Путёвые записки

На распределении мы с Игорем попали в один отряд. Я с затаённым чувством мести ушёл работать статистом в штаб — так я обрёл власть над информацией. Игорька же к его ужасу поставили на «тумбочку» в отряде. И пусть отряд, в отличии от других, был не режимным, Игорь всё равно должен был следить за осуждёнными, доносить о нарушениях, вести списки передвижений особо опасных для режима зеков. «Ангелочек» начал чахнуть и саботировать.

Игорь пытался дружить со мной, жаловался на то, что «дневальный - это не его тема», но я с каждым днём всё реже и реже общался с ним. Жизнь лагеря затянула меня, и мои интересы уже никак не пересекались с его проблемами. Теперь моей мечтой было подполье и сбор фактов. Я предложил Игорю отнестись к своей работе, как к внедрению для сбора компромата на сотрудников лагеря, но Игорёк же не хотел доносить даже мне. Спустя месяц его перевели в медсанчасть.

Завхозом медсанчасти был боксёр. По имени его никто не называл, даже сотрудники. Просто «Бокс». Он был спокоен как камень, имел срок в десятку за причинение тяжких телесных и тесно общался с оперотделом. Дневальных медсанчасти Бокс флегматично гонял апперкотами, и Игорёк у него не продержался и пары суток. Что-то случилось, и того забрали в СДП.

В «секцию дисциплины и порядка», что официально называлась «добровольная пожарная дружина», осуждённых переводили по разным причинам. Одни туда попадали в качестве «соглядатаев» - эти стояли в лагере на каждом углу, выискивали нарушителей и записывали их проступки в блокноты. Других списывали в СДП на перевоспитание. Эти частенько били стёкла и резали себе вены.

«Наблюдателем» стал и Игорёк. В компании опытных «эсдэпуриков» он стоял на углу штаба, учился выявлять нарушения, записывал передвижение сотрудников по лагерю, «точковал» определённых зеков и подавал сигналы своим коллегам на других углах. Пару раз я с ним поздоровался, но не услышав ответного приветствия, вскоре вовсе перестал его замечать. «Скурвился», - с презрением подумал я и забыл о нём.

Спустя пару недель наш отряд в очередной раз строился на проверку. Мимо прошёл Игорёк. Он мрачно посмотрел сквозь меня и снова не поздоровался. После переклички все мы возвращались на рабоче места и в отряды. Я возвращался на работу в штаб. Там-то, в туалете штаба, Игорька и нашли. Он заперся, перекинул шнурок от ботинка через трубу, что шла на уровне пояса, присел и навсегда уснул. «Минус один на этап». В чёрном мешке.

Естественно переполох, прокурорская проверка, следователи, опросы очевидцев. Предварительные беседы в оперотделе, заранее заполненные и распечатанные протоколы опросов у следователей, сделанные выводы и отсутствие виновных и наказанных.

Из беседы с вольным следаком я узнал, что перед смертью Игорёк был изнасилован. Следак намекал, а не был ли Игорь гомосексуалистом, но я то знал, что у Игорька на воле была девушка. Следаку это было не интересно.

Как статист, я должен был изъять из «дежурки» личную карточку Игоря Каторина и отдать её в оперотдел. Так я и сделал. Но карточек было две, и вторую я «потерял». Этот кусок пластика я прятал среди рабочих бумаг почти год. Если бы карточку нашли на каком-нибудь внеплановом обыске, в СДП списали бы уже меня.

Один неплохой человек, освобождаясь, вынес в своей заднице две туго скрученные карточки. Игоря Каторина и Алексея Стрельникова - начальника СДП. Того, кто так или иначе был причастен как к гибели Игорька, так и к десятку подобных, хоть и не всегда смертельных случаев в исправительной колонии общего режима г. Кемерово.

К сожалению, ни доверенного человека, ни этих карточек я так и не увидел.

Лошадиная доза.

Часть 1 Люси

...

