимы жаждой войны, крови и разрушения. Они опасны не только в роли политических лидеров, но и в качестве потенциальных исполнителей «черной работы» на службе любого диктаторского режима. Без них не смогла бы функционировать ни одна система, основанная на терроре и насилии. Но и умеренные некрофилы тоже играют важную роль в политике. Не будучи на первых ролях, они тем не менее необходимы режиму, так как составляют его опору в массах.

6. Принимая это во внимание, было бы важно знать, какой процент населения принадлежит к выраженным некрофилам, а какой — к биофилам. Причем знать не только относительную численность каждой группы, но и то, как распределяются они по отношению к возрасту, полу, образованию, социальному статусу, профессии и месту проживания. Мы изучаем политические мнения, ценностные суждения и т. д. и, применяя соответствующую технику выборки, составляем представление о настроениях в стране. Но результаты таких исследований говорят лишь о том, каких мнений придерживаются люди, но не какой они имеют характер, то есть какими они руководствуются на самом деле убеждениями. Если провести исследование на тех же выборках, но иными методами, которые позволят распознать побудительные (часто бессознательные) мотивы, скрывающиеся за ширмой мнений и явного поведения, мы узнаем значительно больше об интенсивности и направленности, которую имеет в нашей стране человеческая энергия. Может быть, нам даже удастся защитить себя от каких-нибудь неожиданностей, которые задним числом всегда объявляются необъяснимыми. Или все, что нас интересует, это энергия, необходимая для материального производства, но не человеческая энергия? Но разве не она составляет подлинную основу социальных процессов?

АДОЛЬФ ГИТЛЕР: клинический случай некрофилии

Предварительные замечания

Всякое психоаналитическое биографическое исследование в принципе отвечает на два вопроса: 1) Какие силы и страсти мотивируют личность, что побуждает человека вести себя так, а не иначе? 2) Каковы условия — внешние и внутренние, — в которых эти страсти получают развитие, иначе говоря, складываются черты характера данного человека? Обращаясь к анализу личности Гитлера, я также ставил перед собой эти два вопроса, однако мой метод в некоторых существенных чертах отличался от классического метода Фрейда.

Внимание мое было в основном сфокусировано на некрофилии Гитлера, и я лишь вскользь касался других аспектов его личности, таких, как склонность к эксплуатации или символизация фигуры матери в образе Германии.

Одна из отличительных особенностей данного исследования была продиктована убеждением, что движущие силы личности не являются по своей природе только инстинктивными, в частности сексуальными. Другая особенность вытекала из предположения, что, даже если мы ничего не знаем о детских годах индивида, мы можем тем не менее выявить его основные мотивы, главным образом бессознательные, анализируя сны, спонтанное поведение, жесты, речь и действия, не всегда поддающиеся рациональному объяснению (так называемый «рентгеновский подход»). Специальная психоаналитическая подготовка делает интерпретацию такого материала вполне возможной.

И все же наиболее существенное отличие данного метода заключается в следующем. Психоаналитик классической школы считает, что к возрасту пяти-шести лет развитие характера в общем заканчивается и в дальнейшем какие-либо его изменения могут возникать только вследствие терапии. Весь мой опыт привел меня к заключению, что это представление механистично, что оно не учитывает всей жизни индивида, развития характера как системы и потому является крайне уязвимым.

Человек рождается на свет отнюдь не безликим. Он не только наследует определенный темперамент и другие заложенные в генах предпосылки формирования характера, но также испытывает влияние событий жизни родителей и обстоятельств своего рождения. Все это уже дает ему лицо, обеспечивает индивидуальность. Затем он вступает в контакт с определенной средой — с родителями и другими значимыми для него людьми — и, так или иначе реагируя на эту среду, развивает характер. К восемнадцати месяцам черты его являются уже более определенными, чем они были в момент рождения. Однако процесс еще не закончился, и в дальнейшем он может идти по разным направлениям, — в зависимости от того, какие силы будут на него влиять. В возрасте, скажем, шести лет характер определился еще белее, но способность к изменениям вовсе не умерла: если в жизни появятся новые существенные обстоятельства, человек может перемениться. В общем, развитие характера подчинено принципу скользящего масштаба. Начиная жизнь с набором некоторых качеств, индивид предрасположен двигаться в определенных направлениях. На первых порах личность его является достаточно гибкой и способна меняться в заданных этим набором пределах. Но с каждым шагом выбор становится меньше, круг возможностей все сужается. Чем более оформился характер, тем сильнее должно быть влияние обстоятельств, способных его существенно изменить. В конце концов перспектива развития становится настолько узкой, что перемену может вызвать, казалось бы, только чудо.

Из этого, конечно, не следует, что обстоятельства раннего детства не оказывают более сильного влияния, чем последующие события жизни. Но хотя детские впечатления, как правило, сильнее влияют на становление личности, все же они не определяют ее целиком. Поэтому более поздние события, если они являются достаточно драматичными, могут оказаться в этом смысле и более существенными. Представление о неизменности однажды оформившегося характера потому является столь расхожим, что жизнь большинства людей запрограммирована, лишена спонтанности, что в ней действительно не происходит ничего нового и последующие события только подтверждают предыдущие.

