III

Крымские ханы и мурзы, осевшие в каменных домах, усвоили от левантийцев да итальянцев новые порядки жизни. Благословенные места, морские виды, кроткое небо смягчили природную жестокость сыновей чингисовых. Но старый Хаджи-Гирей[104] и сын его Менгли выказали перед людьми и богом немалую мудрость, правя милосердно и мирно живя в садах Причерноморья. За Волгой же находилась коренная, самая дикая часть орды. Столетия мало ее изменили. То были прежние свирепые всадники времен Субедэя и Батыя. Иные жили неоседло; другие ютились под землей в норах, обмазанных глиной. Согнанные со всего мира рабы стерегли в степи стада под присмотром одиноких всадников, со всех сторон подпиравших копьями небосклон. От этих кочевых становищ хану полагалось свободно видеть самые отдаленные урочища. А потому леса в татарских владениях предавались огню. Ели они конину, по-прежнему носили черные кожаные панцири, копья, саадаки[105] и арканы; зимой надевали страховидные шапки и окровавленные тулупы. Это были прежние зорители, злодеи человечества, о которых некогда поведал Богдан-Воевода сыну; и Штефан в свою очередь рассказывал о них Алексэндрелу зимними вечерами в Сучавском замке.

Не было приятства меж крымскими и заволжскими ханами. Хан Мамак[106], недавно избранный на курилтае и прозвавший себя, по обычаю, повелителем мира, возмечтал пить кумыс из черепа хана Менгли. И тут же дал ему об этом знать, пускай — дескать — готовится, ибо истинные воины снова поднимаются, как встарь, готовясь растоптать землю копытами коней, и первыми погибнут крымские развратные бездельники.

Менгли-Гирей улыбался, слушая подобное бахвальство; что до него, то он предпочитал сражениям блаженство висячих садов. Но летом 1469 года лазутчики принесли из пустыни весть, что заволжские орды Мамак-хана зашевелились.

Тут же полетели скорые гонцы к подольским панам сказать, что Мамак-де только дожидается жатвенной поры, а там пожалует в ляшские земли собирать урожай да недостающих ему рабов. К Штефану тоже прискакали посланцы на быстрых конях с грамотой от Менгли-Гирея.

Князь принял ханских гонцов в Сучаве и, одарив оружием и сукнами, похвалил их. Когда же они поднялись с колен и отошли, воевода велел толмачам перевести грамоту.

«Мы, Менгли-Гирей, повелитель мира и Крыма, — гласила грамота, — могущественнейший и славнейший из всех князей Ордынских, истинный наследник Чингисова и Батыева престола, угоднейший Аллаху делами нашими и отца нашего Хаджи-Гирея, отписываем тебе, Воеводе Штефану Молдавскому, дабы ты сведал, что пес Мамак, сын шлюхи, распускает грабительские свои загоны на Ляшскую страну и на Молдавию; проведал я от купцов наших и из дел твоих с королем, что ты усерден и не дремлешь. Так зорко блюди рубежи и остерегайся».

IV

Крымские вести вскоре подтвердились. Только дошли — с обычной медлительностью — грамоты Менгли-Гирея к его величеству королю Казимиру в Литву, где он находился с семьей и двором, как в русской степи поднялся сполох и пожарная гарь.

Войско Мамака перешло Днепр и, помедлив недолго у порога Европы, разделилось на три потока: два из них обрушились на Польшу, третий молниеносно грянул в Молдавию. Отряды, вступившие в пределы польской республики, стерли с лица земли села от Каменца до Житомира, Ружмира и Владимира, а в Подолии — Волынь. Погрузив возы хлебом, собрав бесчисленные стада, они угнали плетьми в неволю до десяти тысяч рабов.

Ужас — в образе взлохмаченного призрака с выкатившимися глазами — пронесся по Польше. Ветер гнал на запад чадную гарь пожарищ. Спасались немногие: с перекошенными лицами, увечные, бежали по дорогам, болтая култышками. Повсюду лежали убитые: дети, женщины, старики, непригодные к рабству. В городах внутренности торговцев ожерельями висели на рогатках и на тыне вдоль защитных рвов. Тем же порядком черные мамаковы всадники переправились через Днестр в нескольких местах и пустились зорить села до самого Прута. Иные, отыскав Днестровские броды, перевезли на этот берег легкие большеколесные кибитки для награбленного золота и серебра. Из Кэушанской долины мурзы налетели на Лэпушненскую землю. Другие направились к Ботошанам и Сучаве. Однако тут не было привольных равнин и пышных строений Подолии и Литвы. Леса, холмы, овражистые суходолы то и дело стесняли узкие проходы. Земцы истошно голосили по всем оврагам да рытвинам, зажигали маячные огни, затем, покалывая рогатинами быков и буйволов, стегая арапниками коней, скрывались в чащобы. Татары бросали в дома куски горящей пакли, сжигали села дотла. Любого жителя, схваченного вне дома, сажали на копья, дабы устрашить остальных и приостановить повальное бегство. Обнаружив на полянах таборы беглецов, степняки окружали их огненным кольцом и сжигали — пусть запах горелого жира повсюду несется предостерегающей вестью. Цепи конников скакали по гребням холмов, неся на копьях младенцев. Пошел слух, будто они жарят и едят их; на самом деле, этим они повелевали жителям покориться, отдать свое достояние и ради спасения жизни пойти добровольно в рабство.