Только-только прибывший в наш лагерь этапник из Москвы, как правило, испытывал перед неизвестностью лёгкий страх. Непонятно было: будут бить - не будут. Опасения исчезали быстро - лагерь оказывался «чёрным», и на карантине встречали чифиром. Однако вскоре на смену боязни приходила брезгливая недоумённость.

И правда, после отремонтированных столичных изоляторов с горячей водой было сложно не поражаться уличным туалетам с прогнившими деревянными полами, полчищам наглых крыс, заплесневелой бане с ржавыми тазами и бурой воде из под крана, где с лёгкостью можно было обнаружить не только водоросли, но и длинных тонких червей.

Обвыкшись с деревенской обстановкой и приноровившись к особенностям лагерного быта, зек дожидался свою первую посылку от близких, но на вахте слышал загадочную фразу от дежурного: «Ждите лошадь!»

При чём тут лошадь и моя посылка? - волновался новичок, не догадываясь, что за МКАДом гужевой транспорт всё ещё в почёте.

Через пару часов его ожидания в потной очереди зеков, у крыльца появлялась понурая кобылка с выпученными мутными глазами. «Люська приехала!» - кричал кто-то, и толчея одинаково худых людей в белюстиновых пластмассовых робах, наступая друг на друга и оттирая медлительных в конец очереди, стремилась поскорее разгрузить телегу с синими коробками.

Настоящее имя лошади было «Люси» с ударением на последний слог. Её шкура цвета ржавчины напоминала старый палас в советской хрущёвке, местами затёртый и выеденный молью. Запрягали лошадку в зелёную телегу и ежедневно возили в ней не только посылки, но и стройматериалы, и готовую продукцию в промзоне, и даже хлеб в столовую лагеря.  Видя, как хвост Люси веником охаживал плохо пропеченные буханки, зеки не удивлялись странным находкам в хлебной пайке.

Каторжане любили лошадь и кликали её по-простецки — Люська. Частенько её подкармливали сахаром и белой булкой, а возницу угощали сигаретами. Неразлучную пару уважали за их труд, считали, что они «шевелят груза на порядочных арестантов», и редкий зек мог равнодушно пройти мимо застрявшей в весенней грязи телеги. Вместе с кучером зеки тужились до хруста, тянули-толкали донельзя гружённую телегу, а вытянув, хлопали вечно уставшую Люси по потному лоснящемуся крупу и довольно закуривали.

В один из таких перекуров мимо них проходил молодой инспектор в новенькой униформе. Он отпустил ругательство в адрес кучера, дескать хватит бездельничать.

«Своей дорогой идите, гражданин начальник!» - тщательно выговаривая каждое слово, ответил Пётр Ильич. Маховик агрессии раскрутился мгновенно. Молодой сотрудник, ещё не ведающий о тонком чувстве компромисса, прыгая через борозды, растолкал зэков плечами и схватил конюха за руку: «Что ты мне сказал, залупа?!» Кольцо людей тут же сомкнулось. Прозвучало слово - «Кипиш!» - то самое заветное слово, услышав которое, каждый зек был обязан бежать на призыв о помощи.

«Кипиш! Кипиш!» - разнеслось по зоне. Зэки плотно окружили незадачливого инспектора. Все что есть сил толкались и громко возмущались «ментовским беспределом».

Сотрудник администрации, хоть раз побывавший в бараке полном разъярённых зеков, уже не рисковал без нужды хамить и, тем более, открыто хватать или бить арестантов. Значительно позже, когда о кипише в «жилзоне» забывалось, самые агрессивные зеки выдёргивались в штаб и там «подлетали и разбивались», но это уже потом, как последствия, как священные страдания каторжан за «дело общего характера».

Но на этот раз главным героям кипиша стала  Люси. Словно верный цепной пёс она извернулась и большими жёлтыми зубами цапнула инспектора за плечо. Тот от неожиданности взвизгнул, увидел вокруг себя угрюмых зеков и, матерясь, поспешил уйти прочь по хлюпающей жиже.

