Путёвые записки

...

Каждый день Пётр Ильич загружал телегу в столовой большими пластиковыми бачками, и в тысячный раз Люси отвозила пищевые отходы на свиноферму за зоной. Сопровождали парочку, как правило, два инспектора из роты охраны.

После свинофермы Пётр Ильич возвращался в лагерь со свежим мясом для администрации и костями с жилами для зеков. Бывало, повозка заезжала на почту за посылками или соседнею частною стройку, где конюху приходилось перевозить с места на место битый кирпич.

Конвой перебрасывался бородатыми шутками, поселковыми новостями, доставал Петра Ильича глупыми вопросами. В ответ конюх развлекал охрану небылицами, угощал их дорогими сигаретами, шоколадом, а на праздники мог даже подогнать бутылку палёного вискаря. Служивые воспринимали угощение как должное, но телегу на въезде в лагерь шмонали без особой тщательности. и по посёлку Люси частенько передвигалась без охраны.

В тот день им всем пришлось задержаться на ферме дольше обычного. Свинокол был в хмуром подпитии, разделка мяса затягивалась и конвой пригласили переждать в «биндяк» - маленький вагончик со столиком и парой скамеек. На столе в огромной чугунной сковороде шкворчали кусочки мяса с десятком разбитых яиц. Холодный квас дополнял меню.

Пётр Ильич прикорнул в телеге. С утра распогодилось. Где-то мычали коровы и неразборчиво бубнили людские голоса. Назойливо гудели мухи. Вдалеке визжала пилорама... Жизнь на воле. Забыть в подобный миг о лагере было нетрудно, и эти мгновения Пётр Ильич ценил больше всех радостей его положения. Встряхнув головой, словно отгоняя от себя сладкие грёзы о свободе, конюх резко выпрыгнул из телеги, мельком глянул на окна «биндяка» - там шла пирушка и, глубоко вздохнув, повёл Люси в большой сарай неподалёку. В дальнем углу была свалена куча старых лопат. После недолгих поисков Пётр Ильич достал из неё небольшой, туго перемотанный скотчем свёрток. Взвесив его на руке, конюх зубами разорвал упаковку.

Старая акула из каптёрки своё дело знала! Слова деда: «Просрёшь груза, Ильич, и твоё очко — моё очко» в память конюха врезались отчётливо. Когда-нибудь они ему в стократ вернутся!

Пётр Ильич запер двери изнутри. Солнечный свет тонкими лезвиями располосовал внутренности сарая на чёрные ломти. Люси фыркала и переступала с ноги на ногу.  Конюх подошел к телеге и из-за бортика достал зелёный пакет, полученный им от каптера. Вынул из кармана заботливо очищенную морковь, и пока лошадка хрустела угощением, Пётр Ильич хлопал её по шее, заглядывал в глаза, перебирал потную чёлку.

Руки профессионала привычно взялись за дело. Распрячь лошадь — две минуты, завести её в станок и связать ноги — ещё три. Пётр Ильич достал из зелёного пакета брусок хозяйственного мыла и резиновую перчатку по локоть. Продуманный дед из «козлятника» не забыл даже о воде и сунул в пакет бутылочку «Святого источника». Конюх достал из разорванного свёртка три сотовых телефона. Каждая из трубок была завёрнута в пищевую плёнку, туда же были упакованы и «хвостики» от зарядных устройств.

Пётр Ильич густо, до пены намылил перчатку и телефоны, обошёл сзади Люси, убрал в сторону её хвост и почуял тяжёлый запах перезрелой дыни. Задержав дыхание, конюх решительно полез внутрь. В тот же миг Люси всхрапнула, резко дёрнула задом, и обе связанных ноги кувалдой врубили по стене сарая. Затрещали доски, с потолка дождём посыпалась труха, со стены сорвались какие-то железки.

«Ёб!» - только и успел проорать Пётр Ильич. Крутанувшись раненым зайцем, конюх упал под ноги лошади. Он катался по земле, схватившись за пришибленное по-касательной бедро и сдерживал слёзы. «Мать моя женщина, - шипел конюх сквозь зубы. - Ёба! Ты чего же, падла, а? Сука, Люська, как так-то? Я же свой!»