Однако не успели стать яртаулы вечерним станом на берегу Прута, как сзади докатились тревожные вести. Хотя Мамак-хан стоял с отдохнувшим войском на Днестре за Могилевом, прикрывая свои грабительские отряды и допрашивая гонцов, прутские мурзы поняли, что в землях между ними и Мамаком творится неладное. Молдавия не была брошена на произвол судьбы. Правы были бывалые воины, сторонившиеся лесов: в них всегда таится угроза. Со стороны Сорок и Белгорода показались воители, не ведавшие страха. Они стояли стеной и рубились отчаянно или мгновенно исчезали в чащах и появлялись с другой стороны. Потом они начали охоту за кибитками с полоном, подсекая коней и разбивая колеса. Возвратные пути и суходолы были отрезаны.

Получив подобные вести, главные мурзы кинули лучших гонцов с приказом поворотить яртаулы к стану Мамака. На второй день степняки поспешили к Днестровским бродам, бережно отвозя добычу долиной Рэута. Отряды защищавшие ее, охватили с двух сторон пустынные холмы и долины вплоть до третьего холма. В середине шло основное войско. Тогда-то и настиг их Штефан-Воевода. Полки его, заранее расставленные в самых удобных местах, оттеснили татар к Липницким дубравам. Отрезав выходы к Днестру, войско Штефана охватило их словно широким неводом. Лишь немногим отважным батырам удалось спастись. Остальные, притомленные трудами и дорогой, полегли в собственной крови. Всю вторую половину дня 20 августа секли их молдаване.

Страшная то была весть для Мамака. Хан бесновался, охваченный гневом и горечью, грозя Молдавии саблей. Немногие воители, которым удалось спастись, поведали ему о гибели тех, кто не смог переправиться через трижды проклятую Днестровскую воду. Сперва были посечены вспомогательные отряды и отбиты вереницы телег с ясырем и рабами. Его светлость Сион-Сиди Ахмед, брат всемогущего хана, попал в полон. Хуже того: проклятый Сучавский гяур осмелился повергнуть к ногам своим самого Емина-Сиди Мамака, сына повелителя мира и царя царей.

— Пусть немедля воссядут на коней тайные мурзы мои и едут за сыном, — повелел хан, брызгая в бешенстве слюной. — Пусть едут сто грозных послов к тому нечестивцу и поведают ему, что мы разгневались; да убоится он тяжести нашей руки: камня на камне не останется в проклятой земле его, и быть его голове там, где теперь ноги. Передайте ему это наше повеление и привезите обратно сына. А когда вернет он нам наследника, тогда мы и решим, можем ли смилостивиться и простить гяуру дерзость.

На второй день мамаковы послы были в стане Штефана. Держали они себя надменно, как и подобает бесстрашным батырам. Штефан дозволил им стать в пяти шагах от белого своего скакуна. Он был в кольчуге и железном островерхом шлеме. Ратники его собирали кладь, хоронили убитых, отбирали пленников. Когда мамаково посольство остановилось перед князем, все побросали свои дела.

— Пусть послы скажут, кто они и что им надобно, — повелел воевода.

Татаре громогласно объявили, кто они и чего им надобно. Никто и ничто на свете не страшит монгольскую рать. Все князья должны склониться перед ее мощью.

— Стало быть, вельможи Мамаковы желают вызволить ханского брата?

— Верно, государь.

— И еще ханского сына?

— И его, государь.

— А за казни и разорение вотчины моей не желают получить положенной кары?

— Нет. Это их ратное право еще со времен Батыя.

— Стало быть, они вправе рубить моих людей, рассекать утробы женщин, жарить на копьях детей, запрягать в ярмо рабов и гнать их плетьми до самой Волги?

— Вправе. Гяуры должны покориться владыке мира.

— А меня тут, — отвечал с мимолетной улыбкой воевода, — встретили жены полоненных мужей и матери погубленных младенцев. И, преклонив колена, громко вопили и страшным проклятием грозились, когда не воздам разбойникам по справедливости. Так вот мой ответ Мамак-хану. Сиона-Сиди Ахмеда не казню, ибо он ему брат: придержу его при себе, когда-нибудь, может быть, пойдет он на самого Мамака и отнимет у него престол и жен, а может, и жизнь. Уж мне-то ведомо, на что способны братья. А Мамака-молодого велю казнить за погубленных младенцев Молдавии. И вы, послы, говорившие тут столь дерзостно, сложите сей же час головушки, дабы другим не повадно было. Одному старейшему оставляю жизнь. И глаза — дабы увидел все, и язык, дабы поведал о том своему господину. Отрезать ему только уши, в назидание другим: не все, что говорит Мамак, святая правда; и нос, дабы не слишком задирал его, являясь перед нами.

Мудро взвесив нрав молдаван и сынов чингисовых, князь поручил оргеевским и сорокским крестьянам свершить задуманную казнь. Привязав длинными канатами Еминек-Сиди Мамака за руки и за ноги к четырем коням, всадники поскакали в разные стороны и разорвали его на куски. А 99 послов проткнули 99 кленовыми кольями, срубленными тут же в дубраве. Княжеское войско стояло ровной стеной с обеих сторон. Пуще всех злорадствовали те самые женки, что грозились проклятием; столпившись в стороне и полуобернувшись, они следили украдкой за казнью.

А потом, пожаловав пыркэлабом своего боярина Гангура, господарь повелел ему заложить без промедления каменную крепость с земляными раскатами у Оргеева на Днестре, где кончаются кодры, дабы укрепить рубеж в сторону Дикого поля. И быть крепости готовой к осени, для чего выйти на ее строительство поочередно жителям трех волостей; а к Дмитриеву дню стать там господаревой страже. И еще прибавить ратников в Сорокской и Тигинской крепостях. И отпустить сотого посла Мамака с отрезанным носом и ушами, пускай свободно идет к хану своему.

V

Шестнадцать дней стояли гонцы Штефана у Днепра, после ухода мамаковых орд в пустыню, выжидая, не поворотят ли они обратно. К степному дурнопьяну стали приставать паутинки — то был знак, что в безлюдных просторах воцарился покой. В первую неделю нового 70 года, сентября месяца в третий день, распорядился Штефан освятить Путненский монастырь во славу Пречистой девы, матери господа нашего Иисуса Христа. Со всей молдавской земли сзывали людей в угорье на великий праздник поминовения усопших и возблагодарения всевышнего за дарованные победы. Три года строился храм. 4 июня 1466 года князь собственноручно ударил молотом по первой каменной плите. Знатный Фряжский зодчий Антонио, владевший тайной кладки сводов, приложил немало старания и искусства. В срок явились и афонские иконописцы. Церковную утварь и ризы изготовили хваленые Кафинские мастера. Ко дню освящения прислали они господарю вдобавок прямой меч с крестообразной рукоятью, усыпанной алмазами и рубинами.

Народ стекался отовсюду, заполняя окрестные склоны. Согласно протоколу, Штефан восседал на княжеском престоле в венце, а боярство стояло около. Когда же началось чтение священного евангелия, господарь обнажил голову и преклонил колена вместе с княжичем Алексэндрелом; и так стояли они до евхаристии[107]. В той же части храма у выхода из трапезы стояли княгини-инокини с прочими княжескими детьми. У жертвенника служили 64 духовных чина — архиепископы, священники и дьяконы. Нямецкий архимандрит и настоятель Иосиф был помазан настоятелем святой путненской обители. На его же место заступил отец Сильван. Владыка Феоктист, Сучавский митрополит, и владыка Тарасий, Романский преосвященный, торжественно отслужили поминальный молебен по усопшим предкам. При появлении господаря войско в доспехах и ратном убранстве сверкнуло оружием, затем застыло скалой. На холмах немецкие ратники грохнули из бомбард, а конники, горяча коней, подняли хоругви на высоких древках. По всей долине началось пиршество. Загудели новые колокола, отлитые львовскими мастерами, воспевая того, кто повергает ворогов во прах и сокрушает зубы в устах злодеев.

VI

29 августа лета 71-го, в день усекновения главы Иоанна Предтечи, Штефан-Воевода обедал с боярами в малой палате Сучавского замка. И случилось в то время великое землетрясение. Наполнив серебряный кубок своему господину, Дажбог-кравчий только собирался отпить, проверки ради, из него, когда внезапно всколебались недра земные. Сотрапезники, изменившись в лице, переглянулись, затем поворотились к господарю. За первым ударом последовал второй; в крепости загромыхал обвал. Отроки-служители и дети боярские принесли весть, что обрушился угол большой колокольной башни Небуисы; сдвинувшись с места, колокол протяжно зазвонил.

Господарь вышел во двор. Солнце стояло о полдень. За Штефаном поспешали придворные. Творя молитвы, показался святейший владыка Феоктист.

И подлинно: угол башни над обрывом обрушился. В комнатах, где жили немецкие ратники и лучники-сейманы, творилось невообразимое. Стукаясь лбами, воины вылезали в окна. Господарь обронил несколько слов немецкому капитану и тот, высоко подняв шестопер, кинулся стремглав к воинам, передавая по комнатам слова повелителя. И вскоре отряды — в шлемах и с оружием в руках =— построились со своими начальниками.

— Отец святой, — обратился Штефан к владыке Феоктисту, — изволь укрыть младенцев и княгинь в церкви и сотворить молитву об отпущении грехов, в которых я повинен перед господом.

