Адольф Гитлер: клинический случай некрофилии

Эта фаза завершилась, когда Адольфу исполнилось шесть лет. Окончание ее отмечено несколькими обстоятельствами.

Наиболее очевидным (особенно с точки зрения классического психоанализа) было, безусловно, рождение младшего брата. Адольфу тогда было пять лет. В результате он лишился позиции главного объекта материнского внимания и заботы. Вообще, такое событие часто оказывается для ребенка не травмирующим, а благотворным: устраняя фактор зависимости от матери, оно стимулирует личность к активности. Вопреки распространенному мнению, имеющиеся свидетельства говорят о том, что юный Гитлер вовсе не испытывал в этой ситуации приступов ревности, а напротив, в течение первого года после рождения брата вовсю наслаждался жизнью[54]. Этому, наверное, способствовало и то, что отец получил новое назначение в Линце, в то время как семья, опасаясь, по-видимому, за здоровье новорожденного, продолжала жить в течение года в Пассау.

«Целый год Адольф жил райской жизнью пятилетнего мальчика, играя и проказничая с соседскими ребятами. Игра в войну, стычки индейцев с ковбоями были его любимым занятием, вкус к которому остался у него надолго. Поскольку дело происходило в Германии (с немецкой стороны австрийско-немецкой границы, где располагалась таможенная инспекция австрийцев), игры шли, по-видимому, по сценарию франко-немецких столкновений 1870 г., хотя национальность побежденных не имела большого значения. По всей Европе маленькие мальчики без зазрения совести истребляли в своих играх различные народы и народности. Этот год, посвященный детским сражениям, был в жизни Гитлера чрезвычайно важным. И не только потому, что он провел его на немецкой земле и даже усвоил характерный баварский выговор. Главным, пожалуй, было то, что он совершил бегство в царство практически полной свободы. Он начал самоутверждаться дома, и, по-видимому, именно в этот период стали появляться первые вспышки слепой ярости, возникавшие, когда что-то вставало у него на пути. Там, где кончалась игра, он не хотел признавать сдерживающих факторов и ограничений» (Б.Ф. Смит, 1967).

Эта райская жизнь внезапно закончилась, ибо отец вышел в отставку, семья перебралась в Хафельд близ Ламбаха, а сын, которому исполнилось шесть лет, должен был идти в школу. Жизнь Адольфа «вдруг оказалась ограничена узким кругом дел и обязанностей, требующих дисциплины. Впервые ему пришлось систематически и последовательно подчиняться правилам» (Б. Ф. Смит, 1967).

Что можно сказать о развитии характера мальчика к концу этого первого отрезка его жизни?

По Фрейду, это период, когда полностью развиваются обе стороны эдипова комплекса: сексуальная привязанность к матери и враждебность к отцу. Свидетельства, казалось бы, подтверждают этот фрейдистский тезис: юный Гитлер был глубоко привязан к матери и находился в конфронтации с отцом. Однако ему не удалось изжить этот комплекс, отождествившись путем формирования Супер-Эго с фигурой отца и преодолев привязанность к матери. Рождение брата-соперника он воспринял как ее предательство и от нее отстранился.

Эта интерпретация в духе классического психоанализа вызывает, однако, ряд серьезных вопросов. Если рождение брата стало для пятилетнего Адольфа такой травмой, приведшей к разрыву с матерью, и сменой «любви» к ней на враждебность и ненависть, почему же тогда год, последовавший за этим, был таким счастливым, может быть, самым счастливым периодом его детства? И правомерно ли объяснять его ненависть к отцу соперничеством по эдиповой схеме, если взаимоотношения матери с мужем были, по-видимому, весьма прохладными? Не будет ли правильнее считать причиной антагонизма исходившие от отца требования дисциплины и ответственности?

Вопросы эти находят ответ в предположении о развившейся у Гитлера в раннем возрасте кровосмесительной наклонности, отягощенной некрофилией. Если это так, то его фиксация на матери была изначально лишена тепла и любви. Он оставался холоден и так никогда и не вырвался из скорлупы своего нарциссизма. Мать была для него не реальным лицом, но символом безличных сил земли, крови, судьбы и — смерти. Тем не менее, несмотря на свою холодность, он был крепко привязан к матери, то есть к тому, что было с ней символически связано. В пределе союз этот должен был разрешиться единением с матерью в смерти. Этим объясняется и тот факт, что рождение брата не повлекло за собой отчуждения от матери. В самом деле, если у него никогда не было подлинной близости к ней, то об отчуждении говорить просто бессмысленно. Но, главное, мы можем теперь понять, что позднейшие, явные проявления некрофилии Гитлера уходят корнями в эту сформировавшуюся в первые годы его жизни злокачественную инцестуальную склонность. В этом предположении мы находим и объяснение того, что, уже будучи взрослым, Гитлер никогда не любил женщин, напоминавших ему мать. Привязанность к реальной матери выражалась у него как привязанность к крови, земле, нации, а в конечном счете — к хаосу и смерти. Основным материнским символом для него стала Германия. Фиксация на матери-Германии была основой его ненависти к порче (сифилис, евреи), от которой он должен ее спасти, но на более глубоком уровне он был движим желанием разрушить Германию-мать. Одним из самых убедительных подтверждений его злокачественной инцестуальной склонности являются, без сомнения, обстоятельства его собственной смерти.

Отношение Гитлера к матери и к материнским фигурам-заместителям резко отличается от того, что мы встречаем у других людей, фиксированных на матери. Обычно связь с матерью является более теплой, затрагивает интимные душевные струны, можно сказать, что она является более реальной. Такие люди, как правило, стремятся быть рядом с матерью, рассказывать ей обо всем. Они действительно в нее «влюблены» — в точном инфантильном значении этого слова. Позднее они влюбляются в женщин, относящихся к типу их матери, их неодолимо влекут эти женщины, они вступают с ними в связь, женятся на них. (И в данном случае неважно, является ли первопричина такого влечения сексуальной или же секс выступает как вторичное проявление, следующее за их эмоциональной фиксацией.) Но такого влечения к матери Гитлер никогда не испытывал. По крайней мере, после пяти лет это было так. Он получал удовольствие, только уходя из дома играть с другими ребятами в войну или в индейцев. К матери он был безразличен.

Мать это знала. Как пишет Кубичек, она говорила ему, что у нее безответственный сын, транжирящий свое небольшое наследство, что сама она чувствует свои обязательства по отношению к дочери, «но Адольф об этом не думает; он живет сам по себе, как будто он один в этом мире». Невнимание к матери проявилось и в его реакции на ее болезнь. Несмотря на то, что в январе 1907 г. у нее был диагносцирован рак и она перенесла операцию, а в декабре того же года она умерла, он уехал в Вену в сентябре. Оберегая сына, мать старалась скрывать свои страдания, и он легко принимал эту ложь, не пытаясь выяснить, как она себя чувствует на самом деле. Он не приезжал в Линц из Вены — хотя на такую поездку у него с лихвой бы хватило и времени, и денег — и почти не писал ей, заставляя ее тревожиться о его делах. Как утверждает Смит, он вернулся домой, только получив известие о ее смерти. Кубичек же сообщает, что, когда она стала совсем беспомощной, она попросила его приехать, потому что ухаживать за ней больше было некому. Он приехал в конце ноября и провел с ней примерно три недели вплоть до ее кончины. Кубичек был страшно удивлен, увидев, как его друг подметает пол и готовит матери еду. Гитлер даже проявил необычайную заинтересованность к своей одиннадцатилетней сестре, заставив ее дать матери обещание, что она будет прилежно учиться в школе. Отношение Гитлера к матери Кубичек описывает в крайне сентиментальных тонах, пытаясь показать, как сильно тот ее любил. Но я бы не стал слишком доверяться его свидетельствам, ибо Гитлер несомненно старался, как всегда, использовать этот случай, чтобы произвести благоприятное впечатление. Он вряд ли мог отказать матери в ее просьбе, и три недели — не такой уж большой срок, чтобы разыгрывать роль любящего сына. Впрочем, эти проявления доброты и душевной заботы настолько контрастируют с обычным поведением Гитлера по отношению к матери, что к картине, нарисованной Кубичеком, невольно относишься с недоверием[55].

Судя во всему, мать так и не стала для Гитлера человеком, к которому он был искренне и нежно привязан. Она символизировала собой охранительное по отношению к нему божество, бывшее также богиней хаоса и смерти. Одновременно она служила объектом неприкрытого садизма, вызывая в нем ярость, когда в чем-то ему перечила.

От шести до одиннадцати лет (1895–1900)

Переход к новому этапу был внезапным. Когда Алоиз Гитлер вышел в отставку, у него появилось достаточно времени, чтобы всецело посвятить себя семье и воспитанию сына. Он купил дом с девятью акрами земли в Хафельде близ Ламбаха. Юный Гитлер поступил в небольшую сельскую школу в Фишляме, находившуюся неподалеку от дома, и учился там весьма успешно. Он послушно выполнял все требования отца, по крайней мере внешне, но, как пишет Смит, «с некоторыми оговорками: он по-прежнему манипулировал матерью и мог в любой момент, общаясь с любым человеком, взорваться в приступе ярости». Мальчик был вряд ли доволен такой жизнью, хотя у него не было прямых силовых столкновений с отцом. Но была в жизни Адольфа одна область, где он мог забыть обо всяких ограничениях и обо всем, что он ощущал как недостаток свободы. Это была игра с другими мальчиками в войну или в индейцев. Уже в таком нежном возрасте «свобода» означала для Гитлера безответственность, отсутствие ограничений, и самое главное — «свободу от реальности». Это была также возможность верховодить в компании сверстников. Если вдуматься в то значение, которое имели для Гитлера эти игры, можно прийти к выводу, что в них нашли выражение черты, проявлявшиеся у него с возрастом все более отчетливо: потребность командовать и уход от реальности. На первый взгляд, игры эти представляются вполне безобидными и нормальными для данного возраста. У нас еще будет возможность убедиться в том, что это не так, когда мы увидим, что Гитлер сохранил приверженность этим играм в возрасте, в котором нормальные мальчики уже давно вырастают из подобных забав.

В последующие годы в семье произошли некоторые перемены. Старший сын Алоиза ушел из дому, когда ему было четырнадцать лет, чрезвычайно расстроив этим отца. Роль старшего сына вынужден был принять на себя Адольф. Затем Алоиз продал ферму, и семья перебралась в Ламбах. Адольф продолжал учебу в относительно современной начальной школе Ламбаха, где он также хорошо успевал. Все это время он успешно избегал конфронтации с часто недовольным отцом.

В 1898 г. семья снова переехала, на этот раз в дом в Леондинге, в пригородах Линца, и Адольф продолжал учебу уже в третьей по счету школе в Линце. Здесь Алоизу, кажется, понравилось больше, чем где-либо. Он мог разводить своих пчел на полуакре принадлежавшей ему земли и спорить о политике в местной таверне. Все же он оставался весьма авторитарным и не позволял забывать, кто является главой дома. Вот что скажет о нем позднее Йозеф Майерхофер, его лучший друг по Леондингу: «В семье он был строг и не допускал никаких поблажек. Его жене приходилось довольно туго». При этом Майерхофер подчеркивает, что строгость его была отчасти напускной и детей он не бил. «Он никогда его не трогал (Адольфа. — Э.Ф.) Я не верю, чтобы он его бил, но нередко орал на него. «Этот гадкий мальчишка!» — повторял он часто. — «Я ему покажу!». Но он только лаял, а не кусался. Хотя парень ходил перед ним по струнке» (Б.Ф. Смит, 1967).

Итак, перед нами не жестокий тиран, а просто авторитарный, в чем-то не очень гибкий отец, которого сын побаивался. Этот страх мог стать одним из источников покорности Гитлера (о ней речь еще впереди). Однако строгость отца нельзя вырывать из контекста. Сын, который бы так не бежал от ответственности, не настаивал, чтобы его оставили в покое, мог установить с отцом более дружеские отношения, ведь в конце концов отец был вполне благонамеренным человеком, вовсе не склонным к деструкции. Расхожие представления о неизбежной «ненависти к авторитарному отцу» далеко не всегда уместны, как и стереотип эдипова комплекса.

Как бы то ни было, пять лет начальной школы прошли для Гитлера более успешно, чем можно было ожидать. Кроме уже упомянутых причин, это было обусловлено реалистической атмосферой, царившей в школе. Способности мальчика были, наверное, выше среднего, благодаря статусу его семьи к нему хорошо относились учителя, и поэтому он без особых усилий получал высокие оценки. Таким образом, учеба в школе не была для него большим испытанием. Она не нарушила уже установившегося равновесия между его бунтарством и способностью к адаптации.

К концу этого периода в сравнении с его началом никаких видимых ухудшений в поведении мальчика не наблюдалось. Были, впрочем, тревожные признаки: он так и не преодолел свой ранний нарциссизм, не приблизился к реальности, не приобрел никаких активных интересов. Вместо этого он выстроил себе магический воображаемый мир свободы и власти. Первые годы, проведенные в школе, не помогли ему вырасти из тех одежд, в которых он пришел в школу. И все же открытых конфликтов у него почти не было, и на первый взгляд он вполне приспособился к жизни.

От одиннадцати до семнадцати лет (1900–1906)

Переход Гитлера в среднюю школу (Realschule) и последовавшие за этим годы, вплоть до смерти отца, ознаменовали резкий поворот к худшему. В этот период сложились условия, которые направили его развитие по весьма неблагоприятному руслу.

Решающими событиями трех лет, оставшихся до смерти отца (он умер в 1903 г.), были: (1) его полная несостоятельность в школе; (2) конфликт с отцом, который настаивал на карьере чиновника; и (3) дальнейший уход в фантастический мир игр.

В своей книге «Mein Kampf» Гитлер изображает эти события в благовидном и выгодном для себя свете: ему, свободному и назависимому человеку, претила карьера бюрократа, он хотел быть творческой личностью; поэтому он восстал против школы и специально перестал хорошо учиться, чтобы отец позволил ему стать художником.

Если внимательно изучить доступные нам свидетельства и материалы, эта картина изменится на прямо противоположную. (1) Он плохо учился в школе в силу причин, которые мы сейчас обсудим. (2) Мысль стать художником была в действительности рационализацией его неспособности ко всякой дисциплинированной работе. (3) Конфликт с отцом не сводился только к его нежеланию быть чиновником: речь шла от отказе вообще учитывать требования реальности.

Что касается его учебы, то здесь все достаточно прозрачно. Уже на первом году средней школы он успевал настолько плохо, что вынужден был остаться на второй год. Затем каждый год он сдавал дополнительные экзамены, чтобы быть допущенным в следующий класс. А в конце третьего года обучения в Линце его перевели в следующий класс лишь с условием, что после этого он покинет школу. В результате он перешел в школу в Штейре, но в конце четвертого года обучения решил, что не будет учиться еще год, чтобы закончить Realschule. Весьма символичен случай, который произошел в конце его последнего школьного года. Получив табель с оценками, он пошел с одноклассниками выпить вина, а вернувшись домой, обнаружил, что потерял документ. Пока он размышлял, какое придумать оправдание, его вызвали к директору школы. Оказалось, что табель был найден на улице: он использовал его в качестве туалетной бумаги. Даже если допустить, что он был более или менее пьян, нельзя не отметить, что такое поведение является символом его ненависти и презрения к школе.

Есть вполне очевидные объяснения неудач Гитлера в средней школе. В начальной школе он был отличником. Интеллект выше среднего, определенный талант и хорошо подвешенный язык позволяли ему удерживаться в этой роли без особого труда. В средней школе ситуация оказалась иной. Интеллект его одноклассников был здесь в среднем выше, чем в начальной школе. Учителя и знали, и требовали больше. Кроме того, на них не производил впечатления социальный статус родителей Гитлера, так как здесь был иной контингент учащихся. Короче говоря, чтобы успевать в средней школе, надо было по-настоящему работать, — не то чтобы до седьмого пота, но все-таки значительно больше, чем привык, хотел и мог юный Гитлер. Для этого в высшей степени нарциссического мальчика, без труда ходившего в отличниках в начальной школе, новая ситуация оказалась шокирующей. Это была проверка на прочность его нарциссической линии поведения и демонстрация того, что реальность подчас бывает непослушной.

У многих детей при переходе из начальной школы в среднюю возникают такого рода проблемы. Обычно они заставляют ребенка менять свое поведение, преодолевать в определенной мере инфантильные установки, учиться делать усилия. На Гитлера эта ситуация подействовала прямо противоположным образом. Вместо того, чтобы сделать шаг, приближающий его к реальности, он, наоборот, отстранился, ушел еще глубже в мир фантазии и стал уклоняться от контактов с людьми.

Если бы неудачи в школе были действительно связаны с тем, что изучаемые предметы оказались для него неинтересны, он бы сосредоточил усилия на тех занятиях, которые его волновали. Однако он плохо успевал даже по немецкой истории, предмету, вызывавшему у него неподдельный энтузиазм. Хорошие оценки он получал только по рисованию, но у него был несомненный талант и поэтому ему не приходилось прикладывать здесь усилий. Позднее он оказался не способен упорно работать в области, которая, пожалуй, интересовала его более всего, — в архитектуре. Он мог совершать усилия только эпизодически, импульсивно, под давлением неотложных потребностей или страстей. Но мы еще вернемся к теме неспособности Гитлера к систематическому труду. Здесь она упомянута с единственной целью — показать, что его неудачи в средней школе объяснялись отнюдь не «художественными наклонностями».

На протяжении всех этих лет Гитлер все дальше уходил от реальности. Он не испытывал никакого интереса к окружавшим его людям — отцу, матери, братьям, сестре. Он общался с ними лишь в той мере, в какой этого требовало его стремление быть предоставленным самому себе, но эмоционально он был от них далек. Единственное, что вызывало у него устойчивый и страстный интерес, это игры с другими ребятами в войну, в которых он был заводилой и лидером. Но если для мальчика девяти, десяти и даже одиннадцати лет это было в порядке вещей, то для ученика средней школы участие в таких играх приобретало уже странный оттенок. Характерен случай, который произошел во время его конфирмации в возрасте пятнадцати лет. Один родственник устроил по этому поводу застолье, но Гитлер был явно не в духе, держался неприветливо и, как только смог вырваться из-за стола, тотчас убежал играть в войну.

Игры эти имели в жизни Гитлера несколько функций. Они давали ему возможность чувствовать себя лидером и утверждали во мнении, что благодаря своим суггестивным способностям он мог заставлять других следовать за собой. Они питали его нарциссизм и, что крайне важно, перемещали центр его жизни в область фантазии, все более отвлекая его от реальности — от реальных людей, реальных достижений и реальных знаний. Еще одним проявлением фантазерских наклонностей был его пылкий интерес к романам Карла Мая. Май был немецким писателем, перу которого принадлежало множество захватывающих историй из жизни североамериканских индейцев, имевших привкус реальности, хотя сам автор в жизни не видел ни одного индейца. Наверное, все мальчики в Германии и Австрии зачитывались книжками Мая: он был здесь не менее популярен, чем Джеймс Фенимор Купер в Соединенных Штатах. Восторженное отношение Гитлера к сочинениям Мая было бы поэтому вполне нормальным для младшего школьника, но, как пишет Смит, «в дальнейшем оно приобрело более серьезную окраску, ибо Гитлер так никогда и не расстался с Карлом Маем, Он читал его подростком, читал юношей, читал, когда ему уже перевалило за двадцать. И даже будучи рейхсканцлером, он продолжал восторгаться им, перечитывая, в который уже раз, все романы про Дикий Запад. Больше того, он никогда не пытался маскировать или скрывать то восхищение, которое вызывали у него книги Мая. В «Беседах»[56]он превозносит Мая и описывает, с какой радостью он обычно читает его произведения. Он говорил о нем практически с каждым — со своим секретарем, с пресс-секретарем, со слугой и со старыми товарищами по партии» (Б. Ф. Смит, 1967).

Но я объясняю эти факты иначе, чем Смит. Смит считает, что, поскольку детское увлечение Гитлера романами Мая было связано с переживанием счастья, то, в соответствии с принципом удовольствия, он ухватился за него позднее, когда не смог справиться с подростковыми проблемами. В какой-то степени такая интерпретация может быть и верной. Но я убежден, что в ней упущено главное. Романы Мая нельзя отрывать от игр в войну: то и другое является выражением его жизни в мире фантазии. Что эти увлечения, совершенно адекватные в определенном возрасте, продолжали захватывать его и позднее, указывает на очевидную склонность к отрыву от реальности. В них проявилась нарциссическая установка, сфокусированная на одной теме: Гитлер — лидер, воин и победитель. Конечно, имеющихся свидетельств недостаточно, чтобы утверждать это с полной уверенностью. Однако, если сопоставить поведение Гитлера в этом раннем возрасте с событиями его последующей жизни, можно усмотреть там и здесь одну и ту же нарциссическую фигуру: человека, в высшей степени углубленного в себя, для которого фантазии реальнее, чем сама реальность. Когда мы видим юного шестнадцатилетнего Гитлера, погруженного в фантастический мир, мы невольно задаем себе вопрос, как удалось этому нелюдимому мечтателю стать, пусть на мгновение, хозяином Европы. Здесь мы повременим с ответом на этот вопрос: для этого нужно продвинуться несколько дальше в анализе развития личности Гитлера.

Какими бы ни были причины его неудач в средней школе, они, безусловно, имели для юного Гитлера серьезные эмоциональные последствия. Представим себе мальчика, которым восхищается мать, который успешен в начальной школе и верховодит в компании сверстников. Все эти достижения, не требовавшие никаких усилий, лишь подкрепляли его нарциссизм и уверенность в собственной исключительной одаренности. И вот почти без всякого перехода он обнаруживает себя в ситуации неудачника. У него не было способа скрыть свой провал в школе от отца и матери. Гордость его была уязвлена, нарциссизму нанесен тягчайший удар. Если бы он был в состоянии признать, что причиной неудач было его неумение трудиться, он мог бы выкарабкаться, ибо у него несомненно были способности, достаточные, чтобы успевать в средней школе[57]. Но непробиваемый нарциссизм сделал такое прозрение невозможным. В результате, не будучи в силах изменить реальность, он был вынужден подменить ее и отвергнуть. Он подменил ее, обвинив учителей и отца в том, что они стали причиной его неудач, и вообразив, будто его провал в школе явился выражением стремления к свободе и назависимости. Он отверг реальность, ибо, создав символ «художника» и живя мечтой о карьере великого художника, он в то же время не прикладывал никаких усилий, чтобы достичь своей цели. Следовательно, идея эта имела ярко выраженный фантастический характер. Провал в школе был первым поражением и унижением, которое испытал Гитлер. За этим последовали другие. Можно предположить, что они питали его обиду и ненависть к тем, кто был их причиной или свидетелем. И когда бы у нас не было оснований считать, что некрофилия Гитлера коренится в его ранних злокачественных инцестуальных наклонностях, мы бы утверждали, что начало ей вполне могли положить эта ненависть и эта обида.

Нельзя сказать ничего определенного о том, как повлияла на четырнадцатилетнего Адольфа смерть отца. Если бы, как писал впоследствии сам Гитлер, конфликт с отцом был причиной его неудач в школе, смерть этого жестокого тирана и соперника знаменовала бы начало свободы. Он должен был почувствовать освобождение, начать строить реалистические планы, трудиться для их осуществления и, быть может, вновь повернуться с любовью к матери. Но ничего такого не произошло. Он продолжал жить так же, как прежде. Гитлер был, по выражению Смита, «почти целиком соткан из удовольствий, доставляемых играми и мечтами», и не мог найти выхода из этого состояния.

Посмотрим теперь на конфликт Гитлера с отцом, возникший в годы его учения в Realschule, еще с одной стороны. Алоиз Гитлер решил, что его сын будет учиться в средней школе. Гитлер-младший не проявил особого восторга, но этот план принял. В соответствии с версией, изложенной в «Mein Kampf», настоящий конфликт начался, когда отец стал настаивать, что ему надлежит стать чиновником. Это желание отца было само по себе вполне естественным, поскольку Алоиз находился под впечатлением собственных успехов на этом поприще и думал, что это станет лучшей карьерой и для сына. Когда Адольф выдвинул контрпредложение, сказав, что он хочет быть художником, отец, по его версии, заявил: «Нет, только через мой труп». Гитлер-младший пригрозил тогда, что он вообще забросит учебу. И когда отец не уступил, «я, не говоря ни слова, превратил мою угрозу в реальность» (А. Гитлер, 1943). Таково объяснение самого Гитлера. Однако оно слишком удобно, чтобы быть истинным.

«Это объяснение точно соответствовало самооценке Гитлера, считавшего себя человеком твердым и решительным, который к 1924 г. (году, когда была написана «Mein Kampf») прошел уже большой путь и намеревался уверенно идти дальше — вперед к победе.

Вместе с тем оно было согласовано с образом мятежного художника, смело устремившегося в политику, чтобы спасти Германию. Но, главное, этим удалось объяснить его плохую успеваемость и медленное взросление, а заодно — представить в героическом свете весь юношеский период, — весьма сложная задача для всякой автобиографии, имеющей в виду политические цели. Вообще, история эта так хорошо увязывается со всеми намерениями будущего фюрера, что невольно закрадывается подозрение — уж не выдумал ли он ее от начала до конца» (Б. Ф. Смит, 1967).

Вполне вероятно, что отец хотел, чтобы сын стал чиновником. С другой стороны, отец никак его прямо к этому не принуждал. И юный Гитлер не сделал того, что сделал в пятнадцатилетием возрасте его старший брат, — не вступил с отцом в открытый конфликт и не ушел из дома. Наоборот, он примирился и освоился с этой ситуацией, и только еще больше замкнулся в себе.

Чтобы разобраться в этом конфликте, надо принять во внимание позицию отца. Он наверняка видел, как видела мать, что сын растет человеком безответственным, не любит трудиться и не выказывает ни к чему интереса. Алоиз был неглуп и незлобив и, по-видимому, не столько мечтал о том, что сын станет чиновником, сколько вообще желал, чтобы тот стал кем-нибудь. Он должен был чувствовать, что идея стать художником была не более чем предлогом для того, чтобы и дальше плыть по течению, ничем всерьез не занимаясь. Если бы возражение сына состояло в том, что он, например, хочет изучать архитектуру, и если бы он доказал серьезность своих намерений успехами в школе, реакция отца была бы, наверное, совсем иной. Но Адольф не делал ничего, что могло бы убедить отца в его серьезности. Он даже не попросил разрешения брать уроки живописи, если он будет нормально учиться в школе. Что его плохая учеба не была восстанием против отца, видно из его реакции на попытки матери вернуть его к реальности. После смерти отца и ухода из Realschule он решил оставаться дома, чтобы «читать, рисовать и мечтать. Уютно расположившись в квартире на Гумбольдтштрассе (куда к этому времени переехала мать. — Э.Ф.), он мог позволить себе расслабиться. Он терпел присутствие в своем убежище Паулы (сестры, пятью годами младше его. — Э,Ф,) и матери, поскольку не мог от них отделаться, не приняв неприятного решения покинуть дом и пойти работать. Им, однако, не разрешено было ему мешать, хотя мать платила за квартиру, а сестра за ним убирала» (Б.Ф. Смит, 1967).

Клара явно тревожилась за Адольфа и убеждала его быть серьезнее. Она не настаивала на карьере чиновника, но старалась привить ему к чему-нибудь интерес. Она послала его в художественную школу в Мюнхене. Там он пробыл несколько месяцев, но на этом дело и кончилось. Гитлер любил элегантно одеться, и мать «платила за вещи, благодаря которым он имел вид денди, надеясь, возможно, что это подтолкнет его к каким-то социальным шагам. Если ее план заключался в этом, он полностью провалился. Дорогая одежда служила для него лишь символом независимости и, укрепляя в нем чувство самодостаточности, только еще больше отъединяла его от мира» (Б.Ф. Смит, 1967).

Клара сделала еще одну попытку стимулировать интересы Адольфа, дав ему денег на поездку на четыре недели в Вену. Оттуда он прислал ей несколько открыток с восторгами по поводу «величавости», «достоинства» и «великолепия» зданий. Однако грамматика и синтаксис этих посланий далеко не соответствовали стандартам грамотности, которых можно было ожидать от семнадцатилетнего юноши, окончившего четыре класса средней школы. Кроме того, мать разрешила ему брать уроки музыки (за несколько лет до этого отец предлагал, чтобы он занимался пением), и он музицировал в течение четырех месяцев — до начала 1907 г. Затем он бросил эти занятия из-за того, что ему надоело играть гаммы, но ему и так пришлось бы от них отказаться, поскольку как раз в это время мать серьезно заболела и семья была вынуждена существенно сократить расходы.

Попытки матери пробудить в нем интерес к какому-нибудь реальному делу были мягкими, совсем не авторитарными, почти психотерапевтическими. Из его реакции на эти попытки можно заключить, что и негативное отношение Гитлера к отцу было не столько протестом против идеи насчет карьеры чиновника, сколько защитой замкнутого, безвольного юноши от человека, который воплощал для него начала реальности и ответственности. Дело было, конечно, не в нежелании идти на государственную службу, и уж во всяком случае — не в эдиповом соперничестве.

Отвращение Гитлера к упорному — и не очень упорному — труду требует особых пояснений. Нам будет легче понять это, если мы вспомним, что такое поведение часто встречается у детей, привязанных к материнской юбке. Они уверены — часто бессознательно, — что мать все сделает для них и за них, как это было в младенчестве. Они не чувствуют необходимости прикладывать к чему-то усилия или поддерживать порядок в своих вещах: ведь мать всегда придет и приберет за ними. Они живут как бы в «раю», где от них ничего не ждут и не требуют, а для них делают все. Я думаю, что так было и с Гитлером. И, по-моему, это не противоречит предположению, что его привязанность к матери была холодной и безличной. По-человечески он не любил ее и не заботился о ней, но тем не менее она выполняла для него квазиматеринскую функцию.

Нарисованный мною портрет юного лентяя, неспособного к серьезной работе и нежелающего продолжать учебу в школе, может вызвать у некоторых читателей вопрос: что же здесь особенного? Ведь есть и сегодня в средней школе множество нерадивых учащихся, которые также нередко сетуют на педантизм и скуку, царящие в школе, и лелеют мечты о свободной жизни, не встречающие поддержки у их родителей. И все-таки у них нет некрофильских наклонностей. Наоборот, многие из них относятся к жизнелюбивому, свободолюбивому и открытому типу личности. Некоторые читатели могут, пожалуй, обвинить меня в том, что, описывая школьные неудачи Гитлера, я стою на позициях крайнего консерватизма.

Я бы хотел ответить на эти возражения. Во-первых, разгильдяи и двоечники в школах и правда не редкость, но их, безусловно, нельзя стричь всех под одну гребенку. Здесь есть множество разных типов и случаев, и каждый надо рассматривать особо. Во-вторых, во времена юности Гитлера учащихся гораздо реже выгоняли из школы, чем это делают теперь. Значит, для человека, попавшего в такую ситуацию, не было стандартного сценария, которому он мог бы с легкостью следовать. В-третьих, и это, наверное, самое главное, ибо это касается уже лично Гитлера, его не просто не интересовали школьные дисциплины: его не интересовало ничего. Он никогда ни к чему не прилагал большого труда, — ни в то время, ни позднее. (Мы еще увидим, как он изучал архитектуру.) И он был ленив не потому, что умел наслаждаться жизнью, не стремясь ни к какой особенной цели. Напротив, он был снедаем изнутри непомерным честолюбием, необыкновенным стремлением к власти. Будучи от природы наделен огромной жизненной энергией, он находился в постоянном напряжении и был не способен к тихим радостям. Как правило, школьные неудачники относятся к совершенно другому типу. Если же они и напоминают в своем развитии Гитлера, если у них одновременно есть воля к власти и отсутствует привязанность к кому бы то ни было, то это уже — серьезная проблема. И вполне реальная опасность.

Что же касается моего «консерватизма», который проявляется в утверждении, что отсутствие трудолюбия и недостаток ответственности являются негативными качествами, — что ж, в наши дни это одна из главных проблем молодежного радикализма. Одно дело, когда человека не интересуют какие-то предметы или он предпочитает другие, или даже решает бросить школу. Но если он вообще избегает ответственности и ни к чему не прикладывает усилий — это уже серьезное нарушение процесса взросления, от которого невозможно абстрагироваться, даже если возложить всю вину за это на общество. И серьезно заблуждается тот, кто думает, что лень является качеством революционера. Решительность, твердость в намерениях, сосредоточенность — вот черты, образующие ядро развитой личности, в том числе личности революционера. Пусть те молодые люди, которые думают иначе, изучат более пристально Маркса, Энгельса, Ленина, Розу Люксембург, Мао Цзэдуна, — и у каждого из них они обнаружат два жизненно важных качества: работоспособность и чувство ответственности.

Вена (1907–1913)

В начале 1907 г. мать финансировала Гитлеру переезд в Вену для обучения в Академии Художеств. Теперь он наконец получил независимость. Он не испытывал более давления со стороны отца и мог строить жизнь по своему усмотрению. При этом ему не надо было даже решать финансовых проблем, так как наследства отца и пенсии, которую государство выплачивало детям умерших чиновников, за глаза хватало, чтобы какое-то время жить удобно и без забот[58]. Он оставался в Вене с 1907 по 1913 г.: приехав сюда юношей, он стал здесь взрослым мужчиной.

Что же удалось ему сделать в этот ответственный период своей жизни?

Прежде всего, чтобы облегчить свою жизнь в Вене, он убедил А. Кубичека, с которым дружил в последние годы в Линце, поехать туда вслед за ним. Сам Кубичек горел желанием поехать. Сложнее было уговорить его отца, который смертельно не хотел, чтобы сын пробовал себя на ниве искусства. Но Гитлер уговорил, и эта нешуточная победа была одним из первых свидетельств его суггестивных способностей. Кубичек, как и Гитлер, был пылким поклонником музыки Вагнера. Благодаря этому общему влечению они однажды встретились в опере в Линце и крепко подружились. Кубичек служил учеником в обивочной мастерской своего отца, но у него тоже была мечта: он хотел стать музыкантом. В нем было больше ответственности и трудолюбия, чем в Гитлере, но он не был столь ярок и как личность явно ему уступал. В результате он быстро попал под влияние Гитлера и оказался в подчиненной роли. На нем Гитлер упражнялся в своей способности воздействовать на людей. Кубичек отвечал ему восхищением и тем постоянно укреплял его в его самолюбовании. Эта дружба во многом заменила Гитлеру игры со сверстниками: в ней он чувствовал себя лидером и знал, что им восхищаются.

Приехав в Вену, Гитлер вскоре наведался в Академию Художеств и записался на ежегодный экзамен. Он не сомневался, что будет принят. Но он провалился: пройдя первый тур, срезался на втором (В. Мазер, 1971). Как писал он впоследствии в «Mein Kampf», «известие, что я не принят, было словно гром среди ясного неба». Один профессор в Академии, будто бы, сказал ему, что он более способен к архитектуре, чем к живописи. Даже если это и было так, Гитлер не последовал этому совету. Его могли принять в архитектурную школу, если бы он проучился еще год в Realschule. Но нет свидетельств, что он помышлял об этом всерьез. Во всяком случае, он не слишком откровенен, описывая эти события в «Mein Kampf». Он пишет, что, поскольку у него не было диплома об окончании средней школы, желание стать архитектором было «физически невыполнимо». Далее он гордо заявляет: «Я хотел стать архитектором. Препятствия существуют не для того, чтобы им подчиняться, а для того, чтобы их преодолевать. Я был полон решимости сражаться с трудностями…» Однако факты свидетельствуют об обратном.

«Его характер и образ жизни не позволяли ему признать свои ошибки и рассматривать провал на экзамене как указание на то, что надо что-то в себе изменить. Его уход от действительности получал дополнительный стимул в его социальной аффектации и в презрении к работе, которую он считал грязной, унизительной или унылой. Он был запутавшимся юным снобом, который потворствовал себе так долго, что более уже не мог ни выполнять неприятную работу, ни считаться с кем-либо, кроме себя самого и того образа жизни, к которому он привык. Когда его не приняли в Академию, он решил отправиться назад в свою квартиру на Штумпергассе и продолжать жить там, как будто ничего не случилось. В этом убежище он вновь вернулся к тому, что называл своими «занятиями», то есть что-то рисовал, читал и время от времени совершал экскурсии по городу или ходил в оперу» (Б.Ф. Смит, 1967).

Он притворялся студентом, всем говорил, что учится в Академии, и даже пытался внушить это приехавшему в Вену Кубичеку. Когда Кубичек наконец заподозрил, что это не так, — ибо он не мог понять, как это его друг, будучи студентом, ухитряется спать допоздна, — Гитлер, разразившись гневной тирадой против профессоров Академии, сообщил ему правду. Он сказал, что он им покажет, что изучит архитектуру и без их помощи. Его метод «изучения» заключался в том, что он бродил по улицам, смотрел на монументальные здания, а возвратившись домой, рисовал бесконечные эскизы фасадов. Убеждение, что таким образом он готовит себя к архитектурному поприщу, было безусловным симптомом отсутствия у него реализма. Он говорил с Кубичеком о своих планах реконструкции Вены или о замысле оперы, ходил в парламент слушать дебаты в рейхсрате. Во второй раз он попытался поступить в Академию Художеств, но не был допущен даже к первому экзамену.

Так он провел в Вене больше года, ничем всерьез не занимаясь, дважды провалившись на экзаменах и продолжая делать вид, что готовится к карьере великого художника. Но как бы он ни притворялся, он не мог не чувствовать, что этот год принес одни неудачи. Это поражение было гораздо серьезнее, чем провал в средней школе, который он все-таки мог объяснить намерением стать художником. Теперь он не состоялся как художник, и объяснения этому уже не было. Он не был допущен в ту область, где он собирался достичь величия. Ему ничего не оставалось, как винить профессоров, общество, весь мир. Ненависть к миру должна была возрасти в нем многократно. Его нарциссизм — даже больше, чем во время его школьных неудач, — неизбежно уводил его прочь от реальности, угрожавшей его самооценке, его образу «я»[59].

С этого момента начался процесс практически полного ухода от общения с людьми, выразившийся прежде всего в том, что он резко порвал единственные тесные отношения, которые у него были, — дружбу с Кубичеком. Пока Кубичек навещал своих домашних, Гитлер выехал из комнаты, которую они снимали вместе, не оставив своего нового адреса. Больше Кубичек его не видел до тех пор, пока Гитлер не стал рейхсканцлером.

Счастливое время безделья, разговоров, прогулок и рисования постепенно пришло к концу. Денег у Гитлера оставалось на год жизни, и то при условии, что он будет экономить. Лишившись собеседника, он стал больше читать. В то время в Австрии существовало множество политических группировок, взгляды которых вращались в основном вокруг идей немецкого национализма, расизма, «национал-социализма» (в Богемии) и антисемитизма. Все они издавали свои памфлеты, проповедовали свою идеологию и предлагали решение. Гитлер жадно читал эти памфлеты и набирал из них материал, из которого позднее соорудил свою версию расизма, антисемитизма и «социализма». Если ему и не удалось за все это время, проведенное в Вене, подготовиться к карьере художника, то к своей действительной будущей карьере политического лидера он подготовился неплохо, заложив для нее идеологический фундамент.

К осени 1909 г. у него кончились деньги, и, не заплатив задолженности, он съехал с квартиры. С этого момента в его жизни наступил самый тяжелый период. Он спал на скамейках, иногда — в ночлежках, а в декабре 1909 г. присоединился к настоящим бродягам и проводил ночи в приюте, организованном благотворительным обществом для бездомных. Молодой человек, приехавший в Вену два с половиной года назад с намерением стать великим художником, скатился до положения нищего бродяги, мечтающего о миске горячего супа, потерявшего всякую перспективу и ничего не делающего, чтобы выкарабкаться. Можно согласиться со Смитом, когда он пишет, что вступление в дом для бездомных было со стороны Гитлера «признанием полного и окончательного поражения».

Это было поражение не только художника, но также гордого и хорошо одетого буржуа, всегда с презрением взиравшего на представителей низших классов. Теперь он сам стал изгоем, парией, присоединился к отребью общества. Даже для менее самолюбивого выходца из среднего класса не могло быть худшего унижения. Но поскольку он оказался достаточно устойчивым, чтобы окончательно не погибнуть, эта ситуация, по-видимому, его закалила. Случилось худшее, и он не сломался. Нарциссизм его не был поколеблен. Теперь все зависело от того, удастся ли смыть унижение, отомстив всем «врагам» и посвятив жизнь тому, чтобы доказать, что его нарциссический образ «я» был не фантазией, а реальностью.

Нам будет легче понять эту ситуацию, если мы вспомним, что, в соответствии с клиническими данными, нарциссические личности, как правило, не могут оправиться после поражения. Поскольку у них существует глубокий разрыв между внутренней, субъективной, и внешней, объективной, реальностью, всякая неудача выливается у них в психоз или какое-нибудь иное тяжелое психическое расстройство. Если им повезет, они могут найти нишу в реальности, например устроиться на незаметную должность, где они могут лелеять свои нарциссические фантазии и ругать весь мир, избегая серьезных опасностей и столкновений. Но есть еще один выход, который открыт лишь для тех, кто обладает особыми дарованиями. Можно попытаться изменить реальность, воплотив свои грандиозные фантазии. Для этого нужен, впрочем, не только особый талант, но и благоприятное стечение исторических обстоятельств. Чаще всего такой выход оказывается возможным для политических лидеров в периоды общественных кризисов. Если они обладают способностью увлекать за собой массы и являются достаточно трезвыми, чтобы суметь эти массы организовать, они могут заставить реальность соответствовать их мечтам. Нередко демагог, стоящий по эту сторону границы, за которой уже начинается психоз, спасает себя от безумия, заставляя считать «нормальными» идеи, которые еще вчера расценивались как «бред». Тем самым он руководствуется в своей политической борьбе не только жаждой власти, но также стремлением спасти от безумия себя самого.

Но вернемся к Гитлеру, которого мы оставили в самый горький и отчаянный момент его жизни. Период этот длился недолго, всего около двух месяцев. И Гитлеру не пришлось в это время заниматься тяжелым физическим трудом, как он утверждает в «Mein Kampf». Его обстоятельства стали поправляться после того, как с ним подружился старый бродяга Ханиш. Это был грязный тип, который имел те же политические убеждения, что и Гитлер, и вдобавок интересовался живописью[60]. Но, главное, у него был план, как им обоим избежать нищеты. Гитлер должен был попросить у своих родных немного денег на покупку бумаги и красок, чтобы он мог рисовать открытки, которые Ханиш брался продавать. Гитлер последовал его совету. Получив пятьдесят крон, он купил необходимые материалы и пальто, в котором крайне нуждался. Затем они переехали с Ханишем в Маннергайм — довольно сносное мужское общежитие, в общей гостиной которого Гитлер мог рисовать. Все шло хорошо. Он рисовал открытки, а Ханиш торговал ими на улицах. Затем стали появляться картины побольше, написанные акварелью или маслом, — Ханиш продавал их багетчикам и торговцам живописью. Была лишь одна проблема: Гитлер работал без усердия. Как только у него появлялись какие-то деньги, он бросал рисовать и проводил время в разговорах о политике с другими обитателями общежития. Тем не менее у него был небольшой, но стабильный доход. В конце концов он повздорил с Ханишем, обвинив его в том, что, продав очередную картину, тот утаил его долю, составлявшую пятьдесят процентов прибыли. Он донес на Ханиша в полицию, и того арестовали за кражу. Гитлер продолжал дело сам. Он рисовал и продавал работы — в основном двум евреям, торговцам живописью. Теперь, став деловым человеком средней руки, он, кажется, работал более регулярно. Жил он при этом довольно скромно и даже скопил немного денег. Едва ли можно было назвать его «живописцем» или «художником», ибо он в основном рисовал с фотографий или копировал сюжеты, которые пользовались спросом. Он продолжал жить в Маннергайме, но приобрел там новый статус. Он стал постоянным жильцом, то есть вошел в группу, которая составляла в этом доме элиту, и уже свысока относился к временным постояльцам.

Было, пожалуй, несколько причин, заставлявших его по-прежнему жить в Маннергайме. Менее всего здесь играла роль дешевизна (хотя Мазер считает этот фактор существенным). За пятнадцать крон в месяц, которые он здесь платил, он мог снимать где-нибудь и отдельную комнату. Но здесь были, очевидно, психологические преимущества. Как многие одинокие люди, Гитлер боялся оставаться один. Свое внутреннее одиночество он должен был компенсировать поверхностным общением. Более того, ему нужны были благодарные слушатели. И он в избытке находил их в Маннергайме, где жили в основном маргинальные личности, одиночки, которым почему-либо не удалось устроиться в жизни получше. На их фоне Гитлер безусловно казался интеллигентной и яркой фигурой. Обитателям этого дома отводилась в его жизни такая же роль, какую в свое время играли его товарищи по детским играм, а затем Кубичек. Они позволяли ему относиться к себе свысока и самоутверждаться, испытывая на них свои суггестивные способности. Часто, когда он, сидя в общей гостиной, рисовал, он вдруг прерывался, чтобы произнести энергичный монолог политического содержания, уже тогда напоминавший те речи, которыми он впоследствии прославился. Маннергайм стал для Гитлера школой политической демагогии.

Когда мы размышляем о жизни Гитлера в этот период, перед нами встает один принципиальный вопрос. Быть может, у него появилась способность к систематической работе и он изменился, превратившись из пассивного лентяя в преуспевающего бизнесмена средней руки? Правильно ли будет сказать, что он нашел наконец себя и обрел психическое равновесие?

На первый взгляд, это было так. Это напоминало позднее взросление, в результате которого Гитлер в конце концов вошел в норму. Но тогда весь приведенный выше детальный анализ его эмоционального созревания оказывается необязательным. Достаточно было сказать, что, испытав в юности определенные сложности становления характера, Гитлер стал к двадцати трем — двадцати четырем годам вполне приспособленным к жизни и психически здоровым человеком.

Однако при более пристальном изучении ситуации такая интерпретация оказывается неубедительной.

В самом деле, перед нами человек чрезвычайно энергичный, обуреваемый честолюбием и жаждой власти, твердо убежденный, что призван стать великим архитектором или художником. А какова при этом реальность?

В реальности он потерпел полное фиаско в осуществлении своих намерений. Он стал мелким дельцом. Вся власть его распространялась на кучку отщепенцев, перед которыми он разглагольствовал, метал бисер, не находя среди них хотя бы кого-нибудь, кто готов был в действительности за ним следовать. Быть может, другой человек, менее энергичный и амбициозный, смирился бы с таким поворотом судьбы и с удовлетворением принял бы роль мелкого буржуа, коммерсанта-художника. Другой человек, но не Гитлер: для него это было просто абсурдом. За эти месяцы крайней нищеты в нем произошла только одна перемена: он научился работать — посредственно, спустя рукава, — но все-таки теперь он мог прикладывать к чему-то усилия. Во всех остальных отношениях характер его оставался прежним, разве что черты его проявились более рельефно. Он по-прежнему был человеком, отличавшимся крайним нарциссизмом, ни к кому и ни к чему не испытывавшим интереса, жившим в полуреальной — полуфантастической атмосфере, горевшим страстью к завоеванию и преисполненным презрения и ненависти к окружающему миру. И по-прежнему у него не было цели, плана или идеи, способных перевести его притязания и амбиции в плоскость реальности.

Мюнхен

Бесцельность эта проявилась и в его внезапном решении оставить Маннергайм и ехать в Мюнхен, чтобы поступать там в Академию Художеств. О ситуации в Мюнхене он почти ничего не знал. Он даже не удосужился выяснить, будет ли там такой же спрос на его произведения, какой был в Вене. Он просто снялся с места и поехал, имея при себе немного денег, на которые можно было протянуть в течение нескольких месяцев. Это решение оказалось ошибочным. Мечта поступить в Мюнхене в Академию не осуществилась. Художественный рынок был здесь гораздо меньше, чем в Вене: по словам Смита, он вынужден был предлагать свои картины посетителям пивных и продавать их на улицах. Правда, Мазер утверждает, что, судя по налоговым декларациям, Гитлер зарабатывал в Мюнхене около ста марок в месяц, что примерно соответствовало его венским доходам. Но факт остается фактом: и в Мюнхене он был не более чем коммерческим художником, то есть попросту копиистом. Ему решительно не удалось достичь славы на избранном поприще, как это рисовалось ему в мечтах. При скромных его талантах и отсутствии подготовки любые его достижения были бы все равно страшно далеки от его надежд.

Стоит ли удивляться, что начало первой мировой войны было для него подарком судьбы? Он благодарил небеса, пославшие это бедствие, ибо оно разом избавило его от необходимости решать, что ему делать со своей жизнью. Война разразилась в тот самый момент, когда он уже не мог далее скрывать от самого себя свою несостоятельность как художника. Война избавила его от унижения и подарила ему чувство законной гордости от сознания собственного героизма. Гитлер был хорошим солдатом. Без всякого покровительства (кроме, может быть, самого минимального) он получал боевые награды за храбрость. Его любило начальство. Он не был более отщепенцем. Это был герой, сражавшийся за Германию, защищавший и прославлявший ее своими ратными подвигами, ибо как солдат он отстаивал ценности национализма. Теперь он мог всецело отдаться всю жизнь терзавшим его страстям — быть разрушителем и победителем. Но это уже была реальная, настоящая война, — не то что война его детских игр. И, вероятно, он сам был на протяжении этих четырех лет более реальным, чем в любой другой период своей жизни. Это был ответственный и дисциплинированный человек, совсем не похожий на того, который еще недавно бил баклуши в Вене. Но война завершилась событиями, которые он воспринял как свою личную последнюю неудачу: поражением и революцией. Поражение еще можно было снести, революцию — нет. Революционеры восстали против всего, что было свято для сложившегося реакционера-националиста, каким был к этому времени Гитлер. И победили. Они стали вдруг хозяевами положения, особенно в Мюнхене, где возникла недолго продержавшаяся «Советская Республика».

Победа революции придала окончательную и необратимую форму разрушительным наклонностям Гитлера. Он воспринял ее как покушение на него лично, на его ценности и надежды, как покушение на величие, в котором он и Германия были едины. Все это было тем более унизительно, что среди лидеров революции были евреи, которых он в течение многих лет считал своими заклятыми врагами. И вот благодаря им он оказался беспомощным свидетелем крушения своих мелкобуржуазных националистических идеалов. Такое унижение можно было смыть, лишь уничтожив тех, кто был, по его мнению, в нем виноват. Победоносные союзники, принудившие Германию подписать Версальский договор, тоже вызывали у него ненависть и жажду мести, но в гораздо меньшей степени, чем революционеры и в особенности евреи.

В своей жизни Гитлер как бы поднимался по ступенькам неудач: нерадивый учащийся, исключенный из средней школы, провалившийся на экзаменах абитуриент, изгой, отлученный от своего класса, неудавшийся художник, — каждое поражение все глубже ранило его нарциссизм, все больше его унижало. И с каждой неудачей он все дальше уходил в мир фантазии. В нем нарастала ненависть, крепло желание мстить, развивалась некрофилия, уходившая корнями, по-видимому, еще в детские злокачественные инцестуальные наклонности. Война как будто положила конец полосе его неудач, но она закончилась новыми унизительными событиями: поражением немецкой армии и победой революции. Однако на сей раз Гитлер имел возможность превратить свое поражение и унижение в поражение и унижение нации. Это позволяло забыть о личных неудачах. Не он пал и был втоптан в грязь, но — Германия. Месть за Германию была бы личной местью. Спасение Германии было бы личным спасением. Смывая позор Германии, он смывал свой собственный позор. Теперь он знал свою цель: стать великим демагогом. Не художником, нет. Он нашел иную область, где у него был подлинный дар и где он мог по-настоящему рассчитывать на успех.

Мы слишком мало знаем об этом первом периоде жизни Гитлера, чтобы с уверенностью говорить о наличии в его поведении ярко выраженных некрофильских тенденций. Пока нам удалось выявить лишь характерологический фон, благоприятствующий возникновению этих тенденций: его злокачественные инцестуальные наклонности, нарциссизм, холодность, отсутствие интереса к предметам и к людям, привычка потакать своим желаниям, недостаток реализма, и как результат — неудачи и унижения. Но о жизни Гитлера начиная с 1918 г. известно уже очень многое. Вглядываясь в обширные относящиеся к этому периоду биографические материалы, мы все более отчетливо распознаем проявления его некрофилии.

Методологическое отступление

Разве некрофилия Гитлера нуждается в доказательствах — спросят, возможно, некоторые читатели, — ведь он без сомнения был разрушительной фигурой?

Конечно, излишне доказывать, что деятельность Гитлера была в высшей степени разрушительной. Однако разрушительные действия не всегда являются проявлением разрушительного, некрофильского характера. Был ли некрофилом Наполеон, который без тени сомнения жертвовал жизнью солдат для удовлетворения своего тщеславия? Или множество других политиков и полководцев, по воле которых на протяжений всей истории происходили грандиозные разрушения, — можно ли всех их назвать некрофилами? Несомненно, всякий, кто санкционирует разрушение, демонстрирует этим, что сердце его ожесточилось. Тем не менее есть мотивы и обстоятельства, заставляющие генералов и политических деятелей, которых никак не назовешь некрофилами, отдавать приказы, чреватые сильнейшими разрушениями. В данном исследовании нас интересует в первую очередь не поведение, но характер. Иначе говоря, вопрос не в том, было ли разрушительным поведение Гитлера, а в том, был ли он изначально движим страстью к разрушению, являвшейся чертой его характера. А это уже надо доказывать. Психологическое исследование, в особенности если предметом его является такая личность, как Адольф Гитлер, должно быть как можно более объективным. Даже если бы Гитлер умер в 1933 г., не совершив еще множества известных действий, повлекших огромные разрушения, его, по всей видимости, уже можно было диагносцировать как некрофила, — на основе детального изучения его личности и характера. Крещендо его деструктивных действий, начиная с нападения на Польшу и вплоть до приказа о разрушении большей части Германии и истреблении ее населения, — все это послужило бы тогда лишь подтверждением характерологического диагноза, поставленного до этих событий. С другой стороны, даже если бы мы ничего не знали о его жизни до 1933 г., многие детали его последующего поведения наталкивали бы нас на мысль о тяжелой форме некрофилии, бывшей действительной причиной его разрушительных действий. С точки зрения бихевиоризма, различение самих действий и их мотивации является, конечно, бессмысленным. Однако, если мы хотим понять динамику личности в целом и в особенности той ее области, которая относится к бессознательному, такое различение становится крайне существенным. Тем более важно использование психоаналитических методов, когда мы имеем дело с личностью Гитлера, ибо он подавлял свои некрофильские побуждения, причем многими способами.

Страсть к разрушению[61]

Главными объектами разрушения были для Гитлера города и люди. Великий строитель, с энтузиазмом обсуждавший проекты новой Вены, Линца, Мюнхена и Берлина, был тем же самым человеком, который хотел разрушить Париж, сровнять с землей Ленинград, а в конце концов уничтожить и всю Германию. Эти его намерения засвидетельствованы многими людьми. Как вспоминает Шпеер, будучи на вершине успеха, посетив только что завоеванный Париж, Гитлер сказал ему: «Париж прекрасен, не так ли?.. В прошлом я часто думал, не придется ли нам разрушить Париж. Но когда мы закончим с Берлином, Париж будет бледной тенью. Так зачем нам его разрушать?» (А. Шпеер, 1970). В конце, конечно, Гитлер отдал приказ о разрушении Парижа, приказ, который не выполнил немецкий военный комендант города.

Крайним выражением мании разрушения зданий и городов стал приказ, изданный Гитлером в сентябре 1944 г., провозглашавший «тактику выжженной земли». В нем говорилось, что прежде, чем враг оккупирует Германию, «все, абсолютно все, что связано с поддержанием жизни, должно быть уничтожено: списки на получение продовольственных карточек, книги регистрации браков и места жительства, записи банковских счетов. Кроме этого, надо было ликвидировать запасы продовольствия, сжечь фермы, зарезать скот. Нельзя было оставлять даже произведения искусства, уцелевшие в результате бомбардировок. Памятники, дворцы, усадьбы, церкви, оперные и драматические театры — все это надлежало сровнять с землей» (А. Шпеер, 1970). Это означало, что не будет ни питьевой воды, ни электричества, ни санитарного оборудования, а следовательно, начнутся эпидемии, приносящие смерть миллионам тех, кто не сможет убежать. Шпеер, который был отнюдь не некрофилом, а, напротив, самым что ни на есть биофилом и созидателем, внезапно понял, ознакомившись с этим приказом, какая пропасть разделяет его и Гитлера. Заручившись поддержкой нескольких генералов и партийных чиновников, которым страсть Гитлера к разрушению была столь же чужда, Шпеер, рискуя жизнью, предпринял отчаянные попытки саботировать эти распоряжения. Благодаря усилиям этих людей, а также счастливому стечению некоторых обстоятельств, «тактика выжженной земли» не применялась в последние дни войны в Германии.

Страсть Гитлера к разрушению зданий и городов заслуживает самого пристального внимания, в особенности если ее сопоставить с другой его страстью — к строительству. В этой связи напрашивается даже рискованное утверждение, что его планы реконструкции городов были искуплением за их разрушение. Однако, я думаю, было бы неверно полагать, что его интерес к архитектуре являлся только компенсацией страсти к разрушению. Интерес этот был, по-видимому, неподдельным, и, как мы дальше увидим, это было единственное — кроме власти, побед и разрушения, — что по-настоящему интересовало его в жизни.

Страсть к разрушению прослеживается и в планах Гитлера, относившихся к Польше. После того как эта страна будет повержена, ее жителей предполагалось подвергнуть своеобразной культурной кастрации: образование свести к изучению дорожных знаков и начал немецкого языка, из географии сообщать в основном тот факт, что Берлин является столицей Германии, а арифметику вообще исключить. Медицинское обслуживание тоже было сочтено излишним. Условия жизни планировалось свести к минимальному уровню, необходимому для выживания. Все, на что годились поляки, — это быть дешевой рабочей силой и послушными рабами (X. Пикер, 1965).

Среди человеческих объектов первыми были предназначены для уничтожения умственно отсталые. Еще в «Mein Kampf» Гитлер писал: «Дефективным надо запретить производить на свет такое же дефективное потомство… Если это потребуется, неизлечимо больных следует изолировать без жалости — варварская мера для тех несчастных, которых она затрагивает, но — благо для окружающих и потомства» (А. Гитлер, 1943). Воплощая эту идею, Гитлер внес небольшую поправку: умственно отсталых стали не изолировать, а убивать. К числу ранних проявлений деструктивных наклонностей Гитлера относится и вероломное убийство Эрнста Рема (за несколько дней до смерти Рема видели дружелюбно беседующим с Гитлером) и других руководителей штурмовых отрядов, продиктованное соображениями политической тактики (фашистам надо было успокоить промышленников и генералитет, избавившись от деятелей «антикапиталистического» крыла движения).

Еще одним выражением разрушительных фантазий Гитлера является его замечание о мерах, которые бы он принял, случись в стране мятеж вроде того, свидетелем которого он был в 1918 г. Он бы немедленно уничтожил всех лидеров оппозиционных политических движений, в том числе католических, и всех узников концентрационных лагерей. По его собственным подсчетам, это должно было составить несколько сотен тысяч человек (X. Пикер, 1965).

Главными кандидатами на физическое уничтожение были евреи, поляки и русские. Остановимся здесь хотя бы на проблеме истребления евреев. Не будем излагать все связанные с этим факты: они слишком известны. Но следует, пожалуй, отметить, что систематическое уничтожение евреев началось лишь во время второй мировой войны. Нет свидетельств, что Гитлер до этого задумывался об уничтожении евреев как нации, хотя он мог держать свои планы в секрете. До начала войны политика нацистов была направлена на поддержку еврейской эмиграции из Германии, и правительство даже принимало специальные меры, облегчающие евреям выезд из страны. Но вот 30 января 1939 г. Гитлер вполне откровенно заявил министру иностранных дел Чехословакии Хвалковскому: «Мы собираемся уничтожить евреев. Они не смогут избежать наказания за то, что они сделали 9 ноября 1918 г. День расплаты настал» (Краушник и др., 1968). В тот же день, выступая в рейхстаге, он сказал по сути то же самое, но в более завуалированной форме: «Если международным банкирам-евреям, находящимся в Европе или за ее пределами, удастся вовлечь народы в новую войну, ее результатом будет не всемирный большевизм и, следовательно, победа иудаизма; это будет конец евреев в Европе»[62].

Слова, сказанные Хвалковскому, особенно интересны с психологической точки зрения. Гитлер здесь явно проговаривается: он приводит не рациональное объяснение (например, что евреи представляют опасность для Германии), а раскрывает один из своих реальных мотивов — месть за «преступление», то есть за революцию, совершенную небольшим количеством евреев за двадцать лет до этого. Садистский характер его ненависти к евреям сквозит в словах, сказанных в кругу ближайших товарищей по партии после партийного съезда: «Гоните их со всякой работы, сгоняйте их в гетто, посадите их за решетку, где они смогут подохнуть, как того заслуживают, и чтобы весь немецкий народ смотрел на них, как смотрят на диких зверей» (Краушник и др., 1968).

Гитлеру казалось, что евреи отравляют арийскую кровь и арийскую душу. Чтобы понять, как это чувство связано со всем его некрофильским комплексом, обратимся к другой, казалось бы, совершенно не связанной с этим заботе Гитлера, — к сифилису. Как он утверждает в «Mein Kampf», сифилис является одним из «важнейших, насущных для нации вопросов». Он пишет: «Наряду с политическим, этическим и моральным заражением, которому люди подвергаются уже много лет, существуют не менее ужасные бедствия, подрывающие здоровье нации. Сифилис, особенно в больших городах, распространяется все шире и шире, в то время как туберкулез снимает свою жатву смерти уже по всей стране» (А. Гитлер, 1943).

В действительности это было не так. Ни туберкулез, ни сифилис не представляли угрозы таких масштабов, которые пытается приписать им Гитлер. Но это типичная фантазия некрофила: боязнь грязи, отравы и тех опасностей, которые они в себе несут. Перед нами — выражение некрофильской установки, заставляющей рассматривать окружающий мир как нечистое и опасное место. Скорее всего, ненависть Гитлера к евреям имела ту же природу. Инородцы ядовиты и заразны, как сифилис. Следовательно, их надо искоренять. Дальнейшее развитие этого представления ведет к идее, что они отравляют не только кровь, но и душу.

Чем более сомнительной становилась победа, тем большую силу набирал Гитлер-разрушитель. Каждый шаг на пути к поражению сопровождался все новыми и новыми кровавыми жертвами. В конце концов, настало время истреблять самих немцев. Уже 27 января 1942 г., то есть более чем за год до Сталинграда, Гитлер сказал: «Если немецкий народ не готов сражаться для своего выживания (Selbstbehauptung), что ж, тогда он должен исчезнуть (dann soli es verschwinden)» (X. Пикер, 1965). Когда поражение стало неизбежным, он отдал приказ, приводивший в исполнение эту угрозу, — приказ о разрушении Германии: ее земли, зданий, заводов и фабрик, произведений искусства. А когда русские были уже на подступах к бункеру Гитлера, настал момент разрушительного grand finale. С ним вместе должна была умереть его собака. Его подруга, Ева Браун, которая пришла в укрытие, нарушив его приказ, чтобы разделить с ним смерть, тоже должна была умереть. Тронутый таким выражением преданности со стороны фрейлейн Браун, Гитлер вознаградил ее, вступив с ней здесь же в законный брак. Готовность умереть за него была, пожалуй, единственным действием, которым женщина могла доказать ему свою любовь. Геббельс тоже остался верен человеку, которому он продал душу. Он приказал своей жене и шестерым малолетним детям принять смерть вместе с ним. Как всякая нормальная мать, жена Геббельса никогда бы не убила своих детей, тем более — под действием дешевых пропагандистских аргументов, с помощью которых Геббельс пытался ее убедить. Но у нее не было выбора. Когда ее в последний раз пришел навестить Шпеер, Геббельс ни на минуту не оставил их вдвоем. Она только смогла сказать, что счастлива, поскольку там с ними нет ее старшего сына (от предыдущего брака)[63]. Поражение и смерть Гитлера должны были сопровождаться смертью всех, кто его окружал, смертью всех немцев, а если бы это было в его власти, то и разрушением всего мира. Фоном для его гибели могло быть только всеобщее разрушение.

Но вернемся к вопросу, можно ли оправдать действия Гитлера традиционно понимаемыми «государственными интересами», то есть отличался ли он как человек от множества других государственных мужей и военачальников, которые объявляли войны и этим посылали на смерть миллионы людей. В некоторых отношениях Гитлер был совершенно таким же, как и руководители многих других государств, и было бы ханжеством считать его военную политику чем-то из ряда вон выходящим в сравнении с тем, что, как свидетельствует история, делают другие лидеры других сильных держав. Но в случае Гитлера поражает несоответствие между теми разрушениями, которые производились по его прямому приказу, и оправдывавшими их реалистическими целями. Многие его действия, начиная с уничтожения миллионов и миллионов евреев, русских и поляков, и кончая распоряжениями, обрекавшими на уничтожение немцев, нельзя объяснить стратегической целесообразностью. Это, без сомнения, результаты страсти к разрушению, снедавшей некрофила. Этот факт часто затемняется тем, что при обсуждении действий Гитлера речь идет главным образом об истреблении евреев. Но евреи были не единственным объектом, на который он направлял свою страсть к разрушению. Гитлер, несомненно, ненавидел евреев, но мы бы не погрешили против истины, сказав, что одновременно он ненавидел и немцев. Он ненавидел человечество, ненавидел саму жизнь. Чтобы это стало яснее, попробуем взглянуть на другие проявления его некрофилии.

Давайте прежде всего посмотрим на некоторые спонтанные проявления некрофильской ориентации Гитлера. Вот Шпеер рассказывает о его реакции на финальные кадры кинохроники, посвященной бомбардировкам Варшавы: «Клубы дыма застилали небо. Пикирующие бомбардировщики, наклонившись, устремлялись к цели. Мы могли видеть полет сброшенных бомб, самолеты, выходящие из пике, облака дыма от взрывов, расширявшиеся до гигантских размеров. Эффект усиливало то, что фильм крутили в замедленном темпе. Гитлер был захвачен этим зрелищем. В конце ленты были смонтированы кадры, где самолет пикировал на фоне карты, изображавшей очертания Британских островов. Затем следовал сноп пламени, и острова, взлетая на воздух, разрывались на кусочки. Восторг Гитлера был безграничен. «Вот что с ними будет! — кричал он в необыкновенном воодушевлении. — Вот как мы их уничтожим!» (А. Шпеер, 1970).

Ханфштенгль рассказывает о разговоре, состоявшемся в середине 20-х гг., в котором он пытался убедить Гитлера посетить Англию. Перечисляя достопримечательности, он упомянул Генриха VIII. Гитлер оживился: «Шесть жен — хм, шесть жен — неплохо, и двух из них от отправил на эшафот. Нам действительно стоит поехать в Англию, чтобы пойти в Тауэр и посмотреть на место, где их казнили. Это стоит посмотреть» (Э. Ханфштенгль, 1970). И действительно, это место казни интересовало его больше, чем вся остальная Англия.

Весьма характерной была его реакция в 1923 г. на фильм «Fredericus Rex». По сюжету фильма, отец Фредерика хочет казнить своего сына и его друга за попытку бежать из страны. Еще в кинотеатре и потом, по пути домой, Гитлер повторял: «Его (сына) тоже надо убить — великолепно. Это значит: долой голову с каждого, кто погрешит против государства, даже если это твой собственный сын!» Затем он развил эту тему, сказав, что такой метод надо применить и к французам (которые в это время оккупировали Рурскую область), и заключил: «Подумаешь — сжечь десяток наших городов на Рейне и Руре и потерять несколько десятков тысяч человек!» (Э. Ханфштенгль, 1970).

Не менее характерными были шутки, которые Гитлер любил повторять. Он придерживался вегетарианской диеты, но гостям подавали обычную еду. «Если на столе появлялся мясной бульон, — вспоминает Шпеер, — я мог быть уверен, что он заведет речь о «трупном чае»; по поводу раков он всегда рассказывал историю об умершей старушке, тело которой родственники бросили в речку в качестве приманки для этих животных; увидев угря, он объяснял, что они лучше всего ловятся на дохлых кошек» (А. Шпеер, 1970).

На лице у Гитлера постоянно сквозила брезгливая гримаса, словно он принюхивался к неприятному запаху. Она хорошо различима на многих его фотографиях. Смех его был неестественным. На фотографиях видна принужденная, самодовольная ухмылка. Особенно ярко запечатлелась она в кадрах кинохроники, снятых, когда он был на гребне удачи, сразу после капитуляции Франции, в железнодорожном вагоне в Компьене. Выйдя из вагона, он пляшет некий «танец», похлопывая себя руками по ляжкам и по животу, a _f затем гнусно улыбается, будто только что проглотил Францию[64].

Еще одной чертой, выдающей в нем некрофила, является скука. Ярким проявлением этой характерной формы безжизненности были его застольные беседы. В Оберзальцберге Гитлер и окружавшие его люди, пообедав, шли в павильон, где им подавали чай, кофе, пирожные и другие лакомства. «Здесь, за чашкой кофе, Гитлер пускался в длиннейшие монологи. То, о чем он говорил, было в основном известно собравшимся, поэтому все слушали вполуха, хотя изображали внимание. Иногда Гитлер сам засыпал посреди своих разглагольствований. Тогда компания продолжала беседовать шепотом в надежде, что он проснется к ужину» (А. Шпеер, 1970). Потом все шли обратно в дом, и два часа спустя подавали ужин. После ужина показывали два кинофильма. Затем какое-то время все обменивались впечатлениями от фильмов, обычно довольно банальными. «Примерно с часу ночи некоторые уже не могли сдерживать зевоты, хотя делали над собой усилие, чтобы казаться бодрыми. Но все продолжали общаться. В унылой беседе проходил еще час или больше, оставляя ощущение пустоты. Наконец Ева Браун, обменявшись с Гитлером несколькими словами, получала разрешение уйти к себе наверх[65]. Через четверть часа, пожелав собравшимся доброй ночи, удалялся и Гитлер. Теперь оставшиеся могли расслабиться, и нередко за этими часами общего оцепенения следовала веселая вечеринка с шампанским и коньяком (А. Шпеер, 1970)[66].

Во всех этих чертах отчетливо проявлялась страсть Гитлера к разрушению. Однако ни миллионы немцев, ни политики всего мира не смогли этого увидеть. Наоборот, они считали его патриотом, движимым любовью к своей родине, спасителем, который избавит страну от унижений Версальского договора и от экономической катастрофы, великим зодчим новой, процветающей Германии. Как же могло случиться, что немцы и другие народы мира не распознали под маской созидателя этого величайшего из разрушителей?

На это было много причин. Гитлер был законченным лжецом и прекрасным актером. Он заявлял о своих миролюбивых намерениях и после каждой победы утверждал, что в конечном счете все делает во имя мира. Он умел убеждать, — не только словами, но и интонацией, ибо в совершенстве владел своим голосом. Но таким образом он лишь вводил в заблуждение своих будущих врагов. Как-то, беседуя с генералами, он заявил: «У человека есть чувство прекрасного. Каким богатым становится мир для того, кто умеет использовать это чувство… Красота должна властвовать над людьми… Когда закончится война, я хочу посвятить пять или десять лет размышлениям и литературной работе. Войны приходят и уходят. Остаются только ценности культуры…». Он заявлял о своем желании положить начало новой эре терпимости и одновременно обвинял евреев в том, что с помощью христианства они посеяли нетерпимость (X. Пикер, 1965).

Подавление деструктивных тенденций

Рассуждая таким образом, Гитлер, пожалуй, на сознательном уровне и не лгал. Он просто входил в свои прежние роли «художника» и «писателя», ибо так никогда и не признал своей несостоятельности в этих областях. Однако такого рода высказывания имели еще одну, более важную функцию, имевшую прямое отношение к «стержневым» свойствам его характера. Функция эта заключалась в подавлении сознания собственной деструктивности.

Прежде всего, он шел путем рационализации. Всякое разрушение, которое производилось по его приказу, имело рациональное объяснение: все это делалось во имя спасения, процветания и триумфа немецкого народа и с целью защиты от врагов — евреев, русских, а затем англичан и американцев. Он просто повиновался биологическому закону выживания. («Если я и верю в какую-нибудь божественную необходимость, то это необходимость сохранения видов» (X. Пикер, 1965). Иначе говоря, отдавая разрушительные приказы, Гитлер был убежден, что намерения его благородны и что он просто исполняет свой «долг». Но он упорно вытеснял из своего сознания собственное стремление к разрушению, избегая таким образом необходимости глядеть в лицо подлинным мотивам своих действий.

Еще более эффективным способом подавления является развитие реактивных образований. Явление это хорошо известно в клинической практике: человек как бы отрицает какие-то свои качества, развивая в себе качества прямо противоположные. Примером реактивного образования было вегетарианство Гитлера. Конечно, не всякое вегетарианство выступает в такой роли. Но в случае Гитлера это, по-видимому, было именно так, ибо он перестал есть мясо после самоубийства своей племянницы Гели Раубаль, которая была его любовницей. Как показывает все его поведение в этот период, событие это вызвало у него острое чувство вины. Даже если отбросить как бездоказательное предположение, что это он сам убил ее, приревновав к одному еврейскому художнику, — такая гипотеза встречается в литературе, — все равно есть основания винить его в этой смерти. Он держал ее взаперти, был необычайно ревнив и в то же время с увлечением ухаживал за Евой Браун. После смерти Гели он впал в депрессию и устроил своеобразный поминальный культ: ее комната оставалась нетронутой, пока он жил в Мюнхене, и он посещал ее каждое Рождество. Отказ от мясной пищи был несомненно искуплением вины и доказательством его неспособности к убийству. Возможно, тем же объясняется и его нелюбовь к охоте.

Отчетливые проявления этого реактивного образования можно обнаружить в следующих фактах, которые мы почерпнули в книге В. Мазера (1971). Гитлер не участвовал ни в каких столкновениях с политическими противниками до того, как он захватил власть. Он тронул политического противника только однажды. Он никогда не присутствовал при убийствах или казнях. (Рем знал, о чем говорит, когда он перед смертью просил, чтобы его застрелил сам фюрер.) После того, как некоторые его товарищи погибли при попытке осуществить переворот в Мюнхене (9 ноября 1923 г.), он всерьез помышлял о самоубийстве и у него стала дергаться левая рука — симптом, вновь появившийся после поражения под Сталинградом. Генералам не удалось убедить его совершить поездку на фронт. «Многие военные, и не только военные, были твердо уверены, что он избегал этой поездки, потому что не мог выносить вида мертвых и раненых солдат»[67] (В. Мазер, 1971). И дело было не в отсутствии физической смелости, которую он продемонстрировал еще в Первую Мировую войну, и не в жалости к немецким солдатам — к ним он испытывал не больше теплых чувств, чем к кому-либо другому (В. Мазер, 1971)[68]. Я считаю, что эта фобия — страх увидеть мертвые тела — была защитной реакцией: на самом деле он боялся осознать собственную страсть к разрушению. Пока он отдавал и подписывал приказы — он просто говорил и писал. То есть «он» не проливал кровь, ибо избегал видеть настоящие трупы и всячески предохранял себя от эмоционального сознавания собственной деструктивности. Эта защитная реакция основывается, в сущности, на том же механизме, что и его несколько навязчивое стремление к чистоте, о котором говорит Шпеер[69]. Такой симптом, в мягкой форме, в какой он был отмечен у Гитлера, равно как и в тяжелой форме постоянного навязчивого мытья, как правило, свидетельствует о желании человека смыть с себя грязь или кровь, символически покрывающую его руки (или все тело). При этом сама грязь или кровь не даны сознанию: человек просто испытывает необходимость все время быть «чистым». Нежелание видеть трупы похоже на эту навязчивость: то и другое суть формы отрицания деструктивности.

В конце жизни, предчувствуя наступление своего последнего поражения, Гитлер уже более не мог продолжать подавлять страсть к разрушению. Это видно по тому, как он реагировал в 1944 г. на зрелище мертвых тел руководителей неудавшегося заговора генералов. Человек, который еще недавно не мог выносить вида трупов, теперь распорядился, чтобы ему показали фильм о пытках и казнях генералов, где были засняты их тела в тюремной одежде, висящие на крюках с мясокомбината. Фотографию этой сцены он поставил на свой письменный стол[70]. Его угроза в случае поражения разрушить Германию начинала действовать. И это была совсем не его заслуга, что Германию удалось сохранить.