Ермак. Война. Книга седьмая

— Дзяньдзюня провинции Цзилинь Чан Шуня. Кстати, её видеть никто не должен, так что футляр надо скрыть. Константин Константинович, — я повернулся к ротмистру, — у Вас есть пакет подходящего размера и сургуч?

Пока ротмистр упаковывал футляр, потом плавил сургуч и ставил свою печать, в кабинете стояла тишина.

— Тимофей Васильевич, может быть, расскажите, что с вами произошло? — нарушил её генерал.

Пришлось поведать в сжатом виде о своих приключениях.

— Получается, что агент Маклер вас предал, господин полковник. Он жив? — возмущённым голосом спросил ротмистр. — Если жив, то его надо отдать под суд!

— Не судите и не судимы будете, кажется, так сказал Иисус Христос фарисеям. Коллежский секретарь Артемьев Пётр Владимирович жив, но здоров относительно. А своё предательство, Константин Константинович, он совершил после того, когда ему в течение суток сре́зали на спине, плечах, груди небольшими лоскутами около двадцати процентов кожи, а потом начали медленно отрезать по фалангам пальцы на руках. Одну отрежут, прижгут, приведут в сознание, зададут вопрос, если он молчал, то отрезали следующую фалангу. Пётр Владимирович сломался на четвертом пальце. Вот такие дела, господа! — я замолчал, вспоминая мою встречу с агентом.

Бледное, осунувшееся лицо, искусанные, покрытые коростой губы, горящие лихорадкой глаза Маклера и его прерывистый шёпот: «Я им всё рассказал, Тимофей Васильевич! Я не смог больше терпеть эту боль… Я предатель…».

Оказалось, что люди Чжан Цзучана, когда освобождали меня, в соседнем доме, где я видел трупы, обнаружили Артемьева и вывезли его на повозке, которая предназначалась для меня. Поэтому нам и пришлось уходить пешком по второму варианту. Этим поступком Чжан меня вогнал в очень большой долг, который вырос неизмеримо после того, как он передал мне кое-какие списки и поделился информацией.

Вырвавшись из воспоминаний, я посмотрел на генерала и ротмистра, которые потрясённые моими словами молча смотрели на меня.

— И где он? — нарушил молчание Воронец.

— В одном из домов Миллионки. Ему там оказали помощь, но мне нужен пенициллин Бутягина для Петра Владимировича. Он есть в местном госпитале? — ответил я.

— Есть, Тимофей Васильевич, — вмешался Радиевский. — Так, Вы, поэтому хотите остаться переодетым китайцем и не афишировать, что нашлись?

Сдал меня ротмистр, сдал по полной. Комендант крепости вскинулся, как боевой конь при звуке полковой трубы.

— Что значит остаться переодетым китайцем?! Тимофей Васильевич, Вы даже не понимаете, сколько седых волос в моих остатках шевелюры и бороде добавилось после вашей пропажи. И вы собираетесь вновь встрять в какую-то авантюру, — генерал начал кипеть, а его бас, казалось, начал сотрясать стёкла в окнах. — Я этого не допущу, даже если придётся выйти напрямую на Государя. Вывезем вашего Артемьева в госпиталь, окажем всю необходимую помощь. Подключим для этого полицмейстера города и его китайских полицейских. Они справятся! А вас я больше никуда не отпущу! Мне же голову снимут, если с вами что-то случится! Вы же, буквально, только что из лап смерти вырвались!

Я смотрел на бушующего генерала и думал о том, что я, действительно, заигрался. Видимо, выбравшись из столицы и почувствовав воздух свободы, решил порезвиться без контроля сверху. А о том, какой я и мои выпускники разведчики очень точно сказал покойный капитан японского Генерального штаба Наито Тоширо: «В Японии опыт тайной добычи информации и противодействия этому имеет многовековую историю, и не гайдзинам мериться с нами силами на этом поприще».

Не всё в книгах и фильмах было правдой. А я оказалось, как был обычным командиром группы спецназа*, так им и остался.

* Штатная структура группы спецназа включает в себя командира группы (капитан) и три отделения.

— Вы правы, Ваше высокопревосходительство, — воспользовавшись паузой в словоизлиянии коменданта крепости, сказал я. — Но есть пара проблем.

— Какие? — несколько огорошенный моим согласием спросил Воронец.

— Первая, кроме меня никто не знает, где находится Артемьев. Вторая… Что Вы можете сказать о полковнике Андрееве и его помощнике коллежском асессоре Шкуркине?