Митрополит отошел со старыми боярами.

Штефан остановился перед рядами воинов. Смотрел он пронзительно, но никого не укорил. И все же у некоторых венгерских и албанских воинов дрогнули седые усы, иные же из молдаван готовы были сквозь землю провалиться. К тому времени князю минуло сорок. Он был с открытой головой, в том виде, в каком оставил трапезу; заботы, горести и тяжкие думы посеребрили волосы Штефана. Брови его были нахмурены, усы чуть взъерошены. Но старые воины умели читать на белокуром лице господаря свойственное ему мягкосердие.

Как только владыка начал молебен, землетрясение прекратилось.

— Кто убоялся? — спросил с улыбкой князь. — А то под крепостью живет ворожея, она младенцев волчьим волосом окуривает — от страха лечит. Воины — что дети. Одно знают — резвятся; а истинного смысла небесного знамения постичь не в силах.

Обветшала башня Небуисы — вот господь и указал нам обновить ее. Державе нашей тоже надобны новые кирпичи и камни — обновить чины боярские, поставить в должности храбрецов, отличившихся в ратных походах. И еще одно: пора отбросить старые повадки, воздвигнуть единую башню верности, дабы впредь не повторялось Васлуйское дело, 16 января того же года, когда господарю пришлось казнить за измену Негрилэ-кравчего, Исаию-ворника и Алексу-стольника. А еще, быть может, падение башни означает гибель господарева недруга. А недруг тот не кто иной, как Раду Басараб, валашский воевода. Обновление башни предрекает также радостное обновление Сучавского двора: пройдет немного дней, и из крымской крепости Мангоп пожалует в Молдавию новая княгиня. И все от мала до велика возрадуются вместе со своим господином.

Затем князь воротился к прерванной трапезе. А капитаны, сотники и кое-кто из воинов, собравшись по своим комнатам, удивленно слушали еще раз речи князя в толковании капитана Питера Германа. Это был изрядной учености саксонец, искусный в шести языках, и даже расписываться мог. И дар имел — толковать иные тайные мысли воеводы. А когда он этим делом занимался, то имел обыкновение держать при себе кувшин старого котнарского и часто прикладывался к оному кладезю премудрости. Саблей же своей чертил при этом замысловатые линии на песке; другие — правда — разуметь их не могли, а он мог. И еще владел он искусством стрельбы из ломовых пищалей. Немцам своим он устроил самострелы и обучил их попадать в цель с большого расстояния. Был он высоким, русобородым человеком с рыжими вихрами.

Проезжая мимо, господарь хлопал его по плечу, и тогда его милость капитан Герман делался как бы меньше ростом и жмурился.

— Хорошо разуметь грамоте, — говорил сакс в тот день. — Через то и доказано было вероломство кравчего, ворника и стольника. Хорошо носить голову на плечах, ежели она умная. И еще хорошо быть гораздым в иноземных языках, дабы знать в каких местах сражаются теперь короли и кесари. А мы поживем покуда припеваючи при дворе Штефана-Воеводы. Ведомо стало, что в Мангопе живут отпрыски царственного рода и едет оттуда к князю супруга с византийским гербом.

Так оно и случилось. В 14 день сентября лета 1472-го остановился в сумерках у крепостного рва поезд княгини Марии Мангопской, с пыркэлабом Белгородским Лукой и боярами, встречавшими ее на пути. Господарь, в убранстве из веницейской парчи, вышел с великой пышностью из крепости: оба низко поклонились друг другу под звуки ратных труб; затем князь взял невесту за руку и повел в замок. Тем же вечером началась блистательная свадьба.

Но землетрясение и обвал таили в себе и другой смысл, недоступный смертным; ибо один господь вечен, а люди возвращаются во тление, откуда вышли; ибо пред очами его — тысячелетие — как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи. А жизнь людей подобна мимолетному сну или траве, которая утром вырастает, утром цветет, а вечером подсекается и засыхает.

«Так и мы исчезаем от гнева твоего, и от ярости твоей мы в смятении».

«Ты положил беззакония наши пред тобою и тайное наше пред светом лица твоего».

Облачаясь в венчальное платье, князь шептал про себя слова псалмопевца, исполняясь их терпкой горести и все же в них ища опору для грозных предстоящих испытаний.

Глава VII

Война с воеводой Раду Басарабом. Сборы христианских князей в новый крестовый поход против султана Магомета. Оттоманские рати идут войной на Молдавию. Тщетные надежды Штефана-Воеводы на поддержку христианства. Он один сдерживает напор язычников

I

Предсказанное землетрясением падение Раду Басараба произошло в ноябре месяце 1473 года. Причины к тому были разные — молдавский господарь в свое время внимательно взвесил их.

В те годы польская земля жила в мире. Лишь изредка налетали татары из Дикого поля. Да и тогда урон терпели простые хлеборобы, а вельможи тут же возвращались к прежней изобильной и беспечной жизни. От этой-то хорошей жизни и решили двое сыновей славнейшего и мудрого короля Казимира вмешаться при поддержке иных вздорных шляхтичей в дела Богемского и Венгерского королевства. Старый Казимир, отец ватаги сыновей и дочерей, поддерживал волей-неволей подобный королевский промысел — ведь надо было отпрысков пристроить! Кому недостает земель в Польше, пусть промышляет их в других краях среди других народов. А посему, когда умер богемский король Подебрад, Казимир оказал посильную помощь своему старшему сыну Владиславу против Матвея Корвина, посягавшего также на богемский престол. Часть богемских феодалов держала сторону венгерского короля, другие мыслили себе жизнь лишь под рукою Владислава.

И начались в Богемии резня и кроволитие. В Праге воцарился Владислав — первенец старого короля. Но счастье при подобных королевских утехах весьма недолговечно. В то время как Богемию терзали междоусобные распри, в Семиградии и Венгрии тоже начиналась смута. Снова поднимались семиградцы на Матвея, а венгерские магнаты вспомнили опять, что король Матвей чужой для них человек: одним он — как бельмо на глазу, другим — заноза в сердце. А если так, то в Венгрии бы мог устроиться другой польский королевич — Казимир молодой. Однако для такого дела Казимиру молодому требовались деньги и войска. Пан Суходольский, посланец старого Казимира, пожаловал к Штефану в Васлуйский стан, за ратной помощью для королевича. Не худо бы с тем войском пойти и княжичу Алексэндрелу и обрести имя, земли и чины в венгерской стороне.

— Сын наш еще млад и неразумен, — отвечал господарь, — да и войско нужно нам самим супротив Раду-Воеводы Валашского, ворога нашего; а справимся с ним, тогда посмотрим. И бьем челом нашему господину простить нас и оказать нам помощь в трудную годину, ибо мы охраняем тут рубежи преславного монарха от язычников.

Вскоре оказалось что вмешательство и поход молодого Казимира были пустой королевской забавой. И много убытку, позору и гибели христианскому люду принесли они. А зверь, о коем сказано в писании, в это время грозно наступал, захватывая земли и тесня народы.

На краткий срок турецкая угроза, нависшая над христианством, уменьшилась. В Азии поднялся могущественный и отважный шах персидский Узун-Хасан. Он взял в жены христианку, Екатерину, дочь усопшего властителя Трапезунда; Узун решил вернуть себе державное наследие супруги, захваченное Магометом. Заручившись поддержкой другого азиатского властелина, Караман-шаха, и Египетского и Сирийского султана, он начал кровопролитную войну. Из пустыни, помышляя о разбойстве и ясыре, шли на помощь татары.

Грузинский царь, двоюродный брат шахини Екатерины, тоже повел на турок своих кавказских всадников. А послы Узуна, поведав королю Матвею, Казимиру, сенату Венеции и римскому первосвященнику о ратных приготовлениях хана и выигранных им сражениях, призвали закатные страны с их кесарем и королями к войне; ибо настал благоприятный час пойти с востока и запада на поганого Магомета, разгромить орды его на островах и потопить их в море, изловить самого султана и заточить в железную клеть, как поступили некогда с Баязетом. Лишь тогда обретет земля покой.

В июле 1472 года в Азии произошло великое сражение. Три дня стоял в Молдавии посол Узуна Исак-бей; привез он Штефану-Воеводе грамоту от своего господина, а княгине Марии — послание от двоюродной сестры — шахини Екатерины.

— Настал урочный час, — пояснял Исак-бей. — Магомет истекает кровью в Азии и, зализывая раны, спешит усилить поредевшие войска свои. Он, Исак-бей, направляется к веницейцам и святому отцу Римской церкви. Если кесари и короли постигнут то, что он сказал, закатится звезда султана Магомета.

— Нет, не постигнут кесари и короли, — мудро и печально рассуждал господарь Штефан, — проклятие зависти довлеет над христианством. Никто не помышляет о вещах, превыше подлой плоти своей. А ведь в жизни каждому надлежит исполнить долг; наступит день, когда предстанем мы пред грозным судией. А их величества только и знают: спорят, рубят да колют друг друга. По временам, прельстившись веницейским золотом, сбираются в поход, но скоро остывают. Магометова рать, ослабев ненадолго, двинется скоро на штурм Европы через Боснию и Дунайские земли. Господу угодно, чтобы он, Штефан Молдавский, стоял один в грозе: велеречивые призывы и обещания послов сами по себе бессильны. Когда войско плохо снаряжено и на голодном корму, то и ополчение воюет плохо. В его же стан всегда спешат рэзешские конные отряды и толпы хлеборобов с косами и вилами. Будет на то господня воля, так войско его крепко постоит за себя в урочный час.