Реальное число возможных направлений развития характера находится в обратной пропорции к определенности личностной структуры. Однако структура эта никогда не является настолько фиксированной, чтобы вообще не допускать перемен. Мы не можем сбрасывать со счетов вероятность экстраординарных жизненных событий, пусть даже с точки зрения статистики она стремится к нулю.

На практике это означает, что характер человека в возрасте двадцати лет не обязательно является повторением его характера в пятилетием возрасте. Так, в случае Гитлера нельзя с уверенностью утверждать, что уже в детстве у него сложился характер некрофила, однако можно рассчитывать найти предпосылки некрофилии в ряду других имевшихся у него в раннем возрасте перспектив развития. И лишь в результате определенной последовательности событий (в том числе событий внутренней жизни) личность его могла оформиться таким образом, что некрофилия стала неотъемлемой и практически неизменной чертой его характера, прослеживаемой в разнообразных явных и неявных формах. Я попытаюсь вскрыть ранние корни некрофилии Гитлера и показать, как на различных этапах жизни этого человека складывались условия, направлявшие его развитие по этому руслу, и как в результате все остальные возможности оказались для него закрыты.

Родители и первые годы жизни[51]

Клара Гитлер

Подчас характер родителей влияет на развитие ребенка сильнее, чем те или иные отдельные события. Впрочем, тех, кто придерживается упрощенного взгляда, что дефекты развития ребенка прямо пропорциональны порочности его родителей, ждет разочарование: насколько нам известно, и отец, и мать Гитлера были люди основательные, благонамеренные и вовсе не отличались разрушительными наклонностями.

Мать Гитлера, Клара, представляется женщиной симпатичной и вполне приспособленной к жизни. Необразованная деревенская девушка, она была служанкой в доме Алоиза Гитлера, ее дядюшки и будущего мужа. Когда умерла его жена, Клара стала любовницей Алоиза и забеременела от него. Она вышла замуж за овдовевшего Алоиза 7 января 1885 г., когда ей было двадцать пять лет, а ему — сорок семь.

Она была человеком трудолюбивым и ответственным. Несмотря на то что брак ее был не очень счастливым, она никогда не жаловалась. Обязанности свои она выполняла самоотверженно и добросовестно.

«Дом и семейные интересы были для нее все. Упорным трудом она крепила благополучие семьи и получала от этого удовольствие. Еще важнее были для нее дети. Все, кто знал ее, были согласны в том, что преданная любовь к детям была основой ее жизни. Единственное, в чем ее когда-либо обвиняли, это в том, что, любя детей, она слишком их баловала и дала развиться в сыне чувству собственной исключительности, — странное, надо сказать, обвинение в адрес матери. Впрочем, сами дети не разделяли этого мнения. И приемные дети, и ее родной, переживший младенчество сын, — все они испытывали любовь и уважение к матери» (Б. Ф. Смит, 1967).

Обвинение в чрезмерном потакании сыну, которое привело к развитию в нем чувства собственной исключительности (читай — нарциссизма), не так уж абсурдно, как думает Смит. Более того, это, по-видимому, верно. Однако мать баловала Гитлера лишь до тех пор, пока он не пошел в школу. Перемена в ее отношении была связана, скорее всего, с рождением второго сына, который появился, когда Адольфу было пять лет. Впрочем, в целом ее отношение к сыну оставалось до конца жизни позитивным и ровным, и рождение брата не стало для Гитлера травмирующим фактором, как это склонны считать некоторые психоаналитики. Клара, возможно, перестала баловать Адольфа, но вовсе не охладела к нему. В ней росло понимание, что он должен взрослеть, приспосабливаться к реальности, и, как мы еще увидим, она делала что могла, дабы ускорить этот процесс.

Вглядываясь в этот образ ответственной и любящей матери, мы должны задать ряд серьезных вопросов. Как можно увязать этот образ с нашей гипотезой о детском аутизме Гитлера и о его кровосмесительных наклонностях, отягощенных некрофилией? На наш взгляд, здесь следует рассмотреть несколько вариантов. (1) Гитлер был конституционно настолько холоден и неконтактен, что материнское тепло и любовь не могли проникнуть сквозь скорлупу его аутизма. (2) Возможно также, что привязанность матери была чрезмерной (о чем имеются свидетельства) и воспринималась застенчивым ребенком как навязчивость, от которой он стремился уклониться[52]. Мы недостаточно знаем о личности Клары, чтобы решить, какой из этих вариантов правдоподобнее, но, учитывая известные нам особенности ее поведения, можем утверждать, что оба являются вполне вероятными.

