Помоги проекту - поделись книгой:
А мы стоим и стоим.
Я слышу сзади чей-то шёпот: «Блин, ну чё, западло что-ли рот пооткрывать. Так и до обеда простоим!» Я оглядываюсь, ищу хоть один недовольный взгляд, но каждый смотрит мимо меня. Я отворачиваюсь и вспоминаю прошлый год.
9 мая. Отряды стоят по периметру плаца. Низкие тучи нависли и давят. Дождя нет, но в воздухе какая-то мокрая взвесь, от неё зябко и промозгло. Я бы лучше как следует отморозился бы в минус сорок, чем вот так вот «пускать мурашек» под робой и маяться от безысходности.
Инвалиды сгрудились в стороне от плаца, в «кармане». Они похожи на злых воробьёв, только что чирикают матом и шёпотом. Ощетинились палками и костылями, ждут неизвестно чего, дрожат. Сидеть в отряде им не разрешили, но и от марша они освобождены. Бог терпел и вам велел.
На «автобусной остановке», так прозвали этот голубой с навесом постамент, стоит начальник лагеря и его первые заместители. В стороне от них целая шеренга «граждан начальников» рангом пониже. Все офицеры в отутюженных кителях, ярко-белых рубахах и отлакированных туфлях. У каждого на груди медали. У кого-то даже аксельбант.
Я удивлён, что у них за «ордена»? Уже потом узнал, что большая часть этих медяшек — за выслугу лет. Но у кого-то и за командировку в Чечню.
Заместитель начальника по кадрам - «замполит» - вещает по громкой связи про фашистских захватчиков, про героизм дедов, про работников тыла. Читает по бумаге, но с надрывом. Наконец, вводная часть закончена, и он объявляет о конкурсе патриотических песен.
На исходную встаёт первый отряд. Это хозобслуга, среди них много блатных, маршировать они не учились, петь тоже, и потому мимо начальника лагеря они проходят кое-как. За весь отряд орут первые шеренги и немного подвывает серединка. Сотрудники усмехаются и отводят глаза. Я - статист, и потому плёлся в конце. Случайно наступил на ногу впереди идущему, извинился, снова наступил. Помню, от стыда происходящего мечтал исчезнуть навсегда, хоть на этапе, хоть в ШИЗО.
После нас была пара отрядов с «промки», эти тоже не певцы, но вот потом-то выступала гордость администрации — режимные отряды. Эти рабы, бесправные жители зоны, «униженные и оскорблённые», запуганные и потерянные маршировали, пели и махали руками так рьяно, что, уверен, они и взаправду хотели выиграть главный приз.
Стеклянные взгляды, чёрные рты, «Маруся кап-кап-кап!», грохот ног, взмахи рук, георгиевские ленты из картона на груди победителей и два блока газировки в награду за месяц издевательской муштры.
В этом году я решил молчать уже не от стыда, а из принципа. И потому отряд стоит. По-моему уже в третий раз. Вместе со мной молчат ещё двое. Пожилой киргиз со статьёй за изнасилование и мой коллега, генетический бунтарь, переведённый из другой колонии. Почему не поют они — я не знаю. Мой же ответ на все вопросы начальника отряда один и тот же — не хочу. Начальник отряда усмехается, кидает в мою сторону «нацист!» и оставляет отряд стоять до тех пор, пока отказники не запоют.
Угнетатели любят коллективное наказание. Дескать потом масса одного задавит. Со многими так и было. На кого не мог повлиять актив, влиял оперотдел. На меня же мог повлиять только авторитет. То есть мой дед.
Антоном меня назвали в честь него. Дед в 37-м «взял» десятку в Норильлаге по политической 58-й, и потому петь отрядную песню про артиллеристов «...Сталин дал приказ... Огонь-огонь-огонь...» я тем более не мог.
За спиной зеки шипели, но в лицо мне так ничего и не сказали.
Опера же, на удивление, моему рассказу про деда поверили. Или сделали вид. Но начальник отряда меня больше не обзывал и стоять зеков на плацу не заставлял.
Правда, на марше 9-го мая мне всё равно было стыдно. Не знаю почему.
Затяжка
Одна затяжка неизвестного мне вещества, и Ярославский централ стал моим миром, без прошлого и будущего, но с мультипликационным настоящим.