И все же, надобно принять все меры к тому, чтобы час этот был менее тяжким. Валахия должна стать под нашу державную руку. Тогда с трудом проникнет задунайский враг в ее пределы и, не найдя там своего ставленника, не сможет турок собрать ни ратных припасов, ни возов, ни грузчиков, не сделает спокойных и обильных привалов. В Валахии должен непременно княжить друг, опора нашим начинаниям. Пусть он не представляет прочной силы, — а все же между язычником и нами ляжет полоса, замедляющая его продвижение. Стратег не может пренебречь подобными расчетами.

Улучив время, когда Магомет был занят в Азии, Штефан повел васлуйскую рать на юг. Исполнилось пророчество: Раду Басараб узнал о походе молдавского князя, когда тот стоял на рубеже и, разделив войска, отдавал последние распоряжения.

Полки сошлись 18 ноября 1473 года на поле, названном Родники, в трех днях пути от стольного Бухареста. При всем упорстве Раду Басараба и храбрости валашской рати, Штефан одержал решительную победу. 21 ноября началась погоня за неприятелем. Казаки и хынсары показались под Бухарестом 23 ноября. На следующий день молдавский воевода вступил в город с главным войском. Раду Басарабу пришлось оставить бухарестский двор, казну и бежать в турецкую крепость Джурджу.

Молодой Сучавский портар Лука Арборе захватил прежде всего дворец Раду-Воеводы. Княжеские уборы были в скрынях, золото в сундуках. Тут же находилась княгиня Мария с двумя дочерьми. Уборы, золото и княгинь водворили на телеги и отправили в Молдавию. Войско стояло в городе три дня, получив от господаря дозволение отдохнуть и веселиться.

Штефан увидел княгинь лишь мимоходом. Супруга Раду, Мария, поклонилась господарю, слезно моля пощадить их, особенно дочек. Штефан с улыбкой пояснил ей, что для господ полон не то, что рабство черни. И уверил ее, что в Сучаве царственная его супруга Мария Мангопская окажет пленницам достойное гостеприимство. Удивленно взирала на грозное его чело дочь Басараба, четырнадцатилетняя Мария Войкица. Она не плакала, — только глядела большими черными глазами на нового отца и повелителя. Лицо ее было нежное, нос — изящный. Конечно, и эта неземная красота была ему предречена землетрясением, но Штефан понял это лишь много лет спустя, когда утихли грозы и память воскресила в нем видение этой мимолетной встречи.

Вместо сбежавшего Раду Басараба правителем княжеств был поставлен Басараб Лайота Старый. То был свой человек, княжий отпрыск, сын Дана-Воеводы, вызванный из семиградского изгнания и состоявший при войске Штефана. Двадцать лет тому назад в год падения Царьграда он правил недолго в Валахии. Теперь, милостью своего молдавского господина, он вновь сидел на престоле. Лайота был сухощав, шею имел длинную, взгляд неспокойный. Долгие годы томился он вместе с сыном, Басарабом Молодым, в Сигишоарском[108] изгнании, мечтая воротиться в Дымбовицкую крепость на отчий стол. Видавший виды лукавец, он упорно подстерегал свое запоздалое счастье. А Басараб Молодой, человек не столь сухощавый и морщинистый, был, однако, вылеплен из того же теста: расставшись с отцом, он тут же оказался его соперником и врагом.

II

По возвращении из валашского похода князь Штефан стал табором под Васлуем, дожидаясь дальнейших событий, смысл которых, по вышнему решению, определяющему каждому его судьбу, был доступен ему лишь одному. Нужно было, наконец, оправдать свое назначение. 15 лет без устали трудился он для устроения земли Молдавской, укрепляя рубежи, накапливая войско. Хрупка сила человека, и времени ему дано в обрез. Но провидение отмечает иные дела таинственным смыслом, а простым людям они кажутся чудесами.

Итак, на валашском престоле в Бухаресте сидел Басараб Старый, увенчанный знаками власти и величия, которого алкал двадцать лет. Когда же османские беи дунайских крепостей пошли на него войной, он выставил против них одни лишь хитросплетения, почитая их сильнее всякого оружия. Отослав беям дружеские грамоты, пообещав богатую казну, уверив их в совершеннейшей своей покорности славнейшему среди владык — султану Магомету, тощий валашский господарь незаметно покинул страну и вернулся в изгнание.

— Не суждено, видно, воеводе семиградскому освободиться от него, — заметил с горькой усмешкой Штефан. — Не позволил господь Лайоте провести хотя бы Крещенские праздники в отчине и дедине своей; все потому, что в пост, когда мы трудились ради него, он втихомолку ел скоромное, словно католик.

Покуда турки обновляли власть в Валахии, Штефан ожидал и других вестей; и вскоре получил их через Кафинских приятелей-купцов, и через Венгрию и Венецию. Вышло повеление Скопцу Солиману, бейлербею Греции, великому и грозному водителю турецких орд, двинуть всю рать на Молдавию и наказать Акифлак-бея за дерзость и вмешательство его. Сидеть бы ему спокойно да платить положенную дань! Так нет, гяуру не сидится! Пусть же Скопец воздаст ему по заслугам.

Хотя турки медливы в своих ратных сборах, Штефан-Воевода остался на зимних таборах. И призвал он к себе княгиню, княжича Алексэндрела и княжну Елену — встретить вместе Рождество в Васлуйских палатах. Тут и посетили его послы короля Казимира, их светлости паны Бишовский и Суходольский. В августейшей грамоте король снова обещал непременную помощь. Ибо теперь войны доподлинно не миновать.

— Верная мысль, — отвечал с улыбкой воевода послам. — Война в Молдавии грозит падением польскому Каменцу. А когда завоюет Магометова рать Каменец, Лехия будет открыта для набегов волжских татар. Бью челом славному господину моему королю за обещанную помощь и жду ее.

Медливы турки, а польские паны и того нерасторопней. До самого конца февраля получал господарь в Васлуе одни словесные уверения да грамоты. К весне распустил он рэзешей по домам. На святой, по обычаю, установленному 15 лет тому назад, созвал господарь своих военачальников в Сучаву на праздник Воскресения господня. До самого Егория он ждал, насторожась, не выйдет ли от Порты ратный фирман: сабли льготчиков и рэзешских конников были навострены, кони оседланы. Вскоре, однако, вышло повеление повесить сабли на матицы[109] и коней спустить в поляны.

Из всех новостей, стекавшихся тем летом в стольную Сучаву, самой удивительной была весть о кончине Раду Басараба. Причины его гибели так и не удалось выяснить: не то пал он в Джурджу, не то поехал пировать в Видин или Никополь. Дунайских беев известили о кончине господаря — и все. А к тому времени Басараб Старый Лайота перешел под милостивую руку великого падишаха. Теперь он шел на княжение с юга, и были с ним наврапы[110] и субаши[111]; при воцарении на престол гремела турецкая тубулхана[112].

— Господь карает меня за плохой выбор, — заметил своим советникам Штефан-Воевода.

Новое известие уже ничуть не удивило господаря: Хайдар-Гирей[113] вышел из Крыма за польским ясырем и ударил на Каменец.

— Выходит, крымчаки заодно с турками, — сказал воевода. — Значит, надо нам зорко охранять восточный рубеж. Да и чему тут дивиться? Одна у них вера — у Менгли, у Хайдара — с султаном Магометом. Удивления достоин Лайота, брат наш во Христе, клявшийся на евангелии и целовавший крест в нашей Сучавской церкви. А ведь и он пойдет на нас в поход, следуя в хвосте Солимановых войск.

На исходе лета пришло из черного царства ожидаемое посольство. Так первый опавший лист предсказывает зиму, хотя леса еще одеты зеленью. Грамота великого падишаха повелевала открыть Килийскую и Белгородскую крепости и выдать назначенным служителям положенную дань.

— Мы жаждем мира, — сказал им Штефан, — и сила его султанского величества нам ведома. Однако дать ответ угодный Порте мы не можем. Мы никому ничего не должны и крепко постоим за нашу правду.

Послы уехали. За этим с юга следовало ждать багрового смерча войны. Тяжко вздохнув, господарь вошел в домовую церковь и горячо помолился. О посольстве и ответе Штефана узнали тотчас же задиристые капитаны и рэзеши Нижней Молдавии. Поглаживая рукавом зипунишек ежовые колючки бороды, они честили поганца Магомета словечками покрепче да пометче господарских. Оно, конечно, князьям да королям пристало говорить иным языком. А им, рэзешам, все нипочем: что на уме, то у них и на языке.

Готовясь к суровой године, Штефан спешно снарядил послов к Казимиру-королю и в Семиградие; известил он и Матвея Корвина о турецкой угрозе. Его-то он особенно просил о помощи, как знаменитого и храброго христианского короля, клятвенно обещавшего защитить Христов закон. Пособляя молдавскому войску, король защищает Венгерское королевство. Подобные же искусные послания отвезли гонцы в Венецию и к его святейшеству. Верные бояре поспешили к его светлости Власие-Мадьяру — семиградскому воеводе, с просьбой поставить в Валахию, заместо криводушного Лайоты Басараба, молодого Цепелуша.

Лишь семиградские воеводы помогли делом, напав на Лайоту. К тому времени осенью 1475 года от Порты вышел ратный фирман. И Солиман-Скопец, облобызав печати, огласил его беям и войскам, стоявшим у крепости Скутари в Албании:

«По получении фирмана, Солиману-бею поворотить войско к Дунаю и идти без промедления на Молдавию. Схватив за бороду князя Штефана — приволочь гяура к стопам могущественнейшего султана. И войску не зимовать в ином месте, кроме как в ляшской крепости Каменце. Той же весной идти из Каменца в ляшскую и венгерскую землю. Таково решение. И иному не быть».

И снова собрал господарь свои полки в Васлуйском стане. Сюда и доставил веницейский посол Пауль Огнибен грамоты от шаха Узун-Хасана. А Штефан повелел латинскому дьяку отписать вторую грамоту святейшему папе Пию, просить его поднять на неверных королей и князей Европы, ибо надо всеми нависла турецкая опасность.

Короли же и князья Европы рассудили, что беда грозит одной Молдавии. Успеют, стало быть, еще подумать. «Стоит ли, — рассуждал Казимир, — тревожить в самый праздник порубежных ляшских военачальников; да кстати, они и нам понадобятся против татар».

«Дозволить ли секлерам пойти служить в молдавском войске, — думал Матвей. — Впрочем, дозволь — не дозволь, они все равно пойдут: ведают, что Штефан-Воевода — добрый воин и полководец. По правде говоря, его-то они и почитают своим князем. Неладно получается, да ничего тут не поделаешь».

Пока при королевских дворах произносили речи и поднимали заздравные кубки, Штефан зорко следил за неуклонным продвижением рати Солимана-бея. Пройдя всю Фракию и Болгарию, полки Скопца достигли Дуная. При первых зимних снегопадах Цареградские корабли с припасами и одеждой скопились в устье Дуная.

Отовсюду согнали крестьян правобережья и Кара-Ифлакии: одни трудились в обозе, другие открывали злачные ямы, гнали к дунайским заводям стада овец, растапливали куски говяжьего жира, собирали вдоль берегов плоты для мостов. Пришел со своей дружиной и Басараб Старый. Теперь он ехал среди начальных людей и бунчуков Солимана.

К Рождеству гонцы из крепости Крэчуна донесли, что наврапы вступили в пределы Молдавии. Рэзешские отряды не пускают их, досаждают частыми налетами, но сзади напирает основная сила оттоманов. Господарь созвал в тронные покои Васлуйского дворца советников и воевод. Все молчаливо сидели на тайной вечере, вокруг своего господина. Были тут и старые бояре, но большей частью молодые, с великим тщанием отобранные господарем. Среди них были Хрян-ворник и новый сучавский портар Лука Арборе, и Михаил-спэтар, и Дажбог-кравчий, и ясельничий Иля Хуру. Был также Дума Хотинский, сын Влайку, двоюродный брат господаря, и нямецкий пыркэлаб Арборе и романский пыркэлаб Драгош, и белгородский — Лука. Другой пыркэлаб Белгорода, немец Герман, остался по повелению Штефана при крепостных бомбардах.

— Любезные бояре, и верные советники, — начал господарь, пристально разглядывая сотрапезников, словно хотел проникнуть в душу каждого. — Господь, пославший против нас язычника, испытывает не храбрость нашу, а силу нашей веры. Вот крест: я целовал его в юности, скрепляя клятву свою; поклянитесь же и вы именем Христа и уповайте на помощь его. Скоро покажется, разумно ли я выбрал вас, принес ли прибыль мой талант.[114]

Преклонили бояре колена, поцеловали крест и руку господаря. Стольники тут же внесли кушания, а кравчий налил по малой толике вина, как на причастии. Гонцы от конных сотников прибывали непрестанно и входили в покой господаря, промокшие насквозь. Они приносили подробные вести о продвижении неприятеля.

В Крещенский праздник князь присутствовал при освящении вод Молдавии. К тому времени стало ясно, что выставленные на Серете и Бырладе-реке отряды, беспрестанно теснившие турок и отходившие долиной Бырлада, исполнили свой долг. В сочельник завернула оттепель. Распутица держалась долго. Воистину казались благословенными эти воды, сеявшиеся с небес, и обильные потоки, топью разливавшиеся по долинам. Дороги в лощинах совсем размыло. Стотысячная турецкая армия с бесчисленными грузчиками и обозами, несмотря на трудности, упорно продвигалась вглубь страны, спеша навстречу княжескому войску. Захваченные языки охотно указывали, где молдавский стан. Оставалось обложить его и изловить Штефана, дабы исполнить в точности повеление султана. Рассеяв молдавскую рать, Скопец схватит господаря за бороду и поволочет его в края, где меньше болот и больше солнца.

На третий день после Иоанна Крестителя в лето 1475-е затянуло густым туманом пространства между кодрами и топью. Штефан понял: вот та помощь, которую он просил от всевышнего. Спешно разослал он каждому военачальнику свои распоряжения, указывая, где стоять, куда двигаться и как поступить в нужный час. Ранним утром 10 января первые отряды молдаван, легкие и подвижные, как туман, сошлись с передовыми частями Солимана. Это была, пользуясь нынешним словом, диверсия: в роще за болотами, в стороне от дороги, по которой шло войско, взревели трубы, забили барабаны, раздался бранный клич и полетели стрелы. Это шумное нападение, предпринятое умельцами, добрыми знатоками местности, привело к тому, к чему и должно было привести. Заслышав воинский клич, беи тут же поворотили в сторону от дороги — прямо на болота. Вышло повеление прорваться через рощу. Раз неприятель обнаружен, то головным и замыкающим отрядам надобно развернуться, обложить его и, навалившись разом, растоптать.