По заведенному порядку, дунайские гонцы примчались тут же с этой вестью в Сучаву. Господарь вскрыл грамоту наместника Нижней Молдавии, приказал пану Добру-логофэту прочесть ее и выслушал спокойно, не обнаруживая гнева.
— Уповаю, бояре, что божьим промыслом я не умру, ни завтра и ни через год, — проговорил Штефан. — Успеем порешить, как быть нам в этом деле. Покуда же прошу вас отобедать за моим столом в день тезоименитства моего, под покровительством святого архипастыря Штефана, заступника нашего. Но, вкушая яства и питья, не забывайте славить господа и помните, что собрались мы вершить державные дела. Только черный люд бездумно насыщается. Нам же думать надлежит о государственном строении и справедливости. Покуда нечестивый падишах и король повели свои рати к другим рубежам — один в Вавилонию, другой в Богемию — должны мы привести себе княгиню, коею изволили избрать вы Молдове и господарю ее и того ради пусть отправляется сразу после Крещения посольство в Киев и, явившись пред князя Симеона, принимает его сестру Евдокию с ее подружками и русскими боярами. Свадьбе же быть по древнему обычаю в зимний мясоед. До венчального обряда о невесте позаботятся отец Феоктист и матушка наша княгиня Мария. А вотчина пусть веселится вволю. В свое время поступим мы с Килийской крепостью как подобает.
Но это время настало лишь по прошествии трех лет, Молдавские лазутчики то и дело обшаривали секлерские земли, где некогда жил беглец Петру Арон; те же лазутчики отвозили грамоты в Брашов, призывая честного шолтуза и честных пыргарей[96] замолвить слово перед королем Матвеем, уговорить его отринуть от себя злодея. Настало время учинить мир между Молдавией и его светлостью королем; негоже быть раздору меж братьями во Христе, когда турецкая лавина вот-вот готова хлынуть снова.
Но в памятной книжице должников Матвея было занесено имя Штефана. Поэтому он только загадочно усмехался, слушая увещевания купцов, и продолжал держать при себе Петру Арона.
Его величество король Матвей еще только собирался отрядить по весне искуснейших немецких пушкарей с лучшими пушками, дабы осадить и вернуть короне крепость в устье Дуная, а Штефан-Воевода уже скакал в Нижнюю Молдавию. Была глубокая зима. Дунай покрылся льдом. В семи равнинных волостях Молдавии поднималась рать. По накатанным дорогам под ясным, изумрудным куполом неба возили пушки на санях. В ночь на 24 января зажглись внезапно факелы в молдавском войске, обложившем крепость, и бирюч огласил повеление молдавского князя.
В это же время из Сучавы выезжали послы с печальной вестью об усыплении княгини Евдокии. Конники пришли в стан господаря 25 пополудни. Крепость уже сдалась. Штефан распоряжался полоном и готовился к торжественному входу в Килию. У ног его, на льду, лежал большой ключ от ворот. Сам князь сидел на льдине, покрытой шелковой подушкой, той самой, на которой седовласый старшина цеха каменщиков подал ему ключ от крепости. Ныла раненая нога. По повелению господаря дьяк, согнувшись тут же, писал на собственных коленях грамоту о назначении наместниками в Килийской крепости пыркэлабов Буфти и Исаии Нямецкого.
Когда гонцы, скорбно повернув оружье к земле и обнажив головы, с поклоном протянули господарю грамоту первосвятителя Феоктиста, Штефан остановился на мгновение и взглянул на них. Не распечатав ее, он снова обратился к дьяку. Затем распорядился о вступлении в Килию и потребовал коня. На башне развевалось знамя с турьей головой.