Когда боль схлынула, Пётр Ильич сел, стащил штаны и ощупал ногу. Она вспухла и одеревенела, но похоже пронесло. Кряхтя, Пётр Ильич захромал в поисках разбросанных телефонов. Люси, потряхивая гривой, флегматично жевала слежавшееся старое сено.

Сытый конвой, отрыгивая и отдуваясь, вышел на свежий воздух. Телега пропала, только на песчаной дороге остался след резиновых колёс. Между колеями остывала лошадиная куча.

- Где этот старый хер? - лениво спросил инспектор у своего напарника.

- Я откуда знаю? - пожал тот плечами и предположил: - Бухает где-то.

Они оглядывались по сторонам, но ни лошади, ни конюха видно не было.

- И чё? Мы его искать должны? - начал сердиться первый.

- Чё-то он на расслабухе катить начал, - поддержал его второй.

Через пять минут они разозлились всерьёз, но испугаться не успели. Из-за поворота показалась знакомая повозка со свежерубленным мясом. На краю телеги сидел скособоченный конюх и лениво понукал еле бредущую кобылу.

- Решил загрузиться, пока вы обедаете, граждане начальники, - ещё издалека начал оправдываться Пётр Ильич. - Время сэкономил, кто же знал, что вы так быстро закончите.

Инспектор влепил зеку затрещину:

- Ещё раз ждать заставишь и о хорошей жизни забудешь! Ясно излагаю?

Пётр Ильич примирительно поднял ладони:

- Больше не повторится, гражданин начальник! Падлой буду если не исправлюсь!

- Исправится он, жди, - усмехнулся другой инспектор и запрыгнул в телегу. - Бабе своей брехать будешь. Рули домой, Ильич!

Месяц с небольшим Пётр Ильич использовал возможности нового тайника и, как ему казалось, Люси уже сама тянула телегу в сарай.  Больше Пётр Ильич не рисковал: он завязывал ей ноги крест-на-крест, клонил к земле её голову и накрепко привязывал уздечкой к передней ноге. Стоило было только повести  лошадь, как та сама мягко заваливалась на заранее сбитую кучу соломы. Точными движениями Пётр Ильич придавливал коленями круп и, уклоняясь от щёлкающей челюсти Люси, глубоко и нежно проникал в смазанное хозяйственным мылом влагалище своей подруги.

Долг постепенно таял. Как-то бугор лично сообщил Петру Ильичу, что ещё одна ходка, и тот полностью погасит долг, а то и немного заработает. Пётр Ильич на радостях решил снова напиться, но донесли стукачи и предусмотрительный бугор снова избил конюха уже не дожидаясь, пока тот уйдёт в запой.

«Одна ходка и хоть сдохни! - напутствовал Семён Аркадьевич, вытирая ноги о лицо конюха. - А это тебе в качестве стимула» - с этими словами он протянул Петру Ильичу фотографию его дочери. С ней Пётр Ильич не общался уже давно, ещё со времён свадьбы, но сердце защемило, а бугор душевно пообещал достать ещё более пикантные снимки если Пётр Ильич вдруг вздумает кинуть его или в подведет с доставкой «запрета».

Пётр Ильич запаниковал, но быстро взял себя в руки. «Одна ходка и баста! - мрачно подумал он. - И пусть эти гниды хоть на голове моей пляшут...»

 Часть 5 Прощальный танец

...

Пётр Ильич ощупывал небольшой пакет, завёрнутый колбаской. Игнорируя предупреждения тухлой акулы-каптера, конюх аккуратно размотал упаковку и заглянул внутрь. Там было что-то похожее на крупную поваренную соль. Пётр Ильич стиснул зубы и привалился к стене сарая. «Этой дряни мне ещё не хватало,- подумал он. - Влип так влип!»

К наркоманам Пётр Ильич относился брезгливо. При загульном веселье хороши водка, спирт, самогон, но травить себя гадостью ради сомнительных глюков? Этого он не понимал, хотя ещё в тюрьме не раз встречал заживо гниющих наркош со шприцами в тёмно-синих руках.

Дикое желание заключённых наркоманов достать «кайф» толкало отчаянных на авантюры. Риск был велик. В случае поимки грозил новый срок, но «тяга» была сильнее разума. И потому шли бандероли со спайсовыми сигаретами, посылки с героиновой сгущёнкой и передачки с гашишем вместо карамельной начинки.

Большинство блатных грузинов плотно сидело на героине - «бродяга должен отдохнуть», и деньги на кайф, бывало, выделялись даже из лагерного «общака». За дозу платили с десятикратной накруткой. Понятное дело, Семён Аркадьевич  не мог пройти мимо столь лакомого куска. О сверхдоходах он давно мечтал.

То, что бугор пьёт в штабе кофе за одним столом с администрацией знал весь лагерь, поэтому идти к операм и доносить на бугра было бессмысленно. Времени на раздумья не оставалось. Пётр Ильич отмахнулся от тяжких сомнений и совершил, как он надеялся, последний ритуал близости с уже родной лошадкой.

Одна ходка, и баста!

Однако его возвращение в лагерь в тот день затянулось:. после свинофермы и  двух долгих ходок на почту, Люси  возила ткань на промзоне, а потом шлакоблоки на стройке. Пётр Ильич беззвучно ругался, несколько раз ловил требовательный взгляд бугра, но поделать ничего не мог.

Пётр Ильич был вынужден оставить на ночёвку лошадь за зоной и вернулся в лагерь без неё. Бугор кричал как безумный. Казалось, что судьба Чайковского решена, но он его и пальцем не тронул : груз тянул под сотню тысяч и калечить невольного наркокурьера было бы глупо. «Потом прибью», - решил Семён Аркадьевич и отпустил конюха восвояси. Каптёр всё же не преминул вслед  проскрипеть: «О дочери не забывай, Ильич!»

Утром Пётр Ильич привёл Люси в лагерь и, не теряя времени, распряг её в «промзоне» прямо у швейного цеха. А через десять минут туда сбежалась вся «промка».

Люси танцевала!

Те очевидцы небывалого шоу, кому повезло всё увидеть с самого начала, позже рассказывали, перевирая конечно и фантазируя, как конюх то ли пытался связать лежащую на боку лошадь, то ли наоборот — развязать её. Но как бы то ни было, Люси вырвалась и помчалась по кругу, раз-другой споткнулась о камни и даже упала, но тут же вскочила и, будто затеяв игру в догонялки, принялась убегать от зовущего ее конюха; отбежит  недалеко, встанет в каком-то  беспокойном состоянии, копая дёрн копытами и кивая головой вверх-вниз, подпустит конюха почти вплотную, заржёт и рванёт от него в прыжке, снова ненадолго замрёт и тут же закружится, завертится вокруг  и ржёт, ржёт , выгибаясь дугой то в одну, то в другую сторону.

Вскоре Люси затрясло в судорогах. Её сжимало и растягивало словно гармонь. Она тянулась мордой под хвост, хрипела, трясла гривой и далеко вокруг разбрасывала густую жёлтую пену. Вдруг её передние ноги подломились, и она завалилась вперёд на грудь да так и замерла в неестественной  позе. Лошадь долго не двигалась, и несколько зеков подошли поближе. Один из них решился ткнуть в неё палкой.. Но едва он дотронулся, как Люси вздрогнула и, упав на бок, засучила ногами, словно пытаясь убежать от незримой опасности.

Распихав зрителей, к лошади подбежал Пётр Ильич, коротко взмахнул рукой и точным движением вогнал в шею Люси острую лясу косы. Выдернув стальное жало, он с открытым ртом смотрел на конвульсии лошади, на тугую, шаром взбухающую тёмную кровь, на ошалевших от зрелища людей, затем резко отбросил блестевшую брусничным соком сталь и поспешил скрыться в полуразрушенном здании бывшей кузни.

Зачарованные зеки сообразили не сразу. Бывалые рванули вслед за конюхом и всё же успели вытащить того из петли. Пётр Ильич, очухавшись и уже никого не стесняясь, в голос зарыдал.

Через две недели, когда отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков и служба собственной безопасности ФСИН оставили лагерь в покое, захватив с собой и Петра Ильича, и Семёна Аркадьевича, а чуть позже и каптёра из «козлятника», к столовой подъехала ржавая «Газель». Из кузова водитель принялся разгружать поддоны со свежим хлебом.

Мимо шли на обед зеки, и один из них спросил: «А где Люська-то?» Водитель усмехнулся: «Скоро увидишь!»