За «дубком» - столом по-местному- сидят арестанты, улыбаются друг другу и хитро подмигивают. Накрыло.
Мои мозги — я вижу их! - размазаны тонким слоем по стенам полуразрушенной камеры. Жидкость из тела исчезла, рот пересох, моргать надоело. Если бы мне сказали, что я получил по затылку бейсбольной битой — я бы поверил.
Я оглядываюсь. Мне. Всё. Интересно. Ряд двухъярусных ржавых шконарей кое-где застелены тонкими одеялами. Под ними ворочаются, кряхтят, почёсываются невольные путники. Благо не в кандалах. Матрасы, чуть толще одеял, возможно и с насекомыми, но точно без постельного белья. «Бельё?» - удивились когда-то моей наивности тюремщики.
Картинка перед глазами задёргалась, движение соседей замедлились, за-за-загурлыкали звуки. Я помотал головой. Не помогло.
Кто я? Где я? Что я здесь делаю?
Вопросы мелькали в пустом черепе вспышками стробоскопа и смехом высыпались изо рта. Но кроме меня их никто не слышал.
- Как? А? Как? - прокаркал зек, угостивший нас запрещёнкой.
- Что это было? - выговорил я чуть ли не по буквам.
- Это, братан, называется прощай разум, - засмеялся тот.
Смеялись все, и мне было плевать на всё. Я наблюдал.
Прошла почти вечность, когда я решил встать, но не смог. Я не чувствовал ног, подавал им команды, смотрел на них и пытался пошевелить хотя бы пальцами, но так и сидел неподвижно. Тогда я поднял руку, развернул перед носом пятерню и вгляделся в неё. Сжал и разжал кулак. Ощущение было, будто по телевизору шла передача о моей руке.
- Я режиссёр!
И вдруг испугался. Кто я?
Дрожь прошла по внутреннему миру и меня сковал ужас: «Я всё забыл!». Я силился вспомнить детали моего прошлого: как я тут оказался, что мы все здесь делаем, куда и откуда я? Что со мной? В конце концов, не навсегда ли это? Но тишина в голове, смех в камере и паника в душе. Я и не заметил, как оказался у окна.
Ого! Так эта камера не весь мой мир! - обрадовался я, и меня тут же ошарашило: мы едем по лагерям!
«Экстремист, идём чаёк подварим» - позвали меня. «Экстремист!» - тут же вспомнил я. И слайды памяти посыпались перед глазами: жена, дочь, суд, этап, «столыпин», случайные попутчики, стекло пипетки, затяжка горьким дымом.
Отпустило. Прошло всего полчаса.
Больше никогда! - решил я и набросился на еду.
Бродяги
С Нико и Вито я познакомился в Ярославском централе. Над входными дверями в транзитный корпус висела табличка «Капитальный ремонт». Там нас и поселили.
Внутри здания было на удивление просторно: межэтажных перекрытий не было, и металлические лестницы уходили по кругу ввысь. Свет пробивался сквозь грязные окна и пыльными лучами бил в старые обшарпанные стены.
Камера на сорок «туристов» была не лучше. Два десятка ржавых двухярусных коек, большой стол - «дубок», длинная полка вдоль стены с потемневшими от чифира чашками-«хапками» и висящий на стене «общаковый» кипятильник. С потолка свисали крупные в лист бумаги ошмётки штукатурки. В солнечном свете так же нескончаемо кружила пыль.
Кое-где на шконарях отдыхали этапники — с арестантской точки зрения священные люди. Новеньких встречают «по-людски»: чифиром, едой. Провожают с сигаретами, сухарями и конфетами из «общака». Распределялся новый этап по камере быстро, где свободно — туда и вещи.
Постельного белья в транзитной камере не было. Все «положняковые» комплекты давно ушли на «коней» - канаты для «дороги» между камерами «чёрного» централа. Не самый лучший материал, но из-за отсутствия шерстяных носков и свитеров «коней» зеки плели из простыней. Новых комплектов постельного белья не поступало, и этапники ночевали на худых матрасах под засаленными одеялами.
Я удобно расположился на втором ярусе рядом с тусклой лампочкой и принялся скрупулёзно записывать впечатления об этом странном месте.
Вдруг на мой шконарь залез какой-то грузин лет под сорок. Я напрягся и приготовился спихнуть его обратно, но он пробормотал: «Не обессудь, мне свет нужен, я быстро».
Он достал тонкий инсулиновый шприц, закатал штанину, обнажив фиолетовые мокрые язвы и ловко вогнал иглу прямо в икру.
- В вену давно не колю, - пояснил грузин, - спрятались они. Потому жахаю прямо в мышцу.
Он замер, слегка поник и пустил мне на подушку нитку слюны. Так я познакомился с первым бродягой на своём этапном пути. Звали его Нико.
Кто такие в тюремном мире бродяги я уже знал. Мы, мужики — сели, отсидели, вышли и забыли о тюрьме, как о страшном сне. Бродяги живут строго по «арестантским понятиям», многие из них претендуют стать «ворами в законе», после освобождения не покидают преступный мир, а в тюрьмах и лагерях они на особом положении. В «чёрных» местах бродяги авторитетно решают вопросы и разрешают споры, в «красных» сопротивляются режиму и до последнего идут в отказ от сотрудничества.
Вскоре я встретил ещё одного бродягу. Молодой грузин Вито был настолько пропитан блатной жизнью, что о наличии другой, нормальной, он и не знал. В камерах СИЗО Вито был неизменным «смотрящим за хатой», уделял от всей камеры на «котёл», доставал и прятал «запреты» - жил той жизнью о которой только и слышал в детстве от родителей. Похоже и читать он учился не по букварю, а по «арестантскому укладу».
Рядом друг с другом Нико и Вито выглядели как дядя и племянник. Младший на старшего смотрел как на полубога, как на без пяти минут «коронованного».
Им повезло, в лагерь мы прибыли «чёрный». В «красном» бы бродяг уже колошматили, снимали на камеру с отречением от «воровского», здесь же их встретили чифиром и достойными «запретами».
Уже через несколько дней я схлопотал свою первое наказание и прямо из карантинного отряда уехал в карцер. Чуть позже туда попал и молодой бродяга. Там мы познакомились поближе. Вито не без удовольствия читал мне лекции о правильной жизни «порядочного арестанта», я же в ответ кормил его политическими байками.
«Под крышей» я задержался на месяц, Вито соскочил оттуда неделей ранее и, когда я вышел из ШИЗО, он встретил меня как лучшего друга. Едва я в сопровождении конвоя подошёл к жилой зоне, ко мне на встречу выбежал шнырь, схватил мою сумку и куда-то понёс. Вито обнял меня, радостно похлопал по спине и пояснил, что тяжести «порядочным арестантам» таскать не обязательно - здесь для этих нужд существуют помощники. По пути в двухэтажный кирпичный барак он представлял меня зекам, а в секции подвёл к блатным, где среди них сидел и Нико. По их понятиям я попал в штрафной изолятор за благородный поступок — свернул в карантине шею камере наблюдения. Да и Вито принёс в «жилзону» новость, что в карцере сидит политический, погоняло «Экстремист». Так они меня прозвали.
Поселили меня в блатном углу, рядом со «смотрящим за общаком». Секция была разгульной. Именно так я в детстве представлял себе корабли Стеньки Разина после удачного ограбления. Облачка табачного дыма, брага в тазиках прямо под шконарями, стук кубиков о доски нард, и нескончаемый гул людских голосов. Из приёмника орал шансон.
Чуть позже я узнал, что секция была такой весёлой благодаря смертникам, что здесь доживали свои дни. ВИЧевые, гепатитные и туберкулёзные лагеря жили именно здесь. Когда кто-то начинал кашлять кровью, его увозили на этап в тубдиспансер, откуда он уже не возвращался. Администрация к больным относилась с ещё большей поблажкой, чем ко всему лагерю в целом, и секция гудела круглые сутки. Как-то ночью надо мной скончался сосед: ВИЧ и туберкулёз в одном теле не уживаются. «ТурбоВИЧ» - это приговор. Утром по проверке вынесли чёрный пакет с телом, а на следующий день надо мной уже лежал новый сосед. И снова «турбоВИЧ». Я даже не стал запоминать его имя.
Зеки располагались в негласном порядке — чем ближе к углу с блатными, тем выше в почёте и уважении. Кто-то помогал с «лагерным движем», «мутил темы», что-то доставал на воле и затягивал в лагерь, уделял на «общак». Кто-то стоял на стрёме, был «фишкарём» - тоже полезный и уважаемый мужик. А кто-то ничего не делал, денежных поступлений не имел, пользы не приносил - его шконка была у самого выхода. Балласт, почти «чесотка».
Как-то незаметно для себя я оказался «семейником» Вито, по крайней мере кушали мы вместе и мою первую посылку он помогал делить на всю зону. Через месяц Вито по секрету рассказал мне, что любовница его отца - судья Верховного Суда. И когда моя надзорная жалоба будет там рассматриваться, то мне могут скинуть срок. Но за это я должен буду отработать главным менеджером на каком-то заводе в Китае по производству зеркал для грузовых автомобилей. Звучало невероятно и я, на всякий случай, согласился.
Когда Вито сказал, что его отец попросил в залог моих твёрдых намерений передать ему на воле десятку зелени, я отказался не сразу. Сказал, что спрошу у друзей, есть ли у них возможность мне помочь.
Цена Вито быстро снизилась до пяти тысяч, а потом и до «хотя бы штукарь на лагерный общак». Мне стало скучно, я собрал баулы и переехал в единственно некурящую секцию в лагере. Там стояли на полках цветы, зеки разговаривали тихо и даже музыка в секции играла редко. Здесь жил смотрящий за бараком — азербайджанец Салман. Он то и уговорил меня переехать: «Не дело тебе, Экстремист, убивать своё здоровье в этом свинарнике».
Вито не обрадовался. Выяснял отношения, махал руками, говорил, что это «не по понятиям». В конце-концов попросил «уделить по-братски» десяток пачек «Роллтона».
Когда его кумир Нико в соседнем бараке получил по лицу тапком от какого-то азербайджанца, Вито прыгал от негодования и кричал, что за этот проступок «ворон улетит в петушатник». Что ударив Нико по лицу, да ещё как гада тапком, «айзер» подписал себе приговор и его на сходке определят в «гарем». Вито был возмущён и ждал вечера.
Со сходки он пришёл потухший. Блатные звонили на волю, «тянулись до старших братьев». Кто-то из старших и сказал, что раз Нико за себя не постоял и не поднял виновного на нож, то значит тот и не виновен. А Нико вовсе и не бродяга.
Вито плакал.
Ко мне он больше не подходил, в мою сторону не смотрел и вскоре тихо освободился. Нико тоже вышел, но в первый же вечер умер от передоза.
Ложка
Резать вены алюминиевой ложкой неудобно. Заточить-то её не проблема: пара часов о кафель в умывальнике, после о «нулёвочку» или вытащенный с «промки» надфиль. Но острой как скальпель ложка всё равно не получится. Запястья приходится кромсать и кромсать, пока не покажется кровь. Профессионалы кромку ложки немного зубрят, делая её похожей на пилку. Но ощущения всё равно не из приятных. То ли дело «мойка» - кусочек лезвия от опасной бритвы. Один взмах, и кровь наружу. Из стальной ложки заточка тоже хороша, однако в лагерях такие штуки запрещены, а "положняковые" ложки из алюминия есть у каждого.
Кровь себе пускают по-разному. Один парень перерезал себе горло сразу по прибытию в наш «краснознамённый» лагерёк. Достал из-за щеки заранее припасенную «мойку» и, пока этап бежал к досмотровой, аккуратно полоснул себя по горлу. Кровь фонтаном, зек упал на асфальт и, как он мне потом рассказывал: «сам немного испугался». Всем в назидание парня зашивали без наркоза и тупой иглой, но бить не били. Закололи аминазином, и баста.
Кто-то резал себя битыми оконными стёклами - не хотел работать в СДП, другой точил вырванный из половой доски гвоздь и «вскрывался», чтоб уехать на «больничку» и уже оттуда «дотянуться» до адвоката, а иной зек ради острого осколка кидал об пол керамическую чашку завхоза, что хоть и была запрещена, но потому у каждого завхоза и была.
Но вот ложками при мне не вскрывался никто.
И вдруг администрация нашего лагеря запрещает алюминиевые ложки. То есть кушать ими было можно, но хранить нельзя. Запрещено было носить с собой ложки, держать их в своей тумбочке или в кармане робы, получать их с воли в посылках и передачах. Удивительно, но в «лабазе» - лагерном магазине — алюминиевые ложки продавались. Но стоило её купить, как на первом же шмоне она «отлетала».
По слухам, в соседнем лагере на дневной перекличке несколько десятков зеков в знак протеста одновременно «вскрылись» заранее заточенными ложками. Понятное дело, что организаторы протеста вряд ли чего-то добились, кроме как нового уголовного дела по новой статье УК: «Дезорганизация деятельности учреждений, обеспечивающих изоляцию от общества». Все остальные участники по-любому схлопотали профучёт суицидников и распрощались с условно-досрочным. А быть может чего-то они и добились. Но как бы оно ни было, личные ложки запретили во всех исправительных колониях кемеровской области.
К своей ложке зеки относятся трепетно. Делают для неё чехольчики, метят ручку «антиугонными» символами, берегут её весь срок. Некоторые умудрялись даже освобождаться с той ложкой, коей хлебали баланду ещё в СИЗО. Один осуждённый как-то похвастался мне блестящей ложкой из рыболовецкого набора. «Это весло мне батя подарил. Бати давно уж нет, а я за едой каждый раз вспоминаю его».
И вдруг ложки запретили и стали отбирать.
Но что хуже всего, в столовую завезли тысячу алюминиевых ложек и вывалили их в общее корыто. Лет десять назад это стало бы поводом для бунта, да и нынче в некоторых лагерях вся масса мужиков скорее ушла бы на голодовку, но общими ложками есть не стала бы.
Кажется странным, ведь на воле никто в ресторан со своими ложками не ходит, так почему же за решёткой к ним такое чуткое отношение?
Ответ в неписанных правилах жизни за решёткой. В параллельном мире арестанты делятся на «масти», эдакие касты. Самая многочисленная - «мужики». Будучи «порядочными арестантами» никто из них не хочет скатиться по социальной лестнице вниз, к «козлам», а то и хуже к «обиженным». А кто даст гарантию, что общей ложкой час назад не ел какой-нибудь «петух»?
А ведь ложки ещё и падают. Казалось бы — поднял и помыл, ан нет. В «чёрных» лагерях и на «малолетке» за подобный проступок зека могут переселить жить отдельно. Ведь по полу ходят в той же обуви, что и в общественном туалете. А по «арестантским понятиям» прикосновение к чужой моче или калу — это «зашквар». Поел такой ложкой — и до свидания!
Вроде бы странность, однако не будь подобных правил, многие зеки и ели бы с пола. Банальная гигиена, но на языке, понятном даже малолетнему преступнику.
В «красных» лагерях от жизни «по понятиям» зека отучают ещё на карантине. Отношение к подобным нюансам в таких лагерях попроще. Но и там некоторые осуждённые всё же стараются соблюсти хоть какой-то минимум «порядочного арестанта». А такой априори не будет есть одной ложкой с теми, кто чистит канализацию, «крысятничает» или доносит операм на других зеков. Но именно с такими персонажами и приходиться сидеть в «красной» колонии за одним столом, именно с ними и едят общими ложками.
В нашем до мозга костей «краснознамённом» лагере основная часть заключённых тихонько побурчала насчёт общих ложек и, опасаясь расправы, послушно встала в очередь за баландой с ложками из одной большой кучи. Пообедав, зеки кидали ложки в грязный бак возле выхода из столовой.
Однако некоторые зеки питаться в столовой всё же перестали. Они приходили с отрядом, смотрели в пол и голодные уходили обратно, пряча в рукаве свою пайку хлеба. Другие как могли «петляли» на обысках и проносили в столовую сбережённые ложки. Моей ловкости мог позавидовать сам Копперфильд.
Я не ел общими ложками в том числе и из-за банальной брезгливости. Нередко работники столовой роняли баки, и ложки высыпались на пол. Их сгребали в кучу и относили на мойку. Как моют ложки, видеть мог каждый. Окунули в раковину с мыльной водой, после в раковину с дезинфекцией и всё. Приятного аппетита!
Эпопея с общими ложками продлилась недолго. Сознательные зеки аккуратно, по-одной, сворачивали им «бошки». С каждым днём ложек становилось всё меньше и через пару месяцев от тысячи «вёсел» осталось лишь две сотни. Новые ложки больше не закупали, а старые попридержали для демонстрации всеразличным инспекциям и управам.
Пользоваться личными ложками снова разрешили. Но вскрываться зеки по-прежнему предпочитали стёклами.
Ангелочек
Этого блондина я заметил ещё в карантине. Позже он утверждал, что мы сидели с ним в одной камере Мариинского СИЗО, но вот убей — не помню. А в лагерном карантине я его хорошо запомнил.
Мы сидели бок о бок и вместе потели от страха. Головы к груди. Ладони в колени. Я пытался отстраниться от реальности, мне даже казалось, что я не боюсь. Да, когда смотришь на всё как бы со стороны, то уже и не важно, тебя бьют или соседа рядом. Лупят по телу, а разум где-то далеко.
Нас в карантине сидело человек двадцать. Местного «гадья» было человек пять. Они по-одному вызывали в коридор и от всей души реализовывали свои фантазии. Кто-то приседал раз по пятьсот и когда в изнеможении не мог подняться получал пинок в лицо, чтобы ещё пару-тройку раз присесть «на рекорд». Кто-то просто отхватывал «вертушек» в грудь, а кто-то долго и смачно рассказывал, какие классные и упругие сиськи были у его девушки и как он их целовал и облизывал. Последние, думая, что могут этим избежать экзекуции, наивно ошибались. Мы слышали, как в коридоре их заставляли намочить палец слюной и требовали засунуть его как можно глубже себе в задницу, чтобы потом тщательно облизать собственное дерьмо. В дальнейшем рассказчики эротических историй мыли туалеты и весь день проводили возле них.
Система подавления личности была отлажена годами. Запугивать и унижать начинали сразу по прибытию в лагерь. Ещё в автозаке я проговаривал одну и ту же фразу: «содержание осужденных с причинением им физических и моральных страданий приравнивается к пыткам, что запрещено конвенцией по правам человека». Думал успеть её проговорить, но выскочив из машины под хрип овчарок я тут же схлопотал сочную затрещину. Из головы вылетели все мысли о правах человека. Дальше всё смешалось. Но и тогда я старался смотреть на всё, будто репортёр в командировке. Эта отстранённость помогла мне отказаться подписывать бумаги о сотрудничестве с администрацией, как бы «гадьё» ни шипело мне в уши о скорой расправе. Помогла она мне и когда я голый стоял перед сотрудниками администрации, объясняя им, почему я не хочу с ними сотрудничать. Боксёрские перчатки им не помогли. Помог хер местного «петуха». Когда он замаячил в сантиметрах от лица, я подписал всё.
Блондинчика звали Игорь. Про себя я продолжал называть его ангелочек, настолько невинный у него был вид. Свой срок он получил за неосторожное убийство бабушки. Случайно сжёг её.
Моё уважение Игорь заслужил на «тумбочке». Там происходил отсев доверенных стукачей. Пока все мы часами сидели скрючившись на скамейках и не имели право почесаться, человек на «тумбочке» мог стоять и даже вертеть головой. И ещё у него была власть.
Каждого из нас, по-очереди, ставили на десять минут рядом с тумбочкой. Это называлось дежурство. Мы обязаны были искать нарушителей и докладывать о нарушениях дневальному карантина. Нарушения заключались в том, что зек мог повертеть затёкшей шеей, почесаться или посмотреть в сторону. Стоящий на «тумбочке» должен был тут же указать пальцем и громко заявить: «нарушение!». Провинившегося без суда и следствия выводили в коридор и били. Дежурного на «тумбочке» могли угостить сигаретой. Чуть позже, при распределении по отрядам, лучшие доносчики становились дневальными. Или их забирали в «Секцию дисциплины и порядка» - отдельное тоталитарное государство в и без того бесправном лагере.
Игорь был первым, кто отказался доносить. Он смотрел по сторонам, но ни одного нарушителя так и не выявил. Когда дневальное «гадьё» заметило саботаж Игорька, то тому досталось за двоих. Вернувшись ко мне на скамейку, он дрожал от побоев и издевательств, но я заметил его улыбку. И я уже гордился им. Его пример помог так же молча простоять своё дежурство и мне.
Ещё чуть позже, когда «гадьё» забило до смерти одного из зеков, Игорь шепнул мне фамилию умершего бедолаги: «Храпов». Я повторял эту фамилию раз за разом - так я выбрал путь того, кто стал запоминать и палачей и жертв этого «краснознамённого» лагеря.
Поделиться книгой: