Адольф Гитлер: клинический случай некрофилии

Фромм Эрих. 

Адольф Гитлер: клинический случай некрофилии

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Публикуя исследование известного философа и психолога Эриха Фромма (о нем и его трудах см. в прилагаемой статье А.М.Руткевича), мы надеемся таким образом привлечь внимание к острейшей, на наш взгляд, проблеме — возрастанию в нашем обществе разрушительных и человеконенавистнических тенденций, резко усилившихся как только слегка ослабло репрессивное воздействие тоталитаризма. Случалось в истории, что в пору крутых перемен целые нации теряли психическое здоровье, отдавая себя во власть, мягко выражаясь, не вполне нормальных вождей. Расплата всегда была ужасной.

На неподготовленного читателя (а наш отечественный читатель, надо признать, именно такой, хотя, быть может, и не по своей вине) работа Э.Фромма может произвести странное впечатление. Прежде всего, уж слишком непривлекателен сам материал исследования, тот пласт человеческой реальности, который обсуждает Фромм. Работа Фромма является попыткой поставить точный диагноз не столько Адольфу Гитлеру как индивиду, сколько «гитлеру» как социально-психологическому феномену. А при решении такого рода задачи жеманность неуместна, как неуместна она, скажем, при обсуждениипроблем СПИДа. Здесь требуются точность и объективность.

Конечно, читатель может столкнуться здесь и с другой сложностью, связанной с тем, что мы долгие годы были оторваны от целых областей мировой науки, в частности, почти не имели возможности ознакомиться с весьма серьезными и социально значимыми разновидностями психоанализа. Данная публикация позволит хотя бы отчасти восполнить образовательный пробел и убедить читателя в том, что теоретически недопустимо, а практически даже опасно, по каким бы то ни было соображениям, игнорировать целые пласты психической реальности.

НЕКРОФИЛИЯ{1}

Традиционные представления

Термин «некрофилия» — то есть любовь к мертвым[1] — употребляют обычно для описания явлений двух типов: 1) сексуальной некрофилии — влечения мужчины к мертвому женскому телу, предполагающего прямое соитие или половой контакт любого другого рода, и 2) асексуальной некрофилии — вообще влечения к трупам, стремления быть рядом с ними, смотреть на них, их касаться и, в особенности, их расчленять. Вместе с тем, термин этот, как правило, не применяют для описания укорененной в характере страсти, то есть той почвы, на которой произрастают более грубые и откровенные ее проявления. Начав с рассмотрения примеров некрофилии в традиционном смысле, мы сможем затем легче перейти к обсуждению некрофильского характера — вещи гораздо менее очевидной.

Сообщения о случаях некрофилии встречаются довольно часто, главным образом в криминологической литературе и в работах о половых извращениях. Наиболее полную подборку таких случаев можно найти в монографии одного из ведущих немецких криминологов Г. фон Гентига, целиком посвященной данной проблеме[2]. (В Германии, как и во многих других странах, некрофилия рассматривается в уголовном праве как преступление.) Вот что он относит к случаям некрофилии: 1) половые контакты с женскими трупами — совокупление, манипуляции с половыми органами; 2) сексуальное возбуждение при виде мертвого женского тела; 3) влечение к трупам, к могилам или к объектам, связанным с погребением, таким, как цветы или портреты умерших[3]; 4) акты расчленения трупов; 5) стремление касаться трупов или вдыхать их запах, часто — просто запах гниения.

Гентиг разделяет мнение других авторов — в частности Т.Спэрри, на которого он ссылается[4],— что некрофилия распространена гораздо шире, чем это принято считать. Однако, по понятным причинам, возможности удовлетворения этой пагубной страсти чрезвычайно ограниченны. Доступ к трупам и условия для совершения извращенных действий имеются лишь у могильщиков и служителей моргов. Неудивительно поэтому, что в большинстве описанных случаев именно эти категории людей фигурируют в качестве некрофилов. С другой стороны, не исключено, что сами эти профессии привлекают в первую очередь некрофилов. Возможностями для совершения некрофильских актов несомненно располагают также убийцы, однако связь убийства и некрофилии по статистике является довольно редкой, и мы вряд ли найдем много представителей интересующего нас типа среди людей, относящихся к этой категории, за исключением, быть может, лишь некоторых случаев, классифицируемых как «убийство на сексуальной почве». Вместе с тем Гентиг приводит целый ряд примеров, свидетельствующих о том, что выкапывать и похищать трупы для совершения некрофильских действий могут и посторонние люди, по роду своих занятий далекие от кладбищ и моргов. Таким образом, можно прийти к заключению, что, поскольку некрофилия довольно часто встречается у тех, кто имеет возможность удовлетворять эту страсть, она должна присутствовать и у тех, кто такой возможности не имеет, — по крайней мере, в фантазиях или в действиях, которые на первый взгляд не выглядят извращенными.

Вот история двадцатилетнего служителя морга, изложенная Дж. П. де Ривером[5]. Когда ему было восемнадцать, он влюбился в девушку, но был с ней физически близок только однажды, поскольку здоровье ее было слабым: она умирала от чахотки. «Я так и не смог пережить смерть моей любимой, — рассказывал он, — и когда я занимаюсь мастурбацией, я всегда представляю, что занимаюсь любовью с ней, умершей».

Далее де Ривер пишет: «Он был глубоко опечален смертью своей подруги. Когда он увидел ее лежащей в гробу в белом саване, его стали душить рыдания и он с трудом позволил себя увести. В тот момент он страстно желал лечь с нею в гроб, чтобы его погребли заживо вместе с его возлюбленной. На похоронах он устроил настоящую сцену, и все, кто там присутствовал, включая его родных, сочли это проявлением горестных чувств. Однако теперь он начал отдавать себе отчет, что это был порыв страсти, ибо вид покойницы привел его в состояние чрезвычайного сексуального возбуждения. В то время он как раз закончил среднюю школу и попытался уговорить мать позволить ему поступать в медицинское училище, но это оказалось невозможным из-за отсутствия средств. Тогда, по его настоянию, мать разрешила ему поступить на курсы бальзамирования покойников, обучение на которых было и дешевле, и короче.

На этих курсах Д.В. учился очень усердно, поняв, что нашел, наконец, дело, которым будет счастлив заниматься. Во время практических занятий его особенно интересовали женские трупы и обуревало сильнейшее желание с ними совокупляться. Но он считал это ненормальным и постоянно подавлял свою похоть, пока однажды, уже в конце обучения, не оказался один на один с трупом молодой девушки. Желание его было настолько велико, а обстоятельства настолько благоприятны, что он не устоял. Обнажив член, он прикоснулся им к бедру мертвого тела, испытав при этом огромное возбуждение. Окончательно потеряв над собой контроль, он обхватил тело и приник губами к его интимным частям. Как он утверждает, возбуждение достигло в этот момент такой силы, что у него произошло извержение семени. Затем пришли угрызения совести и страх, что его могут застать за этим занятием однокашники. Вскоре после этого случая он закончил курсы и получил место служителя морга в одном из городов на западе США. Как самому молодому работнику, ему часто поручали ночные дежурства в морге. «Меня всегда радовала эта возможность побыть одному, — рассказывает Д.В., — потому что я понял, что отличаюсь от других тем, что люблю оставаться с мертвыми. Я мог спокойно совокупляться с трупами. Я осознал, что все время стремился к этому с момента смерти моей любимой».

В течение двух лет работы в морге он изнасиловал множество женских трупов самого разного возраста — от девочек до пожилых женщин, — практикуя по отношению к ним различные извращения. Первым делом он обычно сосал у них груди, затем погружал губы в интимные места. Это так его возбуждало, что он взгромождался на тело и, нечеловеческим усилием, с ним совокуплялся. Такие действия он совершал четыре или пять раз в неделю, в зависимости от того, сколько женских тел находилось в морге…

Однажды его так впечатлило тело только что умершей пятнадцатилетней девушки, что, оставшись ночью один, он выпил немного ее крови. Испытав от этого огромное сексуальное возбуждение, он ввел в уретру резиновую трубку и стал сосать оставшуюся в пузыре мочу. Распаляясь все больше, он почувствовал, что получит удовлетворение, только если съест это тело. Не в силах сопротивляться этому желанию, он перевернул труп спиной кверху и впился зубами в ягодицы около ануса. После этого он взобрался на тело и совершил над ним акт содомии» (Дж. П. де Ривер, 1956).

Этот случай интересен с нескольких точек зрения. Прежде всего, здесь некрофилия явно сочетается с некрофагией и анальной эротикой. Другая любопытная, хотя и менее очевидная, деталь заключена в начале этой истории. Если бы мы знали об этих событиях лишь вплоть до того момента, когда умерла его возлюбленная, мы были бы вправе рассматривать его поведение как выражение очень сильной любви. Но дальнейшие события проливают совсем иной свет и на их начало. Вряд ли возможно объяснить силой любви столь явные проявления некрофилии и некрофагии. Остается предположить, что вся эта «скорбь» у гроба подруги была отнюдь не знаком любви, а первым симптомом некрофильских вожделений. Придется также признать, что болезнь его возлюбленной является неубедительным объяснением того факта, что он лишь однажды был с ней физически близок. Скорее всего, в силу некрофильских наклонностей, он не был расположен к совокуплению с женщиной, пока та была жива.

Де Ривер приводит еще одну, менее замысловатую, историю служителя морга, оказавшегося некрофилом. В данном случае речь идет о неженатом мужчине в возрасте сорока трех лет. Вот что он рассказывает: «Когда мне было одиннадцать лет, я работал могильщиком в Милане, в Италии. Я занимался онанизмом и, когда рядом никого не было, трогал при этом трупы миловидных молодых женщин. Потом я стал вводить в мертвое тело свой член. Приехав в Америку, я пробыл недолго на Восточном побережье, а затем перебрался на Западное, где устроился на работу — обмывать трупы в морге. Здесь я снова начал совокупляться с мертвыми девушками, — иногда в гробу, а иногда на столе, где обмывают тело».

Далее автор пишет: «Он признает, что касается губами интимных мест и сосет груди у трупов молоденьких девушек. На вопрос, сколько было в его жизни таких случаев, он отвечает: «Наверное, сотни, ведь я занимаюсь этим с одиннадцати лет» (Дж. П. де Ривер, 1956).

В литературе, которую цитирует фон Гентиг, подобных случаев описано много.

Некрофилия в слабой форме проявляется часто как сексуальное возбуждение, наступающее при виде трупов, иногда — как мастурбация в присутствии мертвого тела. Трудно оценить число подверженных этому индивидов, потому что они редко себя обнаруживают.

Другая форма некрофилии не имеет сексуальной окраски и выражается в действиях, продиктованных чистой страстью к разрушению. Такая страсть порой явно присутствует уже в раннем возрасте, а порой выходит на поверхность только позднее. Фон Гентиг очень точно характеризует цель деструктивных действий некрофила: «разрывать живые структуры» (lebendige Zusammenhange). Наиболее явно это стремление проявляет себя в актах расчленения тел. Типичный случай такого поведения описывает Т. Спэрри: человек приходит ночью на кладбище со всеми необходимыми инструментами, раскапывает могилу, открывает гроб, уносит труп в безопасное место, где затем отрезает ему ноги, голову и вскрывает брюшную полость (Т. Спэрри, 1959). Иногда объектом такого рода действий становится не человек, а животное. Фон Гентиг приводит случай человека, который зарезал тридцать шесть лошадей и коров, чтобы только иметь возможность расчленять их трупы. Но здесь даже вряд ли нужна специальная литература: газеты пестрят отчетами об убийствах, жертвы которых были расчленены или изувечены. Такие случаи относят обычно к категории убийств, но совершающие их — явные некрофилы — отличаются от прочих убийц, движимых жаждой наживы, ревностью или чувством мести. Подлинной целью убийцы-некрофила является не смерть жертвы (хотя, конечно, это необходимое условие), но акт расчленения тела. В моей собственной клинической практике было немало случаев убедиться, что страсть к расчленению является в высшей степени характерной чертой личности некрофила. К примеру, я наблюдал (непосредственно, а также по докладам моих сотрудников) нескольких пациентов, у которых страсть к расчленению была выражена в мягкой форме. Они рисовали фигуру обнаженной женщины, а затем отрезали у нее руки, ноги, голову и т. д. и играли с этими частями расчлененного изображения. Такая «игра» оказывалась безвредным способом удовлетворения вполне реальной страсти к расчленению.

По моим наблюдениям, многие люди, обладающие ярко выраженным некрофильским характером, часто видят во сне фрагменты расчлененных тел, плавающие или лежащие кругом, иногда в крови, иногда в грязной воде или пополам с испражнениями. Регулярное проявление в снах и фантазиях страсти к расчленению является одним из самых надежных признаков, позволяющих диагносцировать некрофильский характер.

Существуют и иные, не столь жестокие формы открытой некрофилии. Одна из них заключается в стремлении быть рядом с трупами, кладбищами или другими объектами, несущими явные следы разложения и разрушения. В случае, описанном Г.Раухом, девочка испытывала необъяснимое притяжение к мертвым телам, в присутствии которых она деревенела и не могла оторвать от них взгляда[6]. Штекель приводит утверждение одной женщины: «Я часто думаю о кладбищах и о том, как гниют трупы в могилах» (цит. по: Г. фон Гентиг, 1964).

Интерес к процессу разложения часто выражается в желании вдыхать гнилостный запах. Ярким примером может служить случай тридцатидвухлетнего, получившего хорошее образование и почти совсем слепого мужчины, который боялся шума, «но любил слушать, как женщины кричат от боли и вдыхать запах разлагающейся плоти. Он с вожделением думал о мертвых телах крупных женщин и о том, как он в них погружается». Однажды он спросил свою бабушку, сможет ли он располагать ее трупом, когда та умрет. «Он хотел раствориться в ее разлагающихся останках» (Т. Спэрри, 1959). Фон Гентиг говорит о «нюхателях» (Schnuffler), которые приходят в возбуждение от запаха человеческих экскрементов или вообще всякой гнили. Эту черту он считает прямым проявлением некрофилии. К этому остается только добавить случаи некрофильского фетишизма, объектами которого становятся различные вещи, связанные с погребениями, — трава, цветы, фотографии с могил и т. д., — и обзор литературы, посвященной описанию поведения некрофилов, можно будет считать законченным.

Некрофильский характер[7]

Обозначая термином «некрофилия» не столько извращенное поведение, сколько черту характера, я следую смыслу, который вложил в это слово испанский философ Мигель де Унамуно в 1936 г.[8] в речи, произнесенной в связи с выступлением генерала-националиста Милана Астрая в Университете Саламанки, ректором которого Унамуно был в начале Гражданской войны. Любимой присказкой генерала был лозунг «Viva la Muerte!» («Да здравствует смерть!»), и кто-то из его приверженцев выкрикнул это из зала. Когда генерал закончил свое выступление, поднялся Унамуно и сказал:

«Только что я слышал некрофильский и в высшей степени бессмысленный выкрик: «Да здравствует смерть!» И я, который провел жизнь, формулируя парадоксы, вызывавшие порой у людей неописуемый гнев, я должен сказать вам, сказать как эксперт, что этот диковинный парадокс мне отвратителен. Генерал Милан Астрай — калека. Пусть это прозвучит здесь без всяких экивоков. Он инвалид войны. Как Сервантес. К сожалению, теперь слишком много инвалидов в Испании. И скоро их станет еще больше, если только Господь не придет к нам на помощь. Мне больно думать, что генерал Милан Астрай будет камертоном массового сознания. Калека, лишенный духовного величия Сервантеса, находит обычно зловещее утешение в том, чтобы насаждать вокруг себя уродство».

Тут Милан Астрай не выдержал и закричал: «Abajo la inteligencia!» («Долой интеллигенцию!»), и сидевшие в зале фалангисты подхватили его крик.

Но Унамуно продолжил:

«Это храм интеллекта. И я его верховный жрец. А вы оскверняете эти священные стены. Вы победите, ибо на вашей стороне грубая сила. Но вы не сможете никого убедить. Чтобы кого-то убедить, надо обладать качествами, которые у вас отсутствуют: Разумом и Правотой. Я считаю бесполезным призывать вас подумать об Испании. Я закончил»[9].

Я взял на вооружение этот термин в том значении, в каком его использовал Унамуно, и, начиная где-то с 1961 г., изучал феномен укорененной в характере некрофилии[10], Разрабатывая теоретические вопросы, я опирался при этом главным образом на результаты наблюдений над пациентами, проходившими психоанализ[11]. Кроме того, источником представлений о характере некрофила стало изучение исторических личностей (например, Гитлера) и наблюдение поведения отдельных индивидов и социальных классов. Впрочем, при всей важности клинических наблюдений, решающим фактором, подтолкнувшим меня к этой работе, стало все же теоретическое положение Фрейда об инстинктах жизни и смерти. Его рассуждение о том, что стремление к жизни и стремление к смерти суть две наиболее фундаментальные силы, борющиеся в человеке, произвело на меня огромное впечатление. Вместе с тем я не смог согласиться с предложенным в его работах теоретическим обоснованием этого тезиса. Тем не менее идея Фрейда направляла мой поиск, проливая совершенно новый свет на клинические данные, и это позволило в конце концов переформулировать (и тем самым сохранить) введенные им понятия, — на иной теоретической основе и на базе клинического материала, связанного, как я попробую показать, с более ранними разысканиями самого Фрейда об анальном характере.

Некрофилия в характерологическом смысле может быть описана как страстное влечение ко всему мертвому, разлагающемуся, гниющему, нездоровому. Это страсть делать живое неживым, разрушать во имя одного лишь разрушения. Это повышенный интерес ко всему чисто механическому. Это стремление расчленять живые структуры.

Сновидения некрофила

Влечение к мертвым и разлагающимся объектам проявляется наиболее отчетливо в сновидениях людей, склонных к некрофилии.

Сон первый. «Я сижу в уборной: у меня понос. Испражнения выходят из моего тела с ужасающей силой, как будто взрываются бомбы, которые могут разрушить дом. Я хочу помыться, но когда пытаюсь пустить воду, обнаруживаю, что ванна уже наполнена грязной Водой: я вижу, что вместе с нечистотами в ней плавают отрезанные рука и нога».

Сновидение принадлежит ярко выраженному некрофилу и является одним из серии подобных снов. Будучи спрошен аналитиком, какие чувства он испытывал во сне по поводу происходящих событий, он сказал, что ситуация его не напугала, но что ему было неловко пересказывать этот сон.

В данном сновидении хорошо просматриваются некоторые характерные элементы некрофилии, наиболее очевидным из которых является тема отсеченных частей тела. Кроме того, здесь налицо тесная связь некрофилии и анального комплекса, которую мы обсудим позднее, и тема разрушения. В переводе с символического языка сновидений на обычный язык этот сон свидетельствует о желании индивида разрушить дом силой своих испражнений.