Еще одна возможность состоит в том, что Клара была человеком невеселым и, будучи движима в своем поведении одним только чувством долга, в действительности давала сыну мало тепла. В конце концов, жизнь ее не была счастливой. Следуя обычаям австро-немецкого среднего класса, она должна была рожать детей, следить за домом и во всем подчиняться авторитету супруга. Ее возраст, отсутствие образования, более высокий социальный статус мужа и его эгоизм (впрочем, вполне беззлобный), — все это только усугубляло тяжесть ее положения. Она могла стать с годами печальной, подавленной женщиной, быть может, даже не по природе своего характера, а вследствие этих обстоятельств. Наконец, дело могло обстоять и так, что под маской любящей, заботливой матери скрывалась холодная, шизоидная натура. Но это наименее вероятно. Как бы то ни было, у нас слишком мало конкретных сведений о деталях поведения Клары, чтобы окончательно решить, какая из этих гипотез верна.

Алоиз Гитлер

Отец Гитлера был фигурой несколько менее симпатичной. Незаконнорожденный ребенок, носивший фамилию своей матери (Шикльгрубер — позднее он сменил ее на фамилию Гитлер), он начинал жизнь в более чем стесненных финансовых обстоятельствах и только благодаря собственному усердию и дисциплине смог продвинуться от роли мелкого чиновника австро-венгерской таможенной службы к достаточно высокой должности в этой же системе, превратившись в весьма уважаемого представителя среднего класса. Он умел экономить и скопил довольно денег, чтобы купить дом, ферму и, выйдя на пенсию, обеспечить семье вполне комфортабельное существование. Он, несомненно, был эгоистом и мало заботился о чувствах своей супруги, впрочем, не слишком отличаясь в этом от многих других представителей своего класса и своей среды.

Алоиз Гитлер любил жизнь — преимущественно в виде вина и женщин. Нельзя сказать, чтобы он был повеса и дамский угодник, но и явно не считал себя связанным нравственными устоями австрийского среднего класса. Вдобавок он любил пропустить стаканчик вина, а иногда и лишний, не будучи при этом пьяницей, как это пытаются представить некоторые авторы. Но, пожалуй, самым ярким проявлением жизнелюбия был его глубокий и неиссякаемый интерес к пчелам и пчеловодству. Почти весь свой досуг проводил он у пчелиных ульев, отдаваясь этому занятию с увлечением, сравнимым разве что с его рвением по службе. Мечтой его жизни было купить ферму, где он мог бы держать много пчел. И в конце концов он осуществил эту мечту. Хотя первая ферма, которую он приобрел, оказалась чересчур большой, к концу жизни он владел как раз нужным количеством земли и наслаждался безмерно.

Алоиза Гитлера иногда рисуют грубым тираном, пытаясь, по-видимому, дать этим объяснение характеру его сына. Он не был тираном, но был достаточно авторитарен, был движим чувством долга и считал, что обязан полностью определять жизнь своего сына, пока тот не достиг совершеннолетия. Насколько нам известно, он никогда не бил сына. Он ругал его, спорил с ним, старался внушить, ему, что для него благо, но он не был фигурой, наводившей на сына ужас. Как мы еще увидим, растущая безответственность Адольфа, его уход от реальности заставляли отца читать ему нотации и пытаться наставить его на путь. Многое говорит нам о том, что Алоиз не был в отношениях с людьми ни равнодушным, ни надменным. Он не относился к числу фанатиков и в общем отличался терпимостью. Об этом свидетельствуют и его политические взгляды: он был либерально и антиклерикально настроен, живо интересовался политикой. Он умер от сердечного приступа, читая газету. Последними его словами была сердитая реплика в адрес «этих черных» — так называли реакционное духовенство.

Чем объяснить, что два таких благонамеренных, устойчивых, очень нормальных и совсем не склонных к разрушению человека дали жизнь Адольфу Гитлеру, будущему «чудовищу»?[53]

От рождения до шести лет (1889–1895)

Судя по всему, ребенок был главной радостью в жизни матери. Она восхищалась им, баловала, никогда не бранила. Все, что он делал, было хорошо. Ее внимание и любовь были целиком сосредоточены на сыне. Весьма вероятно, что такое отношение матери способствовало развитию его нарциссизма и его пассивности. Быть хорошим не составляло труда: он вызывал безусловное восхищение матери. И стремиться к чему-либо было излишне, ибо мать удовлетворяла все его желания. Он же, в свою очередь, командовал ею и, раздражаясь, метал, бывало, громы и молнии. Но, как мы уже отмечали, он мог ощущать ее сверхопеку как навязчивость и реагировать на нее, замыкаясь в себе. То обстоятельство, что отец по долгу службы много времени проводил вне дома, способствовало более глубокому развитию взаимоотношений матери с сыном. Каким бы ни было влияние мужского авторитета, оно в этой ситуации практически отсутствовало. Кроме того, пассивность мальчика, вероятно, усиливалась из-за его болезненности, заставляющей мать относиться к нему с удвоенным вниманием.