Стыло зимнее безмолвие. Воины, обнажив головы, стояли молча у подножия стен. Одни следили за опечаленным лицом господаря, другие — из речистых рэзешей Нижней Молдавии — не смогли удержаться, чтобы грешным делом не шепнуть друг дружке кое-какие неподходящие слова. Они были правы: при всей печали этого часа, взятие Килии было для Штефана немалой радостью. А стихи, которые, ликуя, шептали про себя эти рэзеши, были волею судеб созвучны совершившимся делам. И сразу их узнали люди и стали передавать повсюду из уст в уста. Услышал их от отроков-служителей и Штефан, когда весной сидел один во внутреннем покое Сучавского замка. Услышал и изволил улыбнуться:
В лето 1467 молодой двадцатипятилетний король слыл красивейшим и отважнейшим мужем своего времени. В парче и шелках, тело его после плясок пышного двора дышало благовонием. Когда же король изволил отправляться на ратный подвиг, доспехи придавали ему вид грозный и величественный. Подпись его изумляла писцов. Кто бы осмелился открыть в нем недостатки? Ложь его — прием дипломатический. Спесь — неотъемлемый придаток сана; острое словцо его повторяется тут же повсюду; пускай король и не изрек его — историки спешат увековечить августейшее остроумие. В стрельбе из лука, на соколиной охоте он не знает равных. За трапезой все жадно следят, как он двумя пальцами берет с золотого блюда жаркое, как осушает большой кубок токайского, — и подражают ему. Изящество, с которым он моется водой изо рта или пригоршней, в меру обливая при этом сановников, почитается добродетелью, приличествующей христианину.
Кто смеет облыжно говорить, что подобный человек ведет свой род от валашских горцев? Во-первых, матушка его — знатнейшей крови, а во-вторых, отец — княжий отпрыск. Чем нужней была эта легенда, тем она казалась правдивей. Да и сама стать и повадки венценосца свидетельствовали о высоком его происхождении. И прежде всего великодушие, доступное лишь одному сословию, и гордая спесь, которую только оно могло так изящно проявлять.
Любимец его святейшества, сердечный друг Венеции, победитель тестя, вероотступника Подебрада[97], короля богемского, он сулил миру такие же победы над измаильтянами, какие некогда одерживал Янош-Воевода.
Он был самым пылким и многообещающим венценосцем. Однако по верному старинному изречению, никто в своей земле пророком не бывает: именно родная земля, Семиградие, не признала Матвея королем. Противясь войску, возмущаясь тяжкой податью, оно устами князей и вельмож своих добивалось прежней вольности. Бенедикт Рот от имени саксонских купцов и графы Санкт-Георг и Зипс именем дворян Семиградия, покорившихся кесарю, отослали назад и грамоты Матвея, и его сановников. Скудные и беззаступные людишки, обремененные нуждой, сжигали замки короля и повергали в грязь гербы и штандарты короны.
Но Матвей-король умел смирять и карать непокорных. Летом того же года он вступил в Семиградие с конными латниками и пешими кольчужниками. И был с ним свирепейший кондотьер[98] Жискра, предводительствовавший легкими отрядами для грабежа, разора и поджогов. Король пресек мятеж, потопил в крови восставших. Хлеборобы пали ниц в дорожную пыль, купцы отсчитали требуемое золото, вельможи покорились, признав в каравшей их руке воистину монаршую десницу.
Августейший король достал свою памятную книжицу и сделал в ней необходимые пометки. Тут-то и заметил он нового должника, да повиновнее других. Сперва король нахмурился, затем, усмехнувшись, распорядился привести к нему изгнанника Петру Арона, давно ожидавшего зова. Наступил черед оказать ему милость и восстановить попранную справедливость. Теперь Штефан заплатит за все: за разорение секлерских земель, за мятежи на рубежах королевства, за присвоение Килии.
19 и 20 ноября королевское войско, усиленное новыми полками, пробилось через Ойтузский перевал, разметав заслоны на пути и отогнав Штефановы заставы. Впереди шли отряды храброго Жискры, позади — бомбарды и обозы. С горных вершин понеслись тревожные звуки бучумов. Жискра натравил разбойные свои дружины на села и города. Вечерами от пожаров багровело небо; на каждой новой стоянке король видел как уходило все дальше на север кровавое зарево.
В первых числах декабря он стоял уже в Романе, обдумывая со своими военачальниками захват Сучавы. О Штефане покуда не слышно было ничего. Кучки всадников, появлявшиеся тут и там на холмах, либо в Серетской пойме, а то и за Молдовой-рекой на горной тропе, улетучивались при первом угрожающем движении королевских полков. Поход покуда казался легким. Но у короля были мудрые полководцы, они с великим бережением обследовали дороги, на ночь прочно укрепляли стан. А Жискра, разбойничая в глубине вражеской земли, освещал сторожевым заставам дали.