Сон второй. «Собираясь навестить друга, я направляюсь к его дому. Дорога туда мне хорошо известна. Внезапно обстановка меняется. Я оказываюсь в какой-то сухой, пустынной местности. Там нет ни растений, ни деревьев. Я по-прежнему пытаюсь найти дом моего друга, но единственное, что я вижу перед собой, это какое-то странное строение без окон. Я захожу внутрь сквозь маленькую дверку. Когда я закрываю ее за собой, то слышу щелчок, как-будто захлопнулся замок. Я нажимаю на ручку, но дверь не открывается. В тревоге я двигаюсь по узкому коридору, — он, к тому же, еще очень низкий, так что мне приходится ползти, — и попадаю в большое овальное темное помещение. Оно выглядит как большой склеп. Когда глаза привыкают к свету, я вижу, что на полу лежат несколько скелетов, и понимаю, что это моя могила. В панике я просыпаюсь».

Это сновидение совершенно прозрачно. «Склеп», оказавшийся могилой, одновременно символизирует материнское лоно, матку. «Дом друга» — символ жизни. Вместо того чтобы идти к жизни, навещать друга, человек направляется в обитель смерти. Символы смерти — пустынная местность и склеп. Сам по себе такой сон не обязательно свидетельствует о некрофилии. Он может быть и просто выражением страха смерти. Однако, в данном случае, человеку постоянно являлись во сне могилы, мумии и скелеты, то есть во сне его воображение было неизменно занято картинами из мира мертвых.

Сон третий. Короткий сон женщины, страдающей сильной депрессией: «Я испражняюсь, и моим испражнениям нет конца; экскременты переполняют унитаз, начинают заливать все помещение. Их уровень поднимается все выше и выше, я уже тону в них[12],— и в этот момент просыпаюсь с непередаваемым ужасом». Для этого человека вся жизнь превратилась в грязь. Все, что она делает, — это грязь. Ее мир состоит из грязи, и смерть — последнее единение с грязью. Тот же сюжет находим мы в мифе о царе Мидасе: все, чего он касался, превращалось в золото, — символизирующее, как показал Фрейд, грязь или нечистоты[13].

Сон четвертый. Сновидение, посетившее Альберта Шпеера 12 сентября 1962 г., когда он был узником тюрьмы Шпандау.

«С инспекцией должен прибыть Гитлер. Я, в то время по-прежнему Государственный Министр, беру в руки метлу, чтобы помочь вымести с фабрики грязь. После инспекции я оказываюсь в его машине и тщетно пытаюсь попасть рукой в рукав френча, который я снял, чтобы подметать пол. Вместо рукава моя рука вновь и вновь попадает в карман. Наша поездка заканчивается на большой площади, окруженной правительственными зданиями. На одной из ее сторон расположен военный мемориал. Гитлер подходит к нему и возлагает венок. Мы входим в мраморный вестибюль одного из правительственных зданий. Гитлер говорит, обращаясь к своему адъютанту: «Где венки?» Адъютант, обращаясь к офицеру: «Как вам известно, он теперь возлагает повсюду венки». Офицер одет в светлую, почти белую лайковую униформу, поверх которой наброшено свободное, как у служки в церкви, одеяние, украшенное тесьмой и вышивкой. Приносят венок. Гитлер направляется к правой стороне зала, где расположен еще один мемориал, у подножия которого уже лежит множество венков. Он встает на колени и начинает петь скорбную песнь в стиле Грегорианского хорала, где постоянно повторяются нараспев слова «Иисус Мария». Вдоль стен этого длинного и вытянутого вверх мраморного зала тянутся бесчисленные мемориальные доски. В убыстряющемся темпе Гитлер возлагает к ним венок за венком, которые все время подает ему адъютант. Песня становится все более монотонной, ряд досок кажется бесконечным»[14]..

Сон этот чрезвычайно интересен. Прежде всего, он выражает не собственные чувства и желания, а оценку личности другого человека[15]. Нередко такие оценки являются намного более точными, чем впечатления, полученные наяву. В данном случае Шпеер совершенно отчетливо выражает в чаплиновской манере свое отношение к некрофильской натуре Гитлера. Гитлер предстает в сновидении как человек, все время воздающий почести смерти, однако действия его выглядят до странности механическими и не оставляют места чувствам. Возлагание венков превращается в организованный абсурдный ритуал. В противовес этому, тот же Гитлер, возвратившийся к религиозным впечатлениям своего детства, полностью погружен в исполнение своей горестной песни. Финал сновидения подчеркивает монотонность и механичность этого скорбного ритуала.

В начале сна Шпеер воскрешает реальную ситуацию, относящуюся к тому времени, когда он был Государственным Министром, то есть активно и ответственно действующим человеком. Мусор, который он выметает, является, вероятно, символическим выражением грязи нацистского режима. Неудачные попытки попасть рукой в рукав френча означают, по-видимому, ощущение невозможности дальнейшего личного участия в делах этого режима. Отсюда совершается переход к основной части сновидения, содержащей признание, что все оставшееся позади — это мертвые и унылый, механический некрофил Гитлер.

Сон пятый. «Я сделал великое изобретение: придумал «сверхразрушитель». Эта машина, если нажать одну тайную кнопку, которую знаю только я, может убить все живое в Северной Америке. Это — в течение первого часа, а в течение второго часа — все живое вообще на Земле. Только я, поскольку я знаю формулу химического вещества, смогу себя защитить. (Следующая сцена.) Я нажал кнопку: больше нет жизни, я один, я наслаждаюсь существованием».

Это сновидение выражает рафинированную разрушительную наклонность человека, страдающего ярко выраженным нарциссизмом, который ни с кем по-настоящему не общается и ни в ком не нуждается. Рассказавший его индивид страдал тяжелым психическим расстройством. Сон этот снился ему регулярно, чередуясь с другими некрофильскими сновидениями.

Сон шестой. «Я приглашен на вечеринку, где присутствует много юношей и девушек. Мы все танцуем. Но происходит что-то странное: ритм все замедляется и уже кажется, что вскоре никто не сможет двигаться. В этот момент в комнату входит очень высокая пара. Кажется, они несут с собой много всяческого оборудования в двух больших коробках. Они подходят к первой из танцующих пар. Мужчина берет большой нож и разрезает юноше спину. Странным образом, нет никакой крови и юноша как будто не чувствует боли. Затем высокий мужчина берет что-то, чего я не могу разглядеть, какую-то маленькую коробочку, и вставляет это юноше в спину. Это очень маленькая вещь. Затем он вставляет в эту коробочку какую-то ручку или ключик — так, чтобы юноша мог сам до него дотянуться, — и делает такое движение, как будто заводит часы. Пока высокий мужчина делает все это с юношей, его партнерша проделывает ту же операцию с девушкой. Когда они заканчивают, молодая пара начинает танцевать, но уже быстро и энергично. Высокая пара совершает это со всеми девятью присутствующими парами, и после того, как они уходят, все кажутся возбужденными и счастливыми».

Значение этого сна станет ясным, если перевести его с символического языка на обычный. Человек, которому это приснилось, ощущает, что жизнь угасает, что ее энергия кончилась. Но положение можно поправить с помощью искусственного приспособления. Людей тогда можно будет заводить как часы и они будут выглядеть оживленными, хотя на самом деле станут не более чем автоматами.

Сон этот привиделся девятнадцатилетнему юноше, который учился на инженера и был совершенно поглощен всякими техническими проблемами. Если бы речь шла только об этом сновидении, его можно было бы расценить как выражение его профессиональной увлеченности. Однако у него было ещё много сновидений, в которых присутствовали другие аспекты некрофилии. Таким образом, этот сон нельзя считать выражением его технических интересов. Скорее, наоборот, технические интересы являются выражением его некрофильской ориентаций.

Сон седьмой. Это сновидение, рассказанное профессионально преуспевающим человеком, представляет особый интерес, поскольку оно может служить иллюстрацией к тезису о некрофильском характере современной техники, который мы еще обсудим в дальнейшем.

«Я медленно подхожу ко входу в пещеру и уже начинаю различать в ней нечто, что меня поражает. Внутри находятся две человекоподобные свиньи, которые что-то делают со старой маленькой вагонеткой, вроде тех, что используют в шахтах. Они ставят ее на рельсы, ведущие в глубь пещеры. Внутри этого вагончика я вижу нормальных людей. Они кажутся мертвыми, но я знаю, что они спят.

Я не знаю, это другой сон или продолжение предыдущего. Кажется, я просыпался, но я не уверен. Во всяком случае, начало такое же. Я опять подхожу ко входу в пещеру. Солнце и голубое небо остаются позади. Я углубляюсь в пещеру и вижу в конце ее зарево. Приблизившись к нему, я вижу перед собой удивительный сверхсовременный город. Все залито светом, и я знаю, что это искусственный, электрический свет. Город сделан целиком из стали и стекла. Город будущего. Я иду дальше и вдруг понимаю, что не встретил еще никого — ни животного, ни человека. Затем я оказываюсь перед огромной машиной. Это что-то вроде гигантского современного электрического трансформатора, к которому подходят многочисленные толстые кабели, напоминающие кабели высокого напряжения. Они выглядят как черные шланги. Мне приходит мысль, что по этим кабелям подается кровь. Я очень взволнован и обнаруживаю у себя в кармане брюк вещь, которую тотчас же узнаю. Это маленький перочинный ножик, который мне подарил отец, когда мне было около двенадцати лет. Я подхожу к машине и делаю этим ножиком надрез на одном из кабелей. Внезапно что-то бьет оттуда струей и обдает меня с ног до головы. Это кровь. В тревоге я просыпаюсь весь покрытый потом».

После этого рассказчик добавил: «Я не понимаю как следует ни машины, ни крови. Но здесь кровь заменяет электричество, ведь то и другое — энергия. Я не знаю, почему я думаю об этом таким образом. Возможно, я думаю, что машина отбирает кровь у людей».

Как и в случае со Щпеером, это сон не некрофила, но — биофила, осознавшего некрофильский характер современной цивилизации. Пещера — наряду с могилой — часто встречающийся символ смерти. Пещера — это шахта, а люди, работающие там, — свиньи или мертвые. («Знание», что они на самом деле живы, — коррекция сновидения с позиций реальностей бодрствующего сознания, — вещь довольно распространенная.) Значение данного символа таково: это обитель людей, расставшихся с жизнью. Первое действие сновидения изображает начальную стадию индустриального развития. Второе действие — развитую кибернетическую эру будущего. Прекрасный современный город оказывается мертвым: в нем нет ни животных, ни людей. Могущественная техника высасывает из человека жизнь (кровь) и превращает ее в электричество. Когда рассказчик пытается разрезать электрический кабель (быть может, с целью вывести его из строя), он оказывается весь в крови, как будто он совершил убийство. Это данное в сновидении видение умертвленного, насквозь технизированного мира является столь ясным и художественно выразительным, что его можно поставить в один ряд с произведениями Блэйка или полотнами сюрреалистов. В то же время в бодрствующем состоянии рассказчик не знает того, что он «знает», когда его сознание избавлено от шумов здравой бессмыслицы.

«Непроизвольные» действия некрофила

Некрофильские побуждения обнаруживают себя не только в сновидениях. Не менее явственно прослеживаются они порой в непроизвольных, «ничего не значащих» действиях, в «психопатологии обыденной жизни», где, по мысли Фрейда, проявляются вытесненные желания. Вот наблюдение, относящееся к Уинстону Черчиллю — натуре, несомненно, весьма непростой. Однажды, во время второй мировой войны, Черчилль обедал с фельдмаршалом сэром Аланом Ф. Бруком, начальником Имперского штаба. Дело происходило в Северной Африке, был жаркий день и вокруг летало множество мух. Черчилль убивал мух направо и налево, как, по-видимому, стал бы делать в его положении любой человек. Но затем он совершил нечто странное. (Сэр Алан пишет, что это его шокировало.) В конце трапезы он собрал всех мертвых мух и выложил их в ряд на скатерти: так после охоты знатной персоны слуги выкладывают в ряд все трофеи[16].

Объясняя это поведение, можно сказать, что у Черчилля «просто» была такая привычка. Но все равно остается, вопрос, что она означает. Это выглядит как проявление некрофильских наклонностей. И хотя из этого нельзя сделать вывод, что Черчилль имел некрофильский характер, какая-то некрофильская черта в нем, по-видимому, присутствовала. (Характер Черчилля слишком сложен, чтобы разбирать его здесь подробно.)

Я упомянул этот случай потому, что он подробно описан свидетелями, и потому, что личность Черчилля хорошо известна. Аналогичные детали поведения встречаются у многих людей. Весьма распространенной, например, является привычка ломать и мять мелкие предметы — спички или цветки. Некоторые люди причиняют себе боль, расковыривая ранки. Эта тенденция выражается более отчетливо, когда люди наносят ущерб чему-то прекрасному — зданию, мебели и т. д., а в экстремальных случаях — портят полотна в музее или увечат собственное тело.

Некрофильское поведение демонстрируют также люди — главным образом студенты-медики или врачи, — которых особенно привлекают скелеты. Обычно такое влечение объясняют профессиональными интересами, однако, как свидетельствует следующий случай из психоаналитической практики, это не всегда так. Студент-медик, у которого в спальне стоял человеческий скелет, рассказал психоаналитику в величайшем смущении, что он часто кладет его с собой в кровать, обнимает его и иногда целует. В его поведении обнаружились и другие некрофильские действия.

Еще одним проявлением некрофильского характера является убеждение, что все проблемы или конфликты можно решить только с применением силы. Это не означает, что ни при каких обстоятельствах нельзя применять силу. Но для некрофила характерна уверенность, что сила, насилие (или, как сказала Симона Вейль, «власть превращать человека в труп») является первым и последним решением в любой ситуации, что гордиев узел можно только рубить, но бесполезно аккуратно распутывать. На все жизненные проблемы некрофил всегда, в принципе, отвечает разрушением и никогда не действует созидательно, осторожно, бережно. Так, королева из «Алисы в Стране Чудес» на все отвечала репликой: «Отрубить ему голову!» Поэтому некрофил обычно не видит иных выходов, не требующих разрушения, и не понимает, что по большому счету насилие тщетно. Вспомним классическую ситуацию, когда Царь Соломон рассудил двух женщин, предъявлявших свои права на ребенка. Он предложил разделить ребенка надвое, и та, что была истинной матерью, согласилась отдать его другой. Та же, которая лишь называла себя матерью, была не прочь разделить ребенка. Это типичное решение некрофила, озабоченного всегда только вопросом собственности.

Несколько более завуалированным выражением некрофилии является подчеркнутый интерес к болезни в любой ее форме и к смерти. Примером может служить мать, которая всегда интересуется болезнями и неудачами своего ребенка и строит мрачные прогнозы. В то же время ее не трогают перемены к лучшему, она никак не реагирует на проявляемые ребенком признаки бодрости или радости и не замечает успехов в его развитии. Таким образом, она как будто не причиняет ребенку прямого вреда и все же может тихо задушить в нем радость жизни, веру в будущее, заражая его собственной некрофильской ориентацией.

Всякого, кто когда-либо прислушивался к разговорам людей среднего возраста и старше, не могло не поразить, какое важное место занимает в них тема болезни и смерти других людей. Конечно, на то есть много причин. Для многих, в особенности для тех, чьи интересы не выходят за рамки повседневных забот, болезнь и смерть являются единственным драматическим элементом в жизни. И все же такое объяснение не всегда убедительно. Есть люди, которые необыкновенно оживляются, когда говорят о болезнях или каких-нибудь других печальных событиях — смерти, разорении и т. п. Этот некрофильский интерес проявляется не только в разговоре, но и в том, например, как человек читает газету. В первую очередь он читает самое для него интересное — сообщения о несчастных случаях и некрологи. Он также любит на все лады поговорить о смерти: кто умер, и от чего, и при каких обстоятельствах, и кто может умереть в ближайшее время и т. д. Он не упускает возможности посетить похороны, поминки, кладбище. Легко видеть, что эта склонность к траурным церемониям, этот не выходящий за рамки социальных приличий интерес к процессу погребения является слабой формой описанной выше заинтересованности в могилах и моргах.

Несколько менее очевидной чертой, отличающей личность некрофила, является особого рода безжизненность, проявляющаяся в общении. Дело не в том, о чем идет разговор: интеллигентный, эрудированный некрофил может говорить о вещах крайне интересных, но его манера, как правило, является удручающей — холодной, чопорной, отчужденной. Он педантично и сухо излагает предмет. В противоположность этому, его характерологический антипод — жизнелюб — может вести речь о сущей ерунде, но весело и заразительно, так, что все будут слушать его с интересом и удовольствием. В любой компании некрофил вносит атмосферу неловкости, навевает скуку и утомляет людей, в то время как биофил вносит радость и оживление.

И еще в одном измерении проявляются характерные реакции некрофила: в его отношении к прошлому и к имущетву. Реальным для него является только прошлое, но не настоящее и не будущее. Прошлое, то есть прошедшее и умершее, по-настоящему правит его жизнью — будь то традиции, установления, законы или имущество. Иначе говоря, вещи правят человеком, мертвые — живыми; некрофил всегда предпочитает иметь, а не быть. В личных, философских и политических воззрениях прошлое всегда священно, нововведения не имеют ценности, а перемены являются преступлением против «естественного» порядка вещей[17].

Следует упомянуть также о цветовых предпочтениях некрофила. Он в основном имеет склонность к темным тонам, поглощающим свет, таким как черный или коричневый, и не любит ярких красок[18]. Эти предпочтения проявляются в одежде людей, склонных к некрофилии, и в гамме, свойственной их рисункам. Впрочем, когда выбор темных тонов продиктован традицией, это, конечно, никак не связано с характером.

Как мы уже видели при обсуждений клинических материалов, некрофилы имеют особую склонность к дурным запахам, в основе своей восходящим к запаху разлагающейся плоти. Это действительно свойственно некрофильскому характеру и проявляется обычно в двух формах: 1) в откровенном удовольствии от запаха кала, мочи или гнили, в привычке посещать дурно пахнущие уборные, и 2) в вытеснении этой склонности, результатом которого становится навязчивое желание избавиться от дурного запаха, как правило, не существующего в реальности. Вторая форма является более распространенной и напоминает навязчивое стремление к чистоте, развивающееся у людей с анальным характером. Как бы то ни было, дурной запах небезразличен для некрофила. У многих представителей этого типа это выражается в привычной гримасе: они как будто все время к чему-то принюхиваются. Такое выражение лица можно разглядеть на фотографиях Гитлера. Оно присутствует не у всякого некрофила, но когда оно есть — это один из самых надежных критериев, позволяющих определить некрофильские наклонности.

Еще один специфический признак некрофильского характера, который можно усмотреть в выражении лица, это неспособность смеяться. Смех некрофила представляет собой скорее принужденную усмешку, сухую и безжизненную, в которой начисто отсутствует свобода и радость нормального смеха. Вообще, лицо некрофила является обычно неподвижным и маловыразительным. Иногда на экране телевизора можно видеть оратора, выступающего с каменным лицом. Улыбается он, как правило, только в начале или в конце своей речи, когда, по всем американским обычаям, он просто обязан это сделать. Но говорить и в то же время улыбаться он не способен, поскольку его внимание должно быть сосредоточено на какой-нибудь одной из этих деятельностей. У таких людей улыбка является не спонтанным, но плановым действием, как вычурный жест у плохого актера.

Порой некрофила выдаёт кожа: она выглядит безжизненной, сухой, имеет нездоровый оттенок. И если у нас возникает ощущение, что лицо человека не чисто, то дело не в том, что он не умылся. Просто мы так реагируем на специфическое выражение лица некрофила.

Язык некрофила

Наиболее употребимыми в некрофильском лексиконе являются слова, имеющие отношение к разрушению или же к испражнениям и нечистотам. Несмотря на то что слово «говно» получило сегодня довольно широкое хождение, есть люди, которые питают к нему особую склонность и употребляют его с частотой, значительно превышающей среднестатистическую. Примером может служить двадцатидвухлетний молодой человек, для которого все — «говно»: жизнь, люди, идеи, природа и т. д. «Я художник разрушения», — с гордостью заявлял он.

В начале 30-х гг. во Франкфурте я участвовал в исследовании, включавшем опрос немецких рабочих и служащих[19]. Анализ полученных данных позволил выявить некоторые суждения, типичные для некрофильского характера. Так, отвечая на вопрос «Как вы относитесь к тому, что женщины используют косметику и красят губы?»[20], многие респонденты утверждали, что это «буржуазные» или «неестественные», или «негигиеничные» привычки. В таких ответах (а их было большинство) находили выражение преобладавшие тогда идеологические установки. Но были и ответы иного типа: «Это отрава» или «Такие женщины выглядят, как проститутки». Здесь уже проявлялась структура характера. В подавляющем большинстве случаев эти респонденты демонстрировали деструктивные наклонности и в ответах на другие вопросы.

Чтобы оценить валидность теоретических представлений о некрофилии, мы с Майклом Маккоби позднее разработали специальный опросник, воспроизводивший некоторые формулировки, использованные еще во франкфуртском исследовании, только вместо открытых вопросов здесь были вопросы закрытые. Всего вопросов было двенадцать. Некоторые из них были нацелены на выявление черт, свойственных анальному характеру, другие — предположительных черт характера некрофила. Затем Маккоби провел опрос на шести выборках, различавшихся по классовой и национальной принадлежности и уровню образования. Не имея возможности подробно излагать здесь ни методологию, ни результаты этого исследования, скажу лишь, что оно позволило установить: 1) наличие некрофильского синдрома» подтверждающее теоретические выкладки; 2) принципиальную измеримость некрофильских и биофильских тенденций; 3) корреляцию этих тенденций с социально-политическими взглядами индивидов. Как показала интерпретация данных, от 10 до 15 % опрошенных демонстрируют в характере ярко выраженную некрофильскую доминанту. В домах этих людей интервьюеры отмечали чистоту, граничащую со стерильностью. Их жизнь протекает в мертвящей, безрадостной атмосфере[21].

Некоторые вопросы, заданные в ходе исследования, позволили выявить корреляцию черт характера и политических взглядов опрошенных. Отсылая читателя к подробному отчету Маккоби, отмечу здесь только следующее: «Во всех шести группах была установлена значимая корреляция некрофильских тенденций с политическими взглядами, заставляющими этих людей отстаивать необходимость наращивания военной мощи и поддерживать репрессии против инакомыслящих. Индивиды, у которых доминирует некрофильская ориентация, считают первоочередными следующие задачи: усиление контроля над смутьянами и мятежниками; более жесткое проведение в жизнь законов по борьбе с наркотиками; победа во Вьетнаме; пресечение деятельности подрывных групп; укрепление полиции и борьба с коммунистической угрозой во всем мире» (М. Маккоби, 1972).

Некрофилия и преклонение перед техникой

Льюис Мамфорд убедительно продемонстрировал разрушительные аспекты деятельности государственных «мега-машин», существовавших в Месопотамии и Египте около пяти тысяч лет тому назад. Впрочем, по его мысли, современные мега-машины Европы и Северной Америки имеют с ними немало общего. Вот что он пишет.

«Эти инструменты механизации, изобретенные пять тысяч лет тому назад, были по своему замыслу уже обособлены от других человеческих функций. Они обеспечивали неуклонное наращивание порядка, мощи, предсказуемости, но прежде всего — контроля. Наступление этой протонаучной идеологии сопровождалось регламентацией и подавлением человеческой деятельности, которая до этого была автономной. Так впервые в истории появились феномены «массовой культуры» и «массового контроля». Характерно, что конечным продуктом деятельности мега-машин в Египте стали колоссальные могильники, населенные мумифицированными мертвецами. Позднее, в Ассирии, а затем и в других раздвигавших свои границы империях техническое развитие измерялось числом погубленных городов и деревень и площадью испорченной почвы. Все это было лишь преддверием разрушений, которые принесла современная цивилизация»[22].

Возьмем для начала простейшее, лежащее на поверхности качество человека современной индустриальной эпохи: его слабеющий интерес к людям, к природе, к живым структурам и одновременно растущее внимание к механическим, неживым объектам. Примеров более чем достаточно. Повсюду в промышленно развитых странах мы встречаем мужчин, которые испытывают большую нежность к своему автомобилю, чем к своей жене. Они гордятся своей машиной, ухаживают за ней, моют ее (порой несмотря на то, что имеют возможность поручить это за плату кому-то другому), а в некоторых странах еще и дают ей ласковое имя. Они внимательно следят за ее состоянием и тревожатся при малейших признаках каких-либо нарушений. Конечно, машина — не сексуальный объект, но это несомненно объект любви. Жизнь без автомобиля представляется многим более невыносимой, чем жизнь без женщины. Разве нет в этой привязанности чего-то странного, даже извращенного?

Другой пример — привычка фотографировать. Всякий, кто когда-либо наблюдал туристов (быть может, себя в качестве туриста), согласится, что фотографирование мира подменило собой его созерцание. Конечно, у вас должны быть глаза, чтобы направить объектив на нужный объект, нажать кнопку и… затем показывать друзьям фотографию. Но смотреть и видеть — разные вещи. Умение видеть — чисто человеческая способность, бесценный дар, которым наделен человек. Оно требует активности, внутренней открытости, интереса, внимания и сосредоточенности. Сделать снимок означает подменить акт видения объектом — фотокарточкой, которая может служить доказательством, что «вы там были». Точно так же обстоит дело и с теми меломанами, для которых слушание музыки — только предлог для экспериментов с высококачественной звуковоспроизводящей аппаратурой и разного рода усовершенствованиями и приставками, улучшающими ее технические характеристики. Интерес к музыке уступил у них место интересу к продуктам высоких технологий.

Еще одним примером может служить тип «изобретателя» — человека, который всякое человеческое действие норовит подменить механическим приспособлением — «удобным» и «экономичным». Мы не будем здесь говорить о тех, кто не выполняет простейших арифметических операций без калькулятора или не делает и двух шагов по городу без машины. Но есть ведь и такие домашние умельцы, которые конструируют приспособления, позволяющие нажатием кнопки включать воду или открывать двери, или совершать какие-то еще менее практичные, иногда просто абсурдные действия в духе произведений Р. Голдберга[23].

Когда я говорю о таком поведении, я вовсе не имею в виду, что само по себе использование автомобиля или фотоаппарата, или любых иных технических приспособлений свидетельствует о наличии некрофильских тенденций. Действия эти лишь в том случае приобретают некрофильскую окраску, если они заслоняют интерес к жизни и подменяют собой то бесконечное многообразие способностей, которыми наделен человек. И я далек от мысли, что инженер, с увлечением конструирующий какие-либо машины, демонстрирует таким образом свою некрофильскую ориентацию. Он может с равным успехом быть и чрезвычайно продуктивной личностью, наделенной страстной любовью к жизни, которая проявляется в его отношении к людям, к природе, к искусству и наряду с этим — в техническом конструировании. Речь, следовательно, идет лишь о тех индивидах, чей интерес к искусственным механическим объектам заслоняет интерес к жизни, о тех, кто, общаясь с техникой, сам действует сухо и педантично, как механизм.

Некрофильская природа этих явлений станет гораздо более очевидной, если мы обратимся к прямым свидетельствам, подтверждающим деструктивный характер техники, в которых наша эпоха не знает недостатка. Одним из первых связь разрушения с преклонением перед техникой ярко продемонстрировал Ф.Т. Маринетти, основатель и лидер итальянского футуризма, убежденный фашист. В своем первом Футуристическом Манифесте 1909 г. он сформулировал идеалы, которые затем нашли свое полное воплощение в национал-социализме и в методах, применявшихся фашистами во время второй мировой войны[24]. Необыкновенное художественное чутье позволило ему выразить тенденции, которые в то время совсем еще не были очевидны.

«1. Да здравствует риск, дерзость и неукротимая энергия!

2. Смелость, отвага и бунт — вот что воспеваем мы в своих стихах.

3. Старая литература воспевала леность мысли, восторги и бездействие. А вот мы воспеваем наглый напор, горячечный бред, строевой шаг, опасный прыжок, оплеуху и мордобой.

4. Мы говорим: наш прекрасный мир стал еще прекраснее — теперь в нем есть скорость. Под багажником гоночного автомобиля змеятся выхлопные трубы и изрыгают огоны Его рев похож на пулеметную очередь, и по красоте с ним не сравнится Ника Самофракийская.

5. Мы воспеваем человека за баранкой: руль насквозь пронзает Землю, и она несется по круговой орбите.

6. Пусть поэт жарит напропалую, пусть гремит его голос и будит первозданные стихии!

7. Нет ничего прекраснее борьбы. Без наглости нет шедевров. Поэзия наголову разобьет темные силы и подчинит их человеку.

8. Мы стоим на обрыве столетий!.. Так чего же ради оглядываться назад? Ведь мы вот-вот прорубим окно прямо в таинственный мир невозможного! Нет теперь ни Времени, ни Пространства. Мы живем уже в вечности, ведь в нашем мире царит одна только скорость.

9. Да здравствует война — только она может очистить мир. Да здравствует вооружение, любовь к Родине, разрушительная сила анархизма, высокие Идеалы уничтожения всего и вся! Долой женщин!

10. Мы вдребезги разнесем все музеи, библиотеки. Долой мораль, трусливых соглашателей и подлых обывателей!

11. Мы будем воспевать рабочий шум, радостный гул и бунтарский рев толпы; пеструю разноголосицу революционного вихря в наших столицах; ночное гудение в портах и на верфях под слепящим светом электрических лун. Пусть прожорливые пасти вокзалов заглатывают чадящих змей. Пусть заводы привязаны к облакам за ниточки вырывающегося из их труб дыма. Пусть мосты гимнастических бросков перекинутся через ослепительно сверкающую под солнцем гладь рек. Пусть пройдохи-пароходы обнюхивают горизонт. Пусть широкогрудые паровозы, эти стальные кони в сбруе из труб, пляшут и пыхтят от нетерпения на рельсах. Пусть аэропланы скользят по небу, а рев винтов сливается с плеском знамен и рукоплесканиями восторженной толпы»[25].

Совершенно недвусмысленно здесь выражены характерные элементы некрофилии: преклонение перед скоростью и машинами; поэзия как орудие агрессии; прославление войны; разрушение культуры; ненависть к женщинам; паровозы и аэропланы как живые существа[26].

В Манифесте 1916 г. Маринетти развивает идею новой религии скорости:

«Скорость, в основе которой — интуитивный синтез всех движущих сил, по природе своей чиста. Промедление, в основе которого — изнуряющий рациональный анализ, по природе своей порочно. Разрушив старое добро и старое зло, мы создадим новое добро — скорость, и новое зло — промедление.

Скорость = синтез дерзновенных действий, наступательных и воинственных.

Промедление = косный и робкий анализ, умиротворяющий и пассивный…