— Что я могу сказать? Подполковник в отставке Андреев Владимир Иванович старый служака. Не смотря на малое количество подчинённых, как может, пытается организовать порядок в крепости. Претензий к нему нет, — генерал сделал паузу, как бы собираясь с мыслями. — Его помощник Шкуркин Павел Васильевич очень ответственный господин. Бывший офицер, был приставом Ольгинского участка, награждён за эту службу орденом Станислава третьей степени. С началом военных действий в Китае был вновь зачислен на военную службу. Участвовал в боях за Пекин, потом был перечислен в запас. В этом году окончил Восточный институт, после чего был назначен на должность помощника полицмейстера Владивостока. Недавно в перестрелке с хунхузами в бухте Холовей на острове Попова получил ранение в руку. Разогнал коррумпированную китайскую полицию. Создал свою. А что-то случилось?

Пришлось рассказать генерал-майору полученную от Цзучана информацию, которая показала его личную заинтересованность в моём освобождении и оказания помощи. В общем, как всегда всё свелось к деньгам.

Ставленник хунхузов Чжан Цзучан, будучи старшим в китайской полиции занимался поддержанием порядка среди азиатской диаспоры, соответственно, «крышывал» не только официальную торговлю, но и часть криминального бизнеса Владивостока, опираясь на большую группировку хунхузов, которая, не смотря на постоянную ротацию, присутствовала в городе. Разбойникам надо было где-то сбывать добытый грабежами и разбоем товар по хорошим ценам. Да и откупные составляли неплохую сумму ежемесячно.

Три месяца назад по инициативе помощника владивостокского полицмейстера Шкуркина практика назначения китайских полицейских десятниками в помощь местной полиции была изменена. Теперь они не выбирались купцами, а назначались по своему усмотрению Шкуркиным, который теперь фактически осуществлял контроль за жизнью китайского и корейского населения города, оттерев Чжан Цзучан. Во главе китайской полиции им был поставлен китайский подданный Сун Жи Хио, владелец торговой фирмы «Сан Ши Юн».

Опираясь на силы Владивостокского городского полицейского управления, Павел Васильевич быстро обложил китайских купцов, содержателей банковок, опиекурилен и тайных домов терпимости поборами намного выше, чем те до этого платили Чжан Цзучану и другим представителям хунхузов.

Ранение, которое недавно получил Шкуркин, произошло во время разборок с одной из банд, крышевавшей, говоря языком девяностых в моём прошлом-будущем, один из кварталов Миллионки. Те отказались платить Павлу Васильевичу и покинули бренный мир.

И сегодня вечером коллежский асессор Шкуркин должен был получить ежемесячный платёж от своих крышуемых в размере четырёх-пяти тысяч рублей.

Много это или мало? Согласно, новых штатов полиции Владивостока, утверждённых в январе этого года, полицмейстер получал три тысячи рублей в год и дополнительно шестьсот рублей на разъезды. Его два помощника получали по две тысячи рублей. Нижние чины, чья численность достигла девяносто девяти человек по триста шестьдесят рублей. Девять толмачей с китайского, японского и корейского языков по двести рублей.

— Боже мой, Павел Васильевич… Как он мог?! А Владимир Иванович тоже в этом участвует?! — задал вопрос потрясённый генерал Воронец.

— По поводу полковника Андреева у меня информации нет. Но как понимаете, коллежский асессор Шкуркин действует не один. Поэтому доверия к владивостокской полиции у меня нет. А Павла Васильевича желательно взять с поличным. Но не это главное, господа, — я задумался над тем, как довести до присутствующих остальную информацию, которая была, мягко говоря, плохой.

— Давайте, Тимофей Васильевич, добивайте, — мрачно пробасил генерал. — Вы здесь третий день, а у меня уже голова кругом идёт!

— По имеющейся в Аналитическом центре информации в Японии внешней разведкой против России занимаются три ведомства: первое отделение Генерального штаба, третий отдел Морского Генерального штаба и политическая разведка при Министерстве иностранных дел. Представители всех этих служб присутствуют во Владивостоке и работают в полном взаимодействии. Думаю, не надо что-то говорить, чтобы определить на какую из трёх структур работает Каваками Тосицунэ — японский коммерческий агента во Владивостоке, также как и его секретари Судзуки Еносукэ, Сасаки Сэйго, Исида Торамацу, Иванага Какудзю и Сато Кэсадзо. Ещё два года назад, Константин Константинович, в ваше ведомство было направлено указание, отслеживать их деятельность. Какие-нибудь успехи есть? — поинтересовался я у ротмистра.

— Нет, господин полковник. Вы же знаете, какой штат в жандармской команде. Мы даже официальный надзор за постоянно проживающими в крепости и её районе осуществить толком не можем. А о негласной и агентурной работе с моими унтер-офицерами говорить, и смысла нет. Они ей просто не обучены, — виновато ответил тот.

— Ваше превосходительство, — выслушав Радиевского, продолжил я, обратившись к генералу, — как Вы понимаете, моя авантюра с переодеваниями была вызвана необходимостью незаметно встретиться с агентами. Хотя и с приключениями информация была получена. Предположительно, резидентом от первого отделения Генерального штаба во Владивостоке был Фуццо Хаттори, который организовал в городе школу японской борьбы, и сеть публичных домов с гейшами, причём не только во Владивостоке, но и в Порт-Артуре, Харбине, Хабаровске и даже в Чите.

— Не может быть, — не сдержавшись от удивления, воскликнул ротмистр.

— А почему был? — задал конкретный вопрос генерал.

— Неделю назад он отбыл в Японию. И, вернее всего, сюда больше не вернётся. На смену ему прибыл студент-стажер Токийской коммерческой школы с документами на имя Исидзака Дутомо.

— А вашим агентам можно доверять, Тимофей Васильевич? — тихо пробасил Дмитрий Николаевич.

— По поводу Исидзака Дутомо, думаю можно. Господин Артемьев по описанию опознал в нём одного из своих мучителей. Вторым был владелец фотоателье «Японская фотография» на Китайской улице Наито Тоширо, по совместительству капитан японского Генерального штаба. Так он представился. К сожалению, покойный Наито, как и специалист по пыткам.

Генерал и ротмистр вновь уставились на меня удивлённо-изумлёнными взглядами. Когда я кратко рассказал о своих приключениях, фамилий я не называл.

— Поэтому первоочередной задачей считаю арест Исидзака Дутомо, против которого есть показания Артемьева. И то, что они с ним сотворили, думаю, даст однозначное решение присяжных и суда, а также обыск в фотоателье. Возможно, ещё не поздно, успеем и найдём там улики. Массажиста также надо брать. А вот по остальным пока проблема. Доказательств нет никаких.

— И много остальных? — поинтересовался Воронец.

Я достал из сумки несколько листов бумаги, на которых с классификацией по группам разнёс информацию, полученную от Чжан Цзучана, и протянул их коменданту крепости.

Пока Дмитрий Николаевич знакомился с полученными сведениями о японской разведке в крепости, я вспомнил наш разговор с китайским «авторитетом». Он рассказал мне, почему решился на такие действия.

Просьба названного брата, конечно, играла большую роль. Но в большей степени на выбор повлияло то, что у него в «Могиле двадцати тысяч сохранивших верность» остались родители, братья и сёстры.

Когда в Люйшуне или теперь в Порт-Артуре началась резня, Цзучан будучи тринадцатилетним подростком смог спрятаться от японских солдат, которые ворвались в их дом. Потом было несколько дней ужаса, когда он пытался выбраться из города. Случайно встретился с двадцатилетним Чжан Цзолинем, который будучи сиротой в неудачное время нашёл работу в порту и также прятался. Дальше выбирались из города вместе. Оба были ранены, но смогли скрыться.

Цзолинь, пристроив своего названного брата в семью каких-то своих очень дальних родственников в Мукдене, в которой вырос сам, вступил в один из отрядов китайских солдат, покинувших Люйшунь и начавших партизанскую борьбу против японцев. По окончании войны патриотический порыв быстро угас, и вчерашние партизаны стали обычной бандой, которую Чжан Цзолинь вскоре возглавил. В общем, определённый счёт к японцам у названных братьев имелся. Но вопрос, как у Цзолиня оказался пароль от Тифонтая оставался открытым.

Между тем, генерал, знакомившийся со списком предполагаемых японских шпионов, мрачнел на глазах.

— Неужели это правда, Тимофей Васильевич?! — наконец произнёс Воронец.

— Не знаю, Ваше превосходительство, но очень похоже. Будем проверять. Точнее, Вы будете проверять, — ответил я.

— Господи, здесь даже служанка моей жены есть. Но я думал, что она китаянка.

— Ваше превосходительство, а сколько Вы ей платите?

— Десять рублей в месяц на полном коште, плюс одежда за наш счёт, — озадачено ответил генерал.

— Как мне сказали, такие агенты, как ваша служанка получают двести иен в месяц.

— Боже мой, мне на всю агентурную работу в месяц выделяется триста рублей. А здесь служанка получает больше меня в месяц. Двести иен — это почти двести рублей, — пробормотал ротмистр.

— Да, господа, Япония на шпионскую деятельность денег не жалеет. И ещё, в продолжение разговора. Господин Шкуркин неоднократно бывал в школе борьбы Фуццо Хаттори, да и его заведения с гейшами любит посещать.

В кабинете после моих слов возникла звенящая тишина, которую нарушала муха, пытавшаяся пробить своим телом оконное стекло.

— Что будем делать, Тимофей Васильевич? У вас опыта в этих шпионских играх намного больше. Слушаем Вас, — тяжело вздохнув, произнёс Воронец.

— Нужны люди, Ваше превосходительство. Лучше всего из Уссурийских казаков.

— У меня вернулась из экспедиции охотничья команда поручика Арсеньева. Владимир Клавдиевич набрал к себе в отряд настоящих сорвиголов. На его счету кроме топографических съемок несколько уничтоженных банд хунхузов. Лучше его команды не найдёте.

Фамилия поручика меня зацепила, но почему не понял.

— Что же давайте подумайте, как нам провести аресты и обыски. Только сначала надо решить вопрос с отправкой футляра с документами Государю, — произнёс я.

— Тимофей Васильевич, документы отправим завтра в Хабаровск на поезде. Если даже сегодня задействовать фельдъегерскую службу, мы ничего не выиграем по времени. Поездом будет быстрее.

— Я понял, Ваше превосходительство.

— И, господин полковник, не пора ли Вам привести себя в порядок. Насколько я знаю, ваша форма находится у Константина Константиновича. А я пока отдам приказ прибыть сюда поручику Арсеньеву.

Тяжело вздохнув, я поднялся из-за стола и, приняв стойку смирно, коротко кивнул головой.

* * *

— Господин Исидзака Дутомо, как видите следственное действие по опознанию вас, как одного из группы подданных Японского императора пытавших господина Артемьева, служащего кабинета Его Величества Николая Второго прошло не в Вашу пользу. Коллежский секретарь Вас уверенно опознал. Поверьте, для суда присяжных его показаний будет достаточно, чтобы осудить вас к смертной казни через повешенье, — произнёс по-русски я, и отметил, как дрогнули веки японского шпиона.

— Я являюсь подданным микадо и не подлежу вашему суду, — на чисто русском языке твёрдо ответил тот.

— Ошибаетесь, господин Исидзака. Изменения в законодательстве Российской империи позволяют привлечь Вас к уголовному преследованию по статье «Шпионаж». Вам ещё повезло, что во Владивостокской крепости не объявлено военное положение. Иначе вы бы уже болтались в петле по приговору военно-полевого суда, — веско произнёс я.

— Неужели Вы думаете, что я буду сотрудничать с вами? — с усмешкой произнёс Дутомо.

— Ну что вы! Я так плохо об офицерах японского Генерального штаба не думаю. Вы, вернее всего, из какого-нибудь самурайского рода, для которого понятия честь и преданность являются не просто словами. Как мне сказал один из ваших подчинённых капитан Наито: «Вы умрёте». Но в отличие от него я могу вам предложить умереть, как офицеру, будучи расстрелянным, либо…, - я замолчал, вспомнив Артемьева.

В эту ночь во Владике силами охотничьей команды Арсеньева и жандармской крепостной команды было проведено несколько операций. Задержали Шкуркина при передаче ему денег, Исидзака Дутомо, массажиста, который и не думал покинуть город.

Взяли японского коммивояжера с документами на имя Иванага Какудзю, который, вернее всего, проходил по третьему отделу Морского Генерального штаба, и ещё несколько лиц из списка, надеясь получить от них информацию после ареста.

Не все задержания прошли спокойно. Двое казаков из отряда Арсеньева были ранены, причём один тяжело. Особенно было обидно, что это произошло при аресте служанки коменданта крепости. Судя по всему, девушка была из самурайского рода, так называемая — онна-бугэйся. Заколками в своей причёске она воспользовалась на все сто процентов.

В общем, перевезённый во Владивостокский госпиталь Артемьев, благо Арсеньев очень неплохо ориентировался в Миллионке, а с Цзучаном мы обговорили вариант, что могу прийти и не я, был плох. И больше в моральном плане.

— Тимофей Васильевич, зачем всё это! Я же предатель! Мне лучше умереть! Я под суд не пойду!

— Пётр Владимирович, дорогой мой, о каком суде, Вы, говорите. Выбросьте эти глупости из головы. Да, мы проиграли определённый этап в тайной войне, но поверьте, к Вам никаких претензий нет. Я даже не знаю, как бы я повёл на вашем месте. Не уверен, что выдержал бы столько же, сколько и вы.