А через несколько дней некоторые из заключённых впервые за свою отсидку увидели в баланде мясо.

- Конина! - воскликнул какой-то зек.

Столовая воодушевленно залязгала ложками, заработали рты вечно голодных каторжан.

- Супчик из Люськи, как дома у мамуськи! - сострил кто-то.

- Да это же конебализм! - ответили ему.

Один, уже доедая, спросил у соседа:

- Это мы что, вещдок хаваем?

Зек в очках с верёвочками вместо дужек ответил не сразу:

- Нет, это мы наше УДО в сортир спускаем.

Осенью на условно-досрочное пошло около десятка человек, но суд не прошёл ни один.

Шеш-Беш.

Часть 1 Большой спорт.

Весёлые узбеки гоняли босиком полуспущенный мяч в весенней грязи. Закатав по-колено штаны от казённой робы, — гачи — они гурьбой носились туда-сюда от ворот к воротам, беззлобно толкались, галдели на им одной понятной тарабарщине и, позабыв о тюремных сроках, мечтали лишь об одном: затолкать облепленный глиной мяч в кривые ворота и обрести пусть секундную, но славу.

Им не мешал ни канализационный люк на бетонном возвышении посреди футбольного поля, ни лужи мочи рядом с воротами, что натекли из оттаявшего уличного туалета. Прервать их беззаботное веселье смогла лишь дневная перекличка. Чумазая азиатчина разошлась по баракам приводить себя в порядок, чтобы после проверки устроить матч реванш уже до самого отбоя.

Как и грязно-болотная жидкость в водопроводе, игра узбеков была несомненным признаком наступившей в лагере весны. Пройдёт ещё месяц-другой, прежде чем на подсохшее поле выйдут бывалые мастера дриблинга. На матч игроков из СУСа в командных формах «Спартака» и «Торпедо» будет собираться пол лагеря: и поболеть, и «замазаться на интерес», и передать запретные груза в отряд Строгих Условий Содержания.

Но сначала поле, огороженное высокими «локалками» приведут в порядок «обиженные» лагеря. В клетчатых баулах они, словно муравьи, вынесут на плечах перемешанную с фекалиями грязь — не столько для соблюдения санитарных норм, сколько для успокоения блатных душ, - разравняют привезённую с промзоны землю, засыпят минифутбольное поле опилками. Напоследок сумасшедший «петух» напишет краской на заборе «Слава ВДВ!» и, получив по затылку, выкрасит в белое весь забор. И только после всех подготовительных работ наступят долгожданные дни боевых столкновений с выплеском затаённой злобы и последующими путёвками в санчасть колонии. Ноги не жалели ни свои, ни, тем более, чужие.

Не раз игра прерывалась из-за сильного пинка в небо. Мяч перелетал высоченную «локалку» и, если не повисал в мотках «колючки» среди спущенных собратьев, то оказывался или на «промке», или на «запретке» - двухметровой полосе вокруг лагеря для патруля с овчаркой.

В футбольной битве наступала передышка, и быстроногий шнырь мчался через всю территорию лагеря, проникал в промзону, бежал по ней километра два, искал среди строительного мусора мяч и нёсся с ним обратно, избегая встреч с администрацией лагеря. И, бывало, первый же удар по мячу вновь отправлял его за «локалку».

Как-то ещё зимой позвали вратарём и меня. Я, только прибыв в колонию, с радостью согласился. И то счастье, что после двух лет бетона тюремных двориков я наконец-то смогу погонять в футбол, пусть пока и на воротах.

Стояли морозы. Поле было белым, утоптанным и скользким. Мяч — деревянным. Самоотверженно бросаясь в ноги матерящихся дагестанских форвардов и не думая о последствиях, уже на следующий день с разбитым от расстрела в упор лицом, я с задумчивой грустью рассматривал выпавшие ногти с почерневших ног. И правда, играть в чужих кедах было неразумно. Тем более на два размера меньше моего.

Время от времени поле перегораживали сеткой и коренастых футболистов сменяли долговязые дылды. Волейбол на перепаханном шипастыми бутсами поле казался менее травмоопасным. Я лупил подачи и прыгал в блоки до тех пор, пока молоденький зек с синим ангелом на спине не сломал со смачным хрустом себе ногу.

Большой спорт лагеря меня впечатлил, и на поле я старался если и выходить, то лишь для утренних пробежек. Хотя нет-нет, да и бросался в гущу зубодробильных схваток, чтобы потом снова и снова обещать себе не вестись на зазывал-патриотов с кличем о защите чести отряда.

Часть 2 Шах и мат.

Моим новым игровым увлечением стали шахматы. Отточенные в лефортовской тишине гамбиты здесь превратились в средство моего заработка.

Шахматистов на зоне было не мало. Между собой они играли «без интереса», «по-маленькой» и на приличные суммы. Первое время я осторожничал и долго прощупывал возможных соперников, выяснял их сильные и слабые стороны. Гуляя по отрядам с чёрно-белой картонкой, я высматривал на тумбочках умные книги о шахматах и если находил их, то выпрашивал и на пару ночей растворялся в теории дебютов и эндшпилей.

В первом же турнире, ещё в отборочных матчах, я попробовал свои силы с основными мастерами лагеря и понял, что играю не хуже каждого из них. Подавив гордыню, я проиграл четверть финала обеспеченному москвичу. Тот сидел за сбыт наркотиков и, вопреки мифам о проблемах «барыг» на чёрных зонах, чувствовал себя неплохо. Естественно, пополняя «обшак» на довольно крупную сумму в месяц.

Как-то раз я пригласил москвича на чашечку кофе. Естественно, несколько партий в шахматы «на чисто символическую сумму» пришлись по вкусу нам обоим.  Седой мужчина с изрытым кожной болезнью лицом играл вдумчиво, дерзко и, порой мне казалось, непобедимо. Но если мне удавалось выдюжить треть игры  и после заманчивых жертв москвича не поддаться соблазну резкой контратаки, то ход за ходом, а партию я отжимал. Однако выигрывать я позволял себе не часто. Терпеливо ждал, инвестируя в будущее. Проиграв москвичу за два дня десяток-другой партий, я услышал долгожданное: «Чего мы вату катаем, может поднимем ставки?»

Стоимость наших многочасовых партий поднялась до полутора тысяч, и я стал потихоньку отыгрывать потери. Игровой «потолок» у москвича был в червонец, что и увеличило мой ежемесячный доход ровно на эту сумму.

Я стал кушать мясо, сыр и шоколад.

Иногда наши партии откладывались на следующие сутки, и тогда я ночью обыгрывал на маленьких шахматах различные варианты. Наутро, по красным глазам москвича я понимал, что бессонная ночь была не только у меня.

Я перестал читать художественную литературу, писать рассказы и на улицу я выходил только на проверки и в туалет. На жалкое подобие бани я и вовсе махнул рукой и мылся в раковине: так быстрее. Как-то ночью ко мне пожаловала королева белых и довела меня до подросткового эндшпиля. Круг моего общения сужался с каждым проигранным днём и, в конце-концов, люди перестали меня интересовать.

За исключением тех, кто играл в шахматы на деньги.

Я заказал себе новую робу из чёрного кабардина. «Семейник» ежемесячно затаскивал с воли медовый Чак-Чак. В наших с ним тайниках появились новые современные «запреты». Смотрящий за игрой лагеря стал со мной здороваться, благо «грел» я и «крышу», и санчасть, и карантин.

Потерял я «сладкого» москвича неожиданно, но предсказуемо. Увлёкшись, я два раза подряд выиграл чемпионат лагеря, и мой «дорогой партнёр» помахал мне рукой. Постепенно играть со мной перестали и другие шахматисты. Гамбитные ломки не давали мне покоя ещё месяц, но постепенно тяга к заумным баталиям сошла на нет и у меня. Я очнулся, стряхнул с себя шахматное похмелье и снова обрёл радость жизни среди книг и гантелей.

Правда, и сыр исчез.

Часть 3

Скоро мне опять стало скучно и я, осмотревшись, узрел нарды.

О, нарды! Страсть капризной женской натуры, заточённой древним Востоком в плоть дерева и кости! В волнах её мнимой благосклонности тонули мириады азартных сердец, но на смену сгинувших игроков всегда являлись новые.

Мираж даже пустяковой победы в разы сильнее страха проиграть хоть собственную душу, и к ногам строптивой фортуны падаешь с надеждой, что именно ты, сегодня именно ты её фаворит. Умоляешь её не отталкивать, побыть с тобой ещё одну, хотя бы одну бессонную ночь и дарить удачу, как прежде. Но нет, её с тобой уже нет, она с другим — подлая шлюха! Чувство никчёмности проникает миазмами в душу, зарождая в ней чёрную зависть к сопернику. Он лучше, он везучее, с ним ей лучше — она с ним! И когда смирение с потерей толкает на ранее неоправданный риск, первая же удачная случайность высекает искру куража, и небо снова сыпет крендельками кушей. Проклятия соперника звучат фанфарами, а его нервные ошибки приближают выстраданную победу. Фортуна снова с тобой! Царица хрустальных сфер в твоих объятиях, она даёт всё, что пожелает неуёмная фантазия игрока.

Кончики пальцев дрожат, зарики покрыты тонкой плёнкой пота, но показать волнение нельзя — благодарить послушные кубики с их Хозяйкой надо молча. И так же безмолвно признаёшься ей в вечной любви. Но не вздумай ожидать ответных чувств и, тем более, клятв верности. Как лёгкая улыбка незнакомки, что исчезает в окне мимолётного авто, фортуна ветрена и ненадёжна.

В отличии от шахмат, где серьёзных соперников в лагере не было и десятка, в нарды «катал» каждый узбек, таджик, грузин, айзер, да и среди русских арестантов было немало умельцев ловко подкрутить зарик.

Споры за нардами были основным поводом для ссор в лагере. Перевозбуждённые игроки расшибали нарды о тумбочки, шконари, а то и головы соперников, зарики то и дело вылетали в форточки, а ругань ночных игроков нередко будила весь барак. Превышение игрового «потолка» было настолько обычным делом, что потенциальных «фуфлыжников» уставали бить на сходках. Определённо, нарды в лагере были самой популярной игрой. .

Играть в нарды на деньги было очень опасно. Средств в лагере всегда в обрез, и за денежными лохами шла настоящая охота игровых акул. Если я и садился за доску с «зарами», то лишь на «пару сигарчух — партия». Сигареты в лагере были вылютой.

Играя в нарды с «семейником» или в частых соревнованиях отряда, я стал замечать некоторые закономерности переменчивой удачи. Конечно же, в нардах есть и тактические уловки, и сама по себе разумная стратегия игры может привести к победе, даже если «камень не идёт». Но всё же, если за доской сидят двое равных по опыту игроков, то выиграет скорее тот, кому чаще везло с нужной комбинацией цифр.

Как же выиграть мне?

Теорию о влиянии мысли на материю знал даже мой чёрный кот ЙохаНн. Стоило ему уставиться на меня волшебной зеленью глаз, как мои ноги сами несли меня к холодильнику с рыбой.

Но это было давно и на воле. В лагере же, наблюдая за игрой в нарды, я вспомнил когда-то прочитанный в Лефортово «Трансерфинг реальности» Зеланда. Философы Востока и квантовые физики Запада давно уже познали многомерность вселенной и бесконечность вариантов завтрашнего дня. И в одном из этих миров я был чемпионом лагеря по нардам. О том как очутиться в мире осуществлённой мечты Зеланд и писал.

Я решил опробовать его «транссерфинг» в экспериментах с кубиками.

Для исполнения желания мне было необходимо сильное внутреннее намерение и чёткий образ мечты. Я решил ежедневно воображать, будто я уже абсолютно непобедимый бог нард. В то же время мне нельзя было чрезмерно хотеть и уж тем более бояться не достигнуть цели, дабы не «соскользнуть» в то будущее, где чемпионом будет кто-то другой, но не я. Желать не желая — основной секрет воплощения мечты в реальность.

У старого зека с тусклой наколкой на веках «Не буди!» и пляшущими человечками под ногтями я заказал чёрные кубики из текстолита. Он дал мне несколько зариков, и я подобрал удобный для пальцев размер.

Через неделю я уже катал в ладони готовые зары с идеально ровной поверхностью и чуть скошенными рёбрами, слушал их цокающий «разговор», с проворотом бросал на доску нард. Мои!  По тюремной традиции на кубиках шестёрок не было. Вместо них — чистая грань.