С тех пор Люси считали заступницей порядочных арестантов, с Петром Ильичом — пусть он был и из «козлятника» - не чурались здороваться за руку, а инспектора звали не иначе, как «Укушенный».

Поговаривали, что кусает Люси только плохих людей. Плохих, естественно, по лагерным понятиям, где среди «хороших» могли попасться насильники и убийцы.

Бывало, некоторые зеки шли в штаб на суд по условно-досрочному освобождению. Встречая по-пути Люси, они старались угостить её заранее припасенными гостинцами. И тот, к кому довольная лошадь тянулась за угощением, проходил УДО со стопроцентной вероятностью. В это верили настолько, что зеки заблаговременно договаривались с конюхом, и Пётр Ильич, якобы по-делу, за пару пачек сигарет выводил Люси в жилзону.

В промзоне Люси обретала полноценную свободу. На просторах полузаброшенной промки Люси паслась среди развалин бывших цехов, задорно гонялась за пугливыми телятами и, бывало, нагло перегораживала путь идущим мимо работягам, пока те в качестве пропуска не задабривали игривую лошадку каким-нибудь лакомством.

Частенько зеки наблюдали из окон швейного цеха за небесной колесницей и Ильичём - Пророком, стоявшего на ней в замызганной робе.  Люси бешено несла своего возницу по ухабам промки.

Часть 2 Чайковский

...

 Конюх, худосочный жилистый мужик родом был из небольшого городка Буй в Костромской области.

Его отец, Илья Алексеевич, работал мотористом и рано ушёл из жизни. За талант и усердие с ним расплачивались чаще всего самогоном, реже водкой, но умер он от метилового спирта.

Мать работала в школе учительницей истории. Единственную в своей жизни настойчивость она проявила когда родился сын: фанатично преданная классической музыке она решила назвать его Петром. Иногда имя может сыграть на струнах судьбы талантливой увертюрой, думала она. В своем чаде ей грезился композитор. Своего супруга учительница оплакивала  недолго и через неделю после его кончины тихо и скромно повесилась в сарае.

Хмурый, насквозь пропахший лошадиным потом мужик при знакомстве руки не подавал. «Пётр», - бурчал он, опуская отчество даже перед малолетками. При попытке обратиться к нему уважительно, по-батюшке, он супился, а трёхразовые проверки люто ненавидел. На выкрик инспектора: «Казаков!», он был обязан громко ответить: «Пётр Ильич!» Иногда из строя раздавались смешки.. -  Чайковский!

На воле, когда он работал конюхом в совхозе с издевательским названием «Путь Ильича», на подобное прозвище Пётр реагировал бурно. Выхватывал из-за пояса выцветший кнут, тряс им, а по-пьяни мог и перехватить обидчика по спине с хриплой предъявой: «Ты кого пидорасом назвал, падла?!»

Здесь же, в лагере, да ещё и в «козлятнике», ему только и оставалось, что зыркать из-под бровей острым взглядом да кусать полусгнившими зубами обветренные губы.

Любая работа на администрацию, кроме «промки», среди бродяг и мужиков считалась «западло» - верный путь в «козлятник», но когда по прибытию в лагерь Петру Ильичу предложили работу конюха на «расконвойке», тот не колебался ни секунды и «повязался» в миг. Лошадей он любил с детства, даже в тюрьму его привело редкое преступление — конокрадство. И дали бы за него года два-три не больше, но хмельное буйство при задержании аукнулось ему в шесть лет общего режима. «Расконвойка» же давала Петру Ильичу ещё и относительную свободу передвижения с возможностью, как выяснилось позже, неплохого заработка.

