Путёвые записки

Всё свободное время мы привыкали друг к другу. Я грел и катал зарики в ладонях, тряс их возле уха, улавливая полутона звонких вскриков и, поймав интересный звук, кидал кубики на доску, визуализируя нужную мне комбинацию.

За две пачки дорогих сигарет мне сшили бархатный чехол на кожаном шнурке, и с тех пор я носил зарики на шее. Перед сном я укладывал их под подушку и пару раз даже ловил сны с огромными чёрными кубами вместо лагерных бараков.

Но главным обучением моих новых друзей я занимался в медитативном состоянии. Изгнав словесные помехи с обрывками мысленных картинок, я представлял одну и ту же комбинацию: «шесть — пять» и метал, метал, метал кубики на доску. Сосредоточившись на дыхании, я мгновенно стирал радость при удачных бросках и, что было куда чаще, разочарование.

Но и вне медитаций я ходил по лагерю с осознанием того, что я уже чемпион. Для себя я решил, что всё моё нынешнее занятие — это лишь особая практика йоги.

Мой «семейник», татарин, постоянно резался в нарды с азиатами. Играл он нагло и успешно, с куревом у него проблем не возникало. С «семейника» я и начал.

Первые партии с его стороны были снисходительны. Позже он явно занервничал, так как знал, что играю я не очень, но почему-то всё чаще выигрываю. Уже через неделю он заключил, что «новичкам везёт» и посоветовал мне начать играть с кем-нибудь на деньги.

Но обучаясь технике «трансерфинга» я перестал играть даже на сигареты. Я заметил, что стоит появиться азарту — и «желать не желая» не получается. Большинство партий я сливал. Но стоило убрать чрезмерное желание победить — и все партии были мои.

Вскоре я смог проверить «трансерфинг» в боевых условиях. Приближался чемпионат лагеря. Вступительный взнос был уплачен.

Часть 4

Организаторы привлекли максимально возможное количество участников. Один отряд — одна подгруппа, и выйти из неё мог только один счастливчик. Победители же отрядов бились уже за звание чемпиона лагеря.

В нарды играли почти все, и только жадность платить три сотни рублей немного уменьшали желающих отхватить главный приз. Но по моим расчётам у будущего чемпиона всё равно должен был быть чрезвычайный фарт.

Десять литров "первача" в качестве приза были заботливо розлиты в бутылки из под «Святого Источника». Мне, как непьющему этот приз был только на руку — легче справлюсь с азартом.

Прошла жеребьёвка, начались игры. Всё пока шло согласно утверждениям Зеланда. «Камень пёр», мысли отсутствовали, я брал партию за партией, а в перерывах между ними жил чемпионом. Видя, как я обхожу соперников, в мою победу поверил и вылетевший чуть ранее «семейник». Созданный мною маятник победы раскачивался тем сильнее, чем больше людей в меня верило. «Новичкам везёт!» - говорили вокруг, я же давил внутреннее ликование: «Оно работает!» Чёрные кубики творили чудеса, и я любил их!

Был у нас в отряде узбек — Рашид. Невысокий, плотно сбитый, тёмная лысина, как перезревшая груша и полный рот золотых зубов. Сидел он, естественно, за наркоту и так же естественно «катал» в нарды. Длинные, короткие, бешеные — любой вид этой шальной игры приносил ему барыш. В маленьком кожаном мешочке на запястье он носил «зары» из волчьей кости с филигранно точными гранями, и на интерес играл только ими. По слухам, Рашид держал узбекский «общак» и выступал судьёй в спорах внутри землячества.

В чемпионатах Рашид участвовал только по личной просьбе «смотрящего». И, словно нехотя, дважды подряд становился победителем.

Мы с Рашидом встретились в финале внутриотрядного отсева. Он заявил, что играть будет только своими «зарами». Я настоял на игре со стаканом. Исключив азиатские подкрутки, я уравнивал наши с ним волшебные способности.

Группа поддержки значит многое. Мы обговорили и её. Одну партию мы будем играть в секции Рашида, и с собой я приведу только двух болельщиков, вторую — в моём «проходняке» и на тех же условиях. На счёт третьей решили подумать позже. Быть может и не понадобится.

Когда я пришёл с друзьями к Рашиду, то подумал, что шконари в его «проходняке» многоярусные. Над узким проходом висело десятка полтора смуглолицых фанатов непобедимого узбека. Сам Рашид сидел на шконке среди сигаретного чада и смолил одну Приму за другой, хотя его достаток позволял ему курить хоть сигары.

Резные нарды с обнажённой восточной танцовщицей стояли на низком столике между койками. Рашид сверкнул золотой улыбкой, показал рукой перед собой, приглашая к игре. Я со своими секундантами сел на противоположную шконку и мягко провалился. Пружины были расслаблены и сидеть было неудобно. Кое-как устроившись на ребре койки, я закрыл глаза, выровнил дыхание, забыл об окружающем смраде и представил в груди маленький перламутровый шар. С каждым вдохом он разрастался и заполнял меня, выгоняя тревогу, сомнение и неуёмное желание победить.

Став самим спокойствием, я открыл Рашиду истину: «У тебя нет шансов!»

Рашид что-то буркнул, встряхнул тонкостенный стакан и метнул зарик. Пятёрка. Солидно!

Я отметил благородный звук и, представив чистую грань, бросил на доску знаменитый волчий кубик. Пятёрка!

Спокойствие, только спокойствие.

Кинул Рашид — шесть. Я повторил — шесть.

Азиаты цокали, я дышал, Рашид звенел стаканом. Его кубик замер на тройке. У меня снова чистая грань — шесть! Я начинал партию.

Через десять минут двумя пятыми кушами я её и закончил.

«Шайтан!» - скривил губы Рашид.

Комплимент мне понравился, но расслабляться было рано. Через пару часов мы продолжили у меня. Над нами никто не висел, зрители разговаривали в полголоса, и секция, единственная на весь лагерь была некурящей. Рашиду пришлось курить в коридоре. В качестве компенсации, и не забывая о его «гостеприимстве», я угощал Рашида зелёным мочегонным чаем.

Но хитрость не сработала. Отказал и "трансерфинг". Рашиду шёл нужный ему камень. От меня же Вселенная будто отвернулась. Я чудом уберёгся от «марса», то есть проигрыша вдвойне, что уже посчитал удачей.

Решающую встречу я предложил провести на улице. Рашид согласился. В болельщиках ограничений не было, и после вечерней проверки несколько десятков человек окружило нас плотным кольцом.

Солнце цеплялось за «колючку», раскрасив лагерь в сочный апельсиновый цвет. Тёплый вечер был нам в радость. Точнее, был бы, не будь среди нас эскадрилий кровососущих монстров.

В нашем болотном лагере я впервые и по достоинству оценил зиму, единственное время года, когда зек отдыхал от крылатой жути. Бывало, терпишь до последнего, не идёшь в уличный туалет сутки-другие. Но рано или поздно приходится мчаться, а там голую задницу только и ждут. Комары, гнус и мухи-жигалки не стоят в очереди, как в кафе. И вместо релакса, туалет становился мукой. А комары в костромских лесах — это не городская интеллигенция, что опасливо кружит ночью над ухом жертвы. Костромской монстр вонзается в цель словно дротик и только после устраивается поудобнее на шкуре охающего зека. И потому, стоило солнцу потянуться к горизонту, все зеки расходились по баракам и всю ночь травили кровососов.

Сознательно выбрав мучительный финал, я решил не убивать и даже не тревожить комаров. Пусть это будет символической жертвой. Мена крови на победу.

Рашид начинал и кинул «куш», сняв с «головы» сразу две фишки. Я, весь из себя перламутровый и уже облепленный комарами, представил «три-три», кинул из стакана зарики и тоже снял с «головы» две фишки. Толпа с веточками в руках загудела — доброе начало красивой игры. Уже через пару минут рубка на доске развернулась в полную силу. Удача скакала егозой от одного к другому, иногда накрывая своей благостью нас обоих. Я следил не столько за ходами, сколько за равномерностью вдохов-выдохов и пустотностью головы. Незаметно подступил транс. Я не видел толпы, не слышал выкриков, не чувствовал укусы. Я видел только комбинации, и они мне являлись за миг до того, как я бросал кубики.

Нужен мне «шеш-беш» - я мысленно кидаю «зары» и представляю «шесть-пять». Кидаю уже по настоящему — шесть-пять! Нужен пятый куш — без проблем! А сейчас «два-один», бывает и такое, надо занять свободные поля — есть! Ну и «один-один», а потом снова куш, только «шестой» и бежать-бежать во все пятки. Есть, есть, есть!

Холодный огонь жёг серебром вредные ростки азарта, и кровь щедро текла в брюшко Вселенной. Соплеменники Рашида соорудили опахала, оберегая вожака от комаров. Я же запретил меня беспокоить, и моя команда, наоборот, отгоняла тех, кто пытался проявить заботу.

Но и узбекское колдовство творило на доске безумные совпадения. Рашид ловко крушил мою защиту, вовремя занимал нужные ему ниши, постепенно отвоёвывал занятое мной пространство и уходил в отрыв, явно собираясь забрать партию.

Самонадеянно сглупив в самом конце, к последним выбросам фишек я отставал от узбека на один хороший куш. Они же сыпались Рашиду так, будто он подкручивал зарики сквозь стакан.

Наконец, на доске остались по две фишки с каждой стороны. Я встал с табуретки и смахнул с онемевшего лица переполненных кровью обжор. Хватит жертв, я уже выиграл. Мне нужен был всего лишь большой, очень большой камень. Две фишки Рашида стояли на краю, и от победы его отделял один лишь бросок с любым числом.

Но ход был мой.

В душу заползло сомнение: «Слить игру после стольких мучений?» Я потряс возле уха стакан. Зары мне звонко пропели: «Кидай!», и я метнул их к фишкам Рашида.

Шеш-Беш.

«Смотрящий» за отрядом вручил мне поллитра самогона. «Бонус», - пояснил он. Поблагодарив, я ритуально сжёг мутный подарок.

- Ты охренел?! - возмущались случайные очевидцы. - Отдал бы нам!

- Я за здоровую русскую нацию! - пафосно отвечал я.

- Так ведь мы нерусские, - резонно замечали мне, но было поздно.

Боги приняли ещё одну жертву.

На следующее утро я опух и перегорел. Было ощущение, будто накануне из меня высосали не только кровь, но и внутренний перламутр. Желание играть пропало. Лицо страшно зудело, мысли лениво копошились: «трансерфинг» определённо работает, что мне ещё надо?

Но «семейник» уговаривал, «смотрящий» возмущался, и я продолжил играть через «не хочу». Чемпионат растянулся ещё на сутки. Беспрерывно меняя доски и соперников, день превратился в игровой конвейер. У армянина с грузином выиграл, киргизу проиграл - «катал» я уже без медитаций и по инерции взял третье место.

В финал вышли киргиз с азербайджанцем. Принципиальную для двух землячеств схватку отложили до утра. Игра намечалась столь грандиозной, что под неё решили очистить от коек целую секцию. Местный тотализатор принимал ставки один к полутора, где киргиз был фаворитом. Страсти так умело накалялись, что прийти посмотреть на их игру решил и я.

Однако ночью к киргизу прицепились. Из-за неосторожно кинутого им слова, его избили в булькающий фарш и, подняв вопрос на блатной сходке, большинством азербайджанских голосов выкинули бедолагу в «козлятник». Киргизу засчитали техническое поражение.

И сутки напролёт чёрная от небритых лиц секция отмечала гортанными песнями заслуженную победу Санана Бакинского.

Самый длинный день

Когда-то давным-давно и на воле мы с друзьями уезжали под Малоярославец на лесную поляну отмечать самый длинный день в году. Несколько сотен парней встречали с подругами Купальскую ночь, водили огромный хоровод вокруг костра, прыгали сквозь стену огня, тешились в молодецких игрищах, гнали к речке огненное колесо и до утра славили Родных Богов. Особо счастливые всю ночь искали цветок папоротника и продолжали свой Род.

В лефортовском заточении я был на два года отрезан от лесных полян, однако это не мешало мне пусть и символически, но всё же жечь в камере огонь, возносить Богам требы и обливаться ледяной водой.

Сейчас же я в чёрном лагере, а это почти свобода. Почему бы мне не разжечь костерок и на костромской земле?

Начал с куклы. В швейном цехе промзоны мой товарищ, не раз выручавший меня с новой робой,  сшил мне набитый обрезками ткани манекен из белой ткани. Ни много, ни мало — в человеческий рост. «И как же мы его пронесём мимо вахты?» - удивился я, ожидая увидеть куклу максимум в полметра. «Оденем, и сам дойдёт», - успокоил мастер.

В воскресенье днём, когда штаб опустел от начальников, и дежурные на постах сосредоточились на обеде, весельчаки из «швейки» пошли через весь лагерь. Куклу они держали за руки. Ярило, пока ещё безликий, был облачён в робу, на голове красовалась зековская кепка - «феска», и мужики явно ловили кайф от зрелищного шествия. Они без проблем, на русское «авось» минули все посты, пряча куклу в небольшой толпе. «Вуду! Вуду пипл!» - раздавались крики. «Экстремисту друга сшили!» «Лучше бы ему подругу связали!» «Он же зек, не западло и друга.»

Я, не дожидаясь, пока остроумие зеков зашкалит, отобрал у них куклу, поблагодарил за участие и спрятал Ярило в каптёрке.

Планы подготовиться к празднику тихо провалились в самом начале.

Уже вечером, когда я поблагодарил мастера чаем с пряниками, он достал свёрток. Я развернул бумагу и скрыть восхищение даже не пытался. Длинный красный пояс, вышитый белыми узорами солярных символов с пушистыми кистями на концах — даже для воли он был шикарен. Я повязал пояс и почувствовал себя проповедником старых добрых традиций. Начинать рассказывать о них я был готов хоть сейчас, но, всё же, стоило подготовить и сам праздник. До солнцестояния оставалась ещё неделя, и я спешил. Тем более, что слухи о предстоящем языческом ритуале разошлись по лагерю в миг.

Знакомый татуировщик с удовольствием взялся изобразить лицо юноши, идущего на самосожжение. Понятное дело, он тут же напросился на праздник. 

Ребят с «лесопилки» я уговорил пронести тайком пару мешков сухой стружки для розжига священных костров. Ещё они пообещали сделать небольшое деревянное колесо. Узнав о священных кострах, число гостей увеличилось на бригаду работников пилорамы.

Дело упёрлось в дрова. Тащить их с промки в тайне от администрации было нереально. Я всё ещё наивно полагал, что о моих приготовлениях в штабе ничего не знают. Выручил наш «смотрящий» за отрядом — азербайджанец Салман. В бараке планировали менять сгнившие полы, и месяца два назад в лагерь завезли несколько кубов половой доски. Они были заботливо укрыты от дождя плёнкой и ждали своего часа. Когда в зоне вырубали свет, мужики нет-нет, но таскали дровишки для чифира. Узнав о моих трудностях, Салман сам предложил взять столько дров, сколько мне нужно. До сих пор не знаю, почему он мне помогал. До сих пор гадаю, почему каждый раз он здоровался со мной: «Зик хай, Экстро!»

Оставалось подобрать место для костра.

Наш двухэтажный белёный барак опадал кусками усталого кирпича и медленно погружался, словно тонул в костромскую болотистую землю. Трещины, одны другой толще, чёрными морщинами исчертили фасад. Барак чинили, латали и гримировали, выжимая из полуживого старика пользу, до последнего его вздоха. В конце-концов барак возьмёт свою жертву, прихватив на тот свет пару сонных неудачников. Но пока он трещал, хрустел, но держался.

Торцом к нему стоял его брат близнец. Между бараков ввысь тянулась металлическая стена  с хищным венцом «колючки». Возле неё, скрывшись от случайных инспекторов, я и задумал устроить временное Капище.

За день до торжества я в полштыка выкопал большой круг для главного костра. От него тянулся трёхметровый прямоугольник для костров поменьше. Заточку мне искать не пришлось, в руках был настоящий топор, чем я и наколол дров да нащепил лучин. Мужики с промки пронесли под робой несколько пакетов с белоснежной стружкой для розжига.

Я заранее приготовил требы: жменю риса, гречки, пшена и мёд. Кстати, мёд! По кругу должна ходить братина не только ведь с чифиром!

Пришлось всё бросить и идти к знакомому любителю браги. За незрячий и чуть скошенный глаз его прозвали Снайпером. Договорились, что к вечеру он приготовит несколько литров медовухи. С него напиток, с меня мёд и пригласительный на праздник.

Утром, в день солнцестояния, меня вызвали в штаб. Я шёл с тревогой. Не хватало мне снова «угреться» в изолятор, да ещё и накануне торжества. Но я всё ещё успокаивал себя, вдруг меня «шуманули» совсем по другому поводу. Стоило зайти в кабинет к высокопоставленному сотруднику, как стало ясно — все всё знают. Система оповещения работала в лагере на пять с плюсом.

Вопрос последовал прямой:

- Ты когда собираешься костры жечь, Мухачёв?

Мозг лихорадочно перебирал варианты ответов. Скрывать бесполезно, врать неохота, правда же не очень удобна.

- Когда вас не будет на смене, гражданин начальник, - сказал я.

- Смотри, лагерь не спали, - кивнули мне.

В барак я возвращался медленно, хоть ликующая душа требовала лететь. Акулы зоны всегда срисовывают зеков, идущих из штаба. Весел он или бледен, несёт ли что-то подмышкой, а может новая вещичка мелькнёт под робой — каждая мелочь даёт повод к размышлениям и интригам. Бывалый зек, как игрок в покер, все эмоции держит под контролем.

Всё складывалось один к одному, будто кураторы небес наконец-то вспомнили, что меня перевезли из Москвы в костромские болота. Уже проскочив дежурный пост, я вернулся и спросил инспектора:

- Вы сегодня на сутках, гражданин начальник?

- А что? - с подозрением спросил тот, кому я ещё неделю назад предусмотрительно подарил  футболку «Я русский».

- Праздник у меня сегодня, - честно сказал я. - Думал вечером тортик вам подогнать. А пока вы чаёвничаете, мы костерок небольшой зажгём. И почти сразу потушим.

- Будку мою не сожгите, - махнул рукой дежурный чуть ли не от сердца к солнцу.

Получив уже второе «добро» за час, я со спокойной душой вернулся в барак. На моей койке сидел Ярило.

Художник придал безликой кукле человечность, слегка отойдя, правда, от канонического изображения древнего русича. Большие томные глаза с чёрными зрачками в обрамлении длинных ресниц, издалека заметный нос, счастливая улыбка до ушей - вылитый продавец московских арбузов.

Проще будет сжечь, подумал я.

Возникла заминка с национальной праздничной одеждой для молодого Бога, идущего на огненное перерождение. Я, с долей жалости — но тем дороже жертва, - нарядил Ярило в небесный «Everlast».

К позднему вечеру зеки обычно разбредались по баракам, готовились ко сну или к ночному веселью. Но сегодня перед нашим бараком я увидел толпу. Одни гуляли туда-сюда, другие кучковались, третьи что-то обсуждали возле моего Капища.

Вдвоём с соседом мы принялись таскать горючий материал для костра. В центр круга я вбил длинный шест для куклы и вокруг него мы сложили шалашом главный костёр. Ещё три поменьше мы устроили в прямоугольнике на равном удалении друг от друга. И самый маленький, но священный костёр для жертв Богам я сложил чуть в стороне.

Народ с любопытством смотрел на наши приготовления, но помочь мне никто не вызвался. Пока я возился с кострами, в «локалку» зашёл «положенец» лагеря с блатной свитой. Его появление здесь было равноценно приезду мэра города на корпоратив.

Молодой русский парень — по виду и не скажешь, что он решает судьбы людей в колонии — подошёл ко мне, поздоровался и спросил, когда я начну празднование. Остроносые, до блеска начищенные туфли, чёрные брюки и чёрная же рубаха — всё вольное и качественное. В руках он держал фотоаппарат — немыслимый для зоны «запрет».

- Думал в полночь начать, - ответил я, - но судя по количеству и качеству публики, начну сейчас.

- Отлично, - улыбнулся он. - Есть в чём нужда?

- Потребуется тишина, - сказал я. - Это всё.

Он кивнул и вернулся к братве, что собралась у входа в барак. Половина из них была в солнцезащитных очках и все — в булых носках, неизменном атрибуте блатного арестанта.

Я пошёл за куклой, колесом и граблями.

По пояс раздетый и с закатанными до колен штанами я босиком вышел из барака. Красный пояс светился солнечным закатом и притягивал взгляды. Но, всё же, в центре внимания был несомненно Ярило. Кто-то смеялся, другие тянули к нему руки, сверкнула фотовспышка. За мной несли два больших таза с водой — будут вместо речки и, при случае, огнетушителями. В карманах лежал пакет с крупой в мёде и пара десятков цветных ленточек.

Крепко, чтоб уже не убежал, мы привязали к шесту Ярило. Чуть возвышаясь над толпой, он был вот-вот готов двинуть прощальную речь.

- Это кто, Джордано Бруно? - крикнули из толпы.

- Нет, это враг Экстремиста. - ответили там же, - Чем иголки втыкать,