— Это правда?! — глаза Маклера вспыхнули надеждой.

— Правда, Пётр Владимирович! Так что после выздоровления Вам два месяца отпуска. А после этого продолжим службу.

— Какой из меня служащий?! — грустно улыбнулся Артемьев, показывая свои обмотанные бинтами ладони.

Во время допроса агент полностью лишился большого и указательного пальца на правой руке, а также мизинца и двух фаланг на безымянном пальце левой руки.

— Руки в нашей службе не самое главное. А голова у Вас светлая. А за битого, как говорится, двух небитых дают.

Прервав воспоминания, я посмотрел злым взглядом на Исидзака.

— Хотя, я слишком добр к Вам. После того, что вы сотворили с моим агентом и пытались проделать со мной, я приложу все усилия, чтобы вас банально повесили, — сдерживая ненависть и цедя каждую букву, произнёс я.

Посмотрев мне в глаза, японец тихо произнёс:

— Я майор от артиллерии Исидзака Дзэндзиро.

— А мне всё равно! Для меня Вы студент-стажер Токийской коммерческой школы…

Глава 5. Док.

Я лежал и страдал от морской болезни на койке в каюте парохода «Ангара», который был во Владивостоке переоборудован в плавучий госпиталь Российского общества Красного Креста, и теперь направлялся в Порт-Артур. Во время этого рейса бывший пароход-крейсер «Москва» должен был зайти в Мозампо, куда мне так надо было попасть. Так что мне с оказией очень повезло.

Первоначально этот пароход, когда Морское ведомство выкупило его у Добровольного флота, хотели переоборудовать во вспомогательный крейсер. Даже установили на него по шесть 120-мм и 75-мм орудий Канэ. А адмирал Алексеев, будучи генерал-губернатором Маньчжурского военного округа и морскими силами Тихого океана, наметил использовать переименованную из «Москвы» «Ангару» как свою личную яхту-крейсер, так как пароход славился роскошной отделкой кают и салонов.

Но потом в ведомстве решили, что в Тихоокеанской эскадре отсутствует плавучий госпиталь. Орудия ушли на укрепление оборонной способности Владивостокской крепости, а эскадра получила госпитальное судно на триста пятьдесят две койки. На нём я и отправился в дальнейший путь из Владивостока.

Бортовая качка усилилась, заставив меня сесть на койке.

«Ну почему мой вестибулярный аппарат так и не может привыкнуть к такому издевательству над организмом?! Надо чем-то занять себя, а то опять придётся с ведёрком обниматься», — подумал я, пересаживаясь к небольшому столику, на котором лежали бумаги.

Попытавшись сосредоточиться на записях, ушёл мыслями в воспоминания об операции «Цунами», как я её назвал для себя.

На общем фоне борьбы с разведкой Японии её можно было назвать успешной. Вся беда была в том, что мы воспользовались во Владивостоке трудами и плодами моих китайских «друзей». Без информации от них ничего бы не было. А так удалось взять резидента первого отделения Генерального штаба майора Исидзака Дзэндзиро, который проживал в крепости, как студент-стажер Токийской коммерческой школы.

Коммивояжер с документами на имя Иванага Какудзю оказался старшим офицером третьего отдела Морского генерального штаба капитаном второго ранга Иноути Кинтаро.

Мой не состоявшийся мучитель и убийца капитан Наито оставил после себя в фотоателье множество фотографий офицерского состава крепости и экипажей кораблей. Как выяснилось, он специализировался на групповых снимках преимущественно военнослужащих. Брал за снимки меньше, чем другие фотографы, и военных, желавших сниматься именно у него, всегда было хоть отбавляй. В большом чемодане, который обнаружили в тайнике, фото были разложены отдельными группами с пояснительными записками. Приличное количество записей при обыске изъяли и у студента с коммивояжером.

Здесь столкнулись с ещё одной проблемой. Практически все толмачи, которые состояли на службе в крепости, были именно толмачами. Устную речь они ещё хоть как-то переводили, но вот с письменностью у них дела были швах, можно сказать, вообще никак. Про дешифровку записей говорить было просто грустно.

Пришлось обращаться к профессору японской словесности Восточного института Евгению Спальвину, а тот не нашёл ничего лучшего, как привлечь к расшифровке и переводу записей Наито, Исидзака и Иноути институтского лектора-японца Маэда Киецугу. Тот, правда, уже принял православие и отзывался на Захария Александровича, но, исключительно, если к нему обращались на немецком или английском языке.