Следуя государевым шляхом по левому берегу Молдовы, король Матвей сделал второй большой привал в Бае. От Романа до этого древнего города расстояние небольшое. Но зима посуровела, начались метели. Нужно было сыскать еще коней да быков для тяжелых бомбард и обозных телег. В поисках тяглового скота Жискровы воины обшаривали безлюдные деревни. Пришлось воротиться к Тротушу, к чангэям[99]. Покорившись королю, сии католики не получили сколько-нибудь заметной выгоды, а потому чангэев тоже не оказалось на месте. Попутно приходилось отбиваться от стремительных налетов рэзэшей в овчинных тулупах и больших шапках; налетев, они тут же кидались врассыпную. Там, где при проходе войск не все еще было сожжено, теперь лежала пустыня, остатки припасов были вывезены невесть куда. Преодолев заносы и буран, Жискровы люди вернулись ни с чем в стан Матвея-короля; одни безрадостные вести принесли они. К тому времени воротились и другие ратники, побывавшие за Серетом. Полоненные жители смело поведали королевским начальникам, что у господаря войска вдоволь, — об этом, дескать, тужить не приходится, а вот, когда покажется он со своими полками, никому знать не положено.
Когда же стали их хлестать по щекам и колоть тесаками, пленные хлеборобы признали, что господарь покажется вскорости. Только утихнет ветер, князь-батюшка грянет со всею своею силою.
Преодолевая напор бури, налетавшей с полночной стороны, королевская рать дошла в полном порядке до назначенной ей стоянки. Притомившиеся воины укрыли скот в хлевах и зимних загонах. Горожан выгнали в амбары, сами устроились в тепле. Выставили сторожевые дозоры в сторону гор и молдавских бродов. И спешно обнесли Баю возами, крепко связав их.
Вечер засинел в окнах.
Учтиво кланяясь, Жискра пригласил короля за стол.
— Ваше королевское величество, Сучава отстоит от Баи всего в 20 милях. Буран утихает. Завтра мои разведчики увидят стольный град.
Сладкой истомой сковало тело короля после ужина. Но он бодрился, отдавал приказания; дьяки со слов его писали грамоты, в которых он извещал о возвращении Петру Арона в Молдавию. В полночь буря снова разыгралась. Тут же пробудился и загудел весь лагерь. Словно всколебалась вся земля. Насупясь, король пожелал узнать немедля, что случилось.
Ответ последовал незамедлительно. Город был в осаде. Неприятель прорвал укрепления, поджег телеги. Сторожевые повсюду сняты одним ударом. По улицам скачут конники с копьями и факелами, поджигают дома и сеют смятение.
— Трубить в трубы, — распорядился король, — успокоить людей! К оружию! Изловить, сокрушить конников!
Но конных копейщиков уже и след простыл. Королевские полки, сгрудившиеся со своими начальниками на стоянках, оказались в кольце войск, отрезавших все пути и выходы.
Храбрейшие кинулись к королевскому дому защитить своего господина от смертельной опасности, впервые нависшей так близко над ним. Тогда-то Жискра и выказал свою беспримерную отвагу, а старые военачальники сумели вывести монарха сквозь сечу под прикрытием черной гвардии, славившейся своим мужеством и преданностью.
Королевское войско было рассеяно и посечено. До десяти тысяч наемников полегло в самой Бае и в горных теснинах от крестьянских топоров, стрел и сабель господаревой конницы. На второй и третий день продолжались стычки отдельных отрядов. Остатки войск, спеша к Ойтузскому перевалу, побросали бомбарды у слияния Молдовы с Серетом. Но у перевала дожидались крепкие заставы, дороги были завалены.