Временами его лошадка привозила из-за зоны то пару спортивных костюмов, то лёгкую удобную обувь, то десяток литров водки, а то и медицинского спирта. Все «запреты» Пётр Ильич сдавал без утайки своему бригадиру, получал денежное вознаграждение за «ноги» и всю сумму переводил на счёт жены, не оставляя себе ни копейки. Разве что спирт, иногда выдаваемый «бугром» в виде премии, конюх немедленно пропивал с падкими на халяву собутыльниками.

Как-то в конце лета, когда палево жарких дней улеглось, и работяги на промке, отпахав смену варили чифир, Пётр Ильич собрал компанию человек в десять.

В узком длинном крольчатнике с замызганной лампочкой под низким потолком зеки сдвинули скамейки и разложили скромную снедь. Вокруг них на полках стояли пустые клетки. Лишь в паре из них блестели глаза пока ещё не оприходованных кроликов. Из кучи прошлогодней соломы Пётр Ильич достал пластиковую канистру со светло-коричневой жидкостью. Сильные руки сорвали крышку. В плотном, тягуче-прелом воздухе зверинца поплыл резкий запах спирта.

- О, чё за праздник, Петруха? - удивился сухонький, словно скрученный опёнок зек.

- Неужто Люська наконец-то дала? - пошутил другой, чернозубый и тут же втянул голову, прячась от замаха конюха.

Высокий зек, ссутулившись под потолком, потянул носом и уточнил:

- Это коньяк, Ильич?

- Хреньяк, - глухо отозвался конюх. - Жену мою провожаем.

- На войну?

- На хер!

Пётр Ильич сузил глаза и сплюнул под ноги:

- На развод подала, падла! Сегодня в спецчасть тянули расписаться. Там узнал, что она ещё и полдома продала. Когда успела? Чего ей не хватало?

Зеки загудели:

- Может всё туфта, Ильич?

- Мусорам веры нет!

- Сел в тюрьму — меняй жену!

- Не ты первый, Ильич, не ты последний. Жить-то есть где?

Зеки проявляли сочувствие, устраиваясь за столом поудобнее.

- Ну, лады, это надо обмыть! - раздалось из глубины сарая.

- Да-да, - в разнобой заголосили зеки, хлопая конюха по спине и передвигаясь поближе к закуске.

- Ильич, это же счастье, ты теперь по-настоящему свободен!

- Угу, - буркнул конюх и разлил пойло в алюминиевые кружки.

- Ну, за скорейший откидон! - подняли тост в глубине сарая

- Вздрогнули! - дал кто-то команду и острые кадыки синхронно задвигались.

А Пётр Ильич, перед тем как оприходовать свои двести пятьдеят, вдруг ясно вспомнил картину двадцатилетней давности.

Совхозная конюшня. Пустые стойла — табун на выпасе. Рыжая Светка с плотной ядрёной грудью лежит довольная в телеге на старом бушлате. Загнул-то он её по первому разу силой, брыкалась, как необъезженная, а неделя прошла — и уже сама приходит...

Как обращаться с бабами ему объяснять было не надо — врождённое. Все годы так: плеть и ласка, и ничего, вон двое каких вымахали, один в армейке, другая замуж выскочила. Как дети из дома, так и она, падла, рванула! И чего ей не хватало?     Вздрогнули!

За короткую ночь чужого коньячного спирта, по лагерным ценам, ушло тысяч на сорок. Канистру «запрета» Пётр Ильич должен был доставить бугру ещё днём, но подающие на развод жёны вносят коррективы даже в лагерные поставки подпольного алкоголя. Последствий конюх опасался лишь до первого глотка. в конце застолья же он настолько осмелел, что чуть ли не пошёл к бугру за «дозаправкой».

Утром штрафной изолятор пополнился целой компанией страдающих от жёстокого похмелья зеков, а список должников бугра, озверевшего от подобной наглости, на одного потенциального смертника.

Часть 3 Козлятник

...

Через две недели Пётр Ильич, жмурясь от яркого дня, уже слегка прохладного, но несравнимо приятного после карцерного климата, покинул изолятор и направился к «бугру». Долг на шее повис немалый, уйти от расплаты не представлялось возможным, но Пётр Ильич и не побежал бы. Уж лучше прийти с повинной и отхватить своё, чем прослыть фуфлыжником. Известно, фуфлыжник хуже пидораса. Последних Пётр Ильич недолюбливал.

Двухэтажные бараки в «жилке» были отделены друг от друга решётчатыми «локалками». Пьяные мужики, возвращаясь ночью от соседей - собутыльников, перелезали через забор, цеплялись за прутья робой и, словно жуки на булавке, смешно перебирали руками и ногами, взывая к помощи.

Одно жилое строение в лагере было окружено высоким забором из проржавевших металлических листов. Поверху глухой забор опутывала колючка, причём нависала она наружу, будто предотвращала не побег, а набег… Попасть в барак можно было только через маленькую, на ночь запираемую калитку. Над входом висела табличка из мятой жести: «Отряд № 7», но все в лагере называли этот барак проще — «козлятник». Там жили сотрудничающие с администрацией. 

В «козлятнике» был спортзал с ржавыми гантелями, библиотека со скромным разнообразием советских книг, школа, столовая, спальные секции, каптёрка и даже душевая комната для избранных.

Скрывая в карманах неприятную дрожь, Пётр Ильич толкнул ногой калитку, походя кивнул перекаченным спортсменам и, чуть потоптавшись на входе, шагнул в сырое нутро барака.

Дверь в самую комфортную и по-домашнему уютную секцию была обита чёрным дерматином с латунными заклёпками. Для полноты иллюзии вольной квартиры недоставало лишь глазка. Кнопка дверного звонка удивляла несуразностью своего присутствия. Из вредности конюх не стал звонить, ткнул посильнее кулаком и вошёл, едва сдержав холуйское: «Разрешите?»

Бугор козлятника, Семён Аркадьевич Ольшанский, заплывший и толстокожий, в прошлом тяжелоатлет, ныне был уважаемым человеком с весом далеко за центнер. По лагерю он передвигался медленно и величаво, словно правительственный лимузин. Спешил он только в штаб к Хозяину — начальнику колонии — да и то с видом лёгкой досады, дескать дел много, а тут беспокоят. Дорогой спортивный костюм движений не стеснял. Перед кабинетом сотрудника администрации к Семёну Аркадьевичу подбегал услужливый «шнырь» с щёткой и шлифовал до зеркального блеска лёгкие туфли бригадира.

До посадки Семён Аркадьевич держал в Костроме десяток пунктов по сбору металла, из-за него он и сел. Километр разобранной ж/д ветки с двумя опорными башнями ЛЭП вызвали резонанс в местечковой журналистской среде. От крупной взятки отшатнулся даже городской прокурор, и сборщику металлолома пришлось перебраться в СИЗО.

За решёткой талантливый коммерс не растерялся. Не без помощи заинтересованной в теневых доходах администрации, он быстро выбился в бугры «козлятника». «Порядочным арестантам» зарабатывать на зеках неприемлемо — такой уклад Семёну Аркадьевичу был только на руку. Монополия везде сверхприбыльна.

Со временем бугор внедрил в жизнь грандиозные финансовые проекты. Как только в лагерный магазин приезжал грузовик с товаром, первым всегда закупался седьмой отряд, оставляя после себя пустые полки. В жилке у Семёна Аркадьевича был свой человек — «барыга». Когда караван шнырей с пузатыми клетчатыми баулами шёл через всю «жилку», наблюдатели зычно пробивали: «Завоз!». Уже через полчаса в секции у барыги было не протолкнуться — мужики отоваривались чаем, сигаретами, шоколадом и тушёнкой. Естественно, втридорога. 

Если кто-то нуждался в «запрете»: футболка, кроссовки, керамическая посуда, телефоны, зарядные устройства, спирт — Семён Аркадьевич доставал всё, были бы у клиента деньги.

Своих подопечных «козлят» Семён Аркадьевич распределял на те или иные должности тоже не без интереса. Голодранцы без поддержки с воли тянули плуг на контрольно-следовой полосе, чистили территорию, красили заборы и бараки, асфальтировали, тянули колючку — содержали в порядке весь лагерь. Те, кто мог платить, покупали должности дневальных, библиотекарей, каптёров и ежемесячно перечисляли бугру немалые суммы.

Даже за койко-место в чистой и отремонтированной секции вносилась абонентская плата — тюль на окнах, цветы на подоконнике и телевизор на тумбе для «бедолажной чесотки» считались пределом фантазий.

Когда Пётр Ильич пришёл к бугру, тот сидел на широкой деревянной кровати, расслабленно откинувшись на пухлую подушку. Закрытые на окнах жалюзи маленькой секции создавали мягкий полумрак. Рядом с кроватью на журнальном столике лежал в вазе крупный чёрный виноград. Звук плазменной панели на стене был выключен, но лесбийские игры на нём выглядели настолько завораживающе, что как ни старался Пётр Ильич изображать чувство вины, взгляд его всё равно тянуло к экрану.

Семён Аркадьевич на удивление бойко подскочил с кровати, искренне улыбаясь подошёл к гостю и коротко пробил в печень. Пётр Ильич всхлипнул и сполз в ноги к бугру прямо на коврик с надписью: «Добро пожаловать!»

Дотянувшись до пульта, Семён Аркадьевич сделал звук погромче и под стоны силиконовых порнозвёзд принялся молотить конюха. Должников бугор не любил, но и сильно их не калечил — здоровые долги возвращают быстрее.

- Бухло не доведёт тебя до добра, Ильич, - пинал Семён Аркадьевич тощий живот. - Раз-другой я закрою глаза на твои косяки, а там глядь — и ****ь! Проснёшься в гареме среди петухов и будешь уже настоящим Чайковским. По образу жизни.

Семён Аркадьевич аккуратно наступил на голову жертвы и продолжил нравоучение:

- То, что пришёл сам — молодец, крыс не терплю, но фуфло мне двинешь — лично трахну! Долг свой отработаешь в несколько ходок — это не проблема. Только не пей больше, Ильич. А то посажу на бутылку так, что и ходить не сможешь!

Из секции Пётр Ильич выполз на четвереньках. Вытирая разбитое лицо, он встал и прислонился к холодной стене. Его трясло будто в лихорадке. Побои — это ничего, за четыре года было всякое, но унижаться Пётр Ильич не любил. В конце экзекуции бугор сунул ему в лицо ногу и приказал: «Целуй!» Конюх брезгливо отшатнулся, но на белом носке Аркадьича таки остался след расквашенных губ. «Оставлю на память», - заявил бугор. Сдержать слёзы Пётр Ильич не смог.

Конюх поплёлся к выходу из барака, но возле каптёрки его остановил маленький тощий дедок.

- Сюда канай, женишок кобылий!

Пётр Ильич зашёл в каптёрку. Там, среди сумок и баулов устроился на табуретке престарелый зек. Все в лагере знали: дед из «козлятника» - ещё та прожжённая акула. Треть своей жизни он провёл за решёткой, и всё его тело покрывали синие выцветшие наколки. Невесть как оказавшись среди мальков -первоходов, он отправил в «гарем» десятки провинившихся «козликов».  Когда каптёр своим резким, несмазанным голосом кому-то что-то приказывал, это были слова бугра: об этом тоже все знали и слушались его беспрекословно.

Дед достал из-под стола небольшой зелёный пакет и пододвинул его к конюху.

- Подарок из секс-шопа, Ильич, - хрустнул смехом каптёр. - Получи и распишись.

И тут Пётр Ильич впервые пожалел, что в детстве попробовал водку.

Часть 4 Тайник