Король едва пробился нехоженными тропами; и вел его, под защитой отважных венгерских и марамурешских рыцарей, соплеменник, местный молдавский боярин. Этого самого боярина достал затем меч господарев и укоротил за скудный умишко, — как выразился при этом воевода Штефан. Сказывали молдаване, что Матвей Корвин был уязвлен тремя стрелами, и верным слугам пришлось-де нести его на еловой подстилке. Неуместно, однако, разглашать такое о венценосцах. Впрочем, августейший монарх, достигнув Семиградия, доказал, что раны телесные исцеляются легко зельем и волшбой, а вот другие исцеляются труднее. А посему всех виноватых — заводил и мятежников, а то и просто заподозренных в мятеже — спешно вздернули на виселицы и возвели на плаху. Монарший гнев постиг и самого изгнанника Арона. Попав в немилость, он был оставлен среди секлерских вельмож в комитате[100] Трей Скауне.
Глава VI
Посольство в Вильну. Беседа Штефана-Воеводы с княжичем Алексэндрелом. Кара Арону за убиение князя и брата. О набеге заволжских татар и освящении Путненской обители. О землетрясении, случившемся в четырнадцатое лето княжения Штефана
Весть о молдавских событиях дошла той же зимой до мудрого короля Казимира. Штефановы послы представили грамоты, возобновлявшие клятву верности сюзерену, и положили к ногам короля полоненные Матвеевы знамена.
Обрадовался король Казимир, да только не слишком; впрочем Сучавский воевода догадывался об этом еще в тот час, когда в господарской канцелярии польские дьяки писали с его слов почтительные, уклончивые речи сюзерену.
Господарские послы пан Станчу, Белгородский пыркэлаб, и дядя воеводы Влайку, Хотинский пыркэлаб, и дьяк Тоадер ответили как нельзя лучше на все вопросы короля и его советников. Показали они, что воеводу Штефана гребта одолевает и от врагов ему докука, а потому не может он предстать пред светлым королем так скоро, как того ему б хотелось; а кончится в стране шатанье, наступит — даст бог мирная пора — и князь сочтет за честь великую исполнить долг свой.
— Как протекала битва с венгерским королем? — любопытствовали пышно убранные сановники, окружавшие Казимира.
— Да как же? Как все битвы, — отвечали по наущению Штефана послы.
— Слышно, Матвей уязвлен стрелами?
— Слышно. Но ран у него только три. Теперь же, благодарение богу, венгерский государь оправился и творит суд в Семиградии. Так пусть сиятельный король Казимир изволит отрядить в этом же году, либо осенью послов для крестоцелования как было установлено Александром Старым.
— Сказывают, в Бае полегло немало тысяч Матвеевых ратников?
— Полегло вдосталь; но их затем похоронили; а панихиду отслужил в большом городском костеле сам владыка Августин.
— А бомбарды они побросали или зарыли?
— Что же оставалось делать с ними? Пришлось их потерять, — простодушно уверяли молдавские бояре. — Дороги в Молдавии непроездные, притом зима случилась студеная.
Король Казимир задумчиво слушал, постукивая пальцами по краю эбенового столика. Затем, любезно поблагодарив послов за дары, он величественно поднялся и оставил совет. Пыркэлабу Влайку почудилось, будто монарх вздохнул. Нелегки, — поди, — у короля заботы…
Как только весна пришла в горы и отшумели бурные потоки, повелел воевода Штефан казначею Иону выдать нужные средства на построение Путненской обители. Ибо в ответ на многожды оказанную милость всевышнего полагалось воздвигнуть в господарстве жертвенник во славу его.
Уже больше четверти столетия творили молдавские князья одни убийства. Ветшали древние храмы, воздвигнутые дедами. А потому, вернув себе родную вотчину, господарь учинил совет с владыкой Феоктистом и прочими духовными чинами и стал затем осматривать с придворными роскошные поляны предгорья, ища подходящего места для храма. Выбор пал на Путну. Определив окружность стен, господарь — по стародавнему обычаю — собственноручно пустил стрелу из того места, где надлежало быть наворотной звоннице. Там, где она вонзилась, определили место алтарю. Затем он попросил генуэзских купцов в Белгороде нанять в Италии искусного зодчего и начал строение. После байского сражения Штефан отправился весной смотреть монастырь и — к радости своей — нашел его почти готовым. Наступил черед мастерам кровельного дела; взобравшись на маковки храма, они привесили там лик божьей матери, белый плат и пучок ивовых веток.
По левую руку от господаря ехал на буланом коньке его любезный сын Александру. Окруженные придворной челядью они объехали монастырские стены. В стороне, опершись на копья, стояли немецкие сотни со своим капитаном. Земля дышала теплом, вешние голоса неслись отовсюду.
— Нравится тебе это место, дитя? — спросил господарь. Вопрос удивил княжича. Конечно, нравится! Особенно оттого, что вырвался он из каменного мешка Сучавы и ускакал верхом подальше от наставников. Никому не понять его детских невзгод! Теперь в Сучаве осталась с мамками одна Елена, дочь усопшей княгини Евдокии. А он забавляется с отцом и господаревыми воинами.
— Нравится?
— Нравится.
— Рад я, Александру, ибо это — место вечного нашего успокоения.
Обняв сына за плечи, государь поцеловал его в висок. Княжич поправил шапку с собольей опушкой, дивясь кротости родительского голоса. Он был еще мал и тщедушен, — только минуло ему десять лет. Пока они ехали лесной опушкой, отец поглядывал молча на него. Отрок сей нуждался в крепкой опоре; во имя его грядущего благополучия следовало часом раньше совершить задуманное. Закрыв глаза для мысленной молитвы и вознесясь душой к небесному владыке, князь еще сильней возжаждал увидеть в своих руках изгнанника Петру Арона.
Рана эта, сочившаяся с первого дня княжения, затянулась только год спустя на исходе лета. Тогда-то, получив благоприятные вести, Штефан-Воевода повелел нескольким конным отрядам последовать за ним в Васлуй.
Там были господаревы хоромы. Два дня находился Штефан с придворными в Васлуе, разбирая судные дела, затем вышел к войскам, стоявшим станом в Серетской долине. В день Преображения господня он оказался неожиданно с двумя тысячами конников в Кашине. А на Успение божьей матери Штефан уже обозревал с горного возвышения Семиградие и копейщики его обшаривали секлерские земли. Не грозного врага доискивался Штефан, а подлого червя тревоги, точившего душу день и ночь.
Сколько раз честные брашовские купцы упреждали бояр и сановных вельмож комитата Трей-Скауне не держать при себе опасного изгнанника! А все впустую! Ведь новый князь молдавский был уже не новым, — правил он двенадцатый год. Меч его оказался таким же вострым, как и ум. Бояре сами уверились в этом не далее как в минувшие крещенские праздники, слушая жалобные стенания вдовиц. Зачем же укрывают беглеца? Ей-ей, налетят ястребы на комитат Трей-Скауне!
И налетели бурей. И разили клювами и когтями в дыму пожарищ. Моканы[101] подались со стадами в теснины, но проворные всадники, перехватив их по пути, повели горными тропами на эту сторону, в долину Тротуша. Чиновные люди поспешили в Бырсу. Кое-кто из вельмож попытался было воссесть на коня, собрать служилых; одни и не успели этого сделать, другие полетели в овраги, сметенные железным крылом.
Никто не понимал, в чем дело. Вести еще катились мутной волной, когда в Гелемиш, на другой край секлерских земель, где находился Петру Арон, примчались два гонца с местными проводниками. Постояв смиренно у ворот и поклонившись служителям Арона, они поведали, что явились из Молдавии с грамотой от многих бояр к его светлости Петру-Воеводе. А что за грамота — пусть сам князь посмотрит.
Скиталец принял их и, теребя жидкую бороденку, окинул зорким взглядом. Глаза у него были выцветшие, лицо сухощавое, веснушчатое. Ходил он, сгорбившись, беседуя, смотрел по сторонам.
— Что вы за люди?
— Мы мелкие вотчинники, государь, и велено нам господами нашими положить сию грамоту к ногам твоей светлости.
— Слыхать, на рубеже опять смута?
— Налетели молдавские конники на секлеров. Бояре, сочинившие грамоту, ждали сего часа, дабы нам способней было до тебя дойти. Мы тоже помним, государь, как ты с миром княжил в Молдавской земле. А теперь привело нас сюда горе-горькое; молим тебя воротиться: совсем захудала Молдавия при Штефане-тиране.
— Гм, я так и думал: хлопчик сей достоин участи отца. Поглядим грамотку. Вижу — тут, помимо прежних, и новые имена. Добре потрудились мои люди.
Говоря так, Петру Арон разглядывал знакомые подписи и печати: приморского пыркэлаба Станчу, логофэта Томы, Гояна и Исаии, пыркэлабов Сбиери и Бухти, Юги — казначея, постельничьих Луки и Паску, Томы Гиндэ, Нягу — ясельничьего, Негрилэ — кравчего и других.
Они искали встречи с ним и совета. Отдавали себя под его высокую милость. Пускай он приходит, куда сочтет нужным, а они обещаются отдать ему в руки тирана и положить к ногам Молдавию, дабы пресечь гоненье на бояр и слезы вдов и сирых.
Читая, Арон-Воевода то и дело посматривал на гонцов, благодушных седых рэзешей, братьев Мойка и Костя из-под Штюбейской Криницы. Лица у них были морщинистые, шеи жилистые, словно из жгутов сплетенные. Выглядели изможденными, пыль настолько покрыла их, что глаз не видать было из-под кудлатых бровей.
Долго пытал их князь, и они выложили все, что знали, даже слезу пролили. Арон и крест заставил их целовать. Они поцеловали.
Тогда Арон хлопнул в ладони и повелел седлать ему коня, а служителям готовиться в путь. Сегодня же пополудни нужно выехать по делу, не терпящему отлагательств. Без свиты, и в большой спешке. Оказывается, то, чего не в силах промыслить короли и войско, может сделать божья воля.
Они спешили на восток. Рэзеши скакали рядом, под присмотром княжеских служителей. Беглец то и дело отрывался от своих раздумий.
— В вашей грамоте видел я новые имена, — проговорил он некоторое время спустя, — Влайку, например.
— Так он же брат Штефановой матушки, государь, — отвечал Мойка.
— Как же это возможно?
— А он-то и неистовствует пуще всех; сказано же в старой присказке: чужой один глаз выколет, родной брат — оба. Разве тебе такое в новинку, свет-государь?
— Нет. А ты, я вижу, из ученых мудрецов.
— Верно, князь-батюшка, ученый я: горе надоумило. Да ты и своими глазами увидишь пыркэлаба Влайку на роздыхе. Не знаю, как там остальные, а боярин Влайку непременно будет.
— Зело приятное для меня уверение, — хмыкнул про себя Арон-Воевода.
На заходе солнца сделали короткий привал. Напоили коней. Дворецкий собрал было князю скудный ужин, но Петру Арон-Воевода не позволил развязать дорожных сум.
— Вперед, — сказал он. — Доброе дело откладки не терпит.
— Твоя правда, государь, — подтвердил второй рэзеш.
Перемахнув через горы, заночевали у секлерского боярина, аронова приятеля. Ехали и весь второй день. Достигнув возвышенности следующей гряды, поднялись пустынной отлогой дорогой.
На поляне, названной гонцами, показались бояре. Пешие и безоружные, они стояли с непокрытой головой. Далеко позади виднелись служители, державшие коней под уздцы. Под сенью ельника сгущались сумерки.
Петру Арон кивнул служителям: одним захватить слуг, другим — окружить для пущей верности конями спешенных бояр. Но тут показались со всех сторон сучавские воины и захлопнули западню. Вмиг все было кончено. Коварные рэзеши, остервенясь внезапно, крикнули ароновым слугам сложить оружие, коли им дорога жизнь. Затем, набросившись на беглеца, сжали его стременами с двух сторон. Протяжно запели трубы, зовя господаря судить раба. Той же ночью при свете факелов, как некогда в Реусенах, скинули Петру-Воеводу арканом на землю, и палач высоко поднял отрубленную голову, дабы сын Богдана Мушата увидел и признал ее и прикоснулся к ней ногою в стремени.
На второй же день конные отряды затерялись в Карпатах и вышли горными тропами к молдавским заставам. А секлерам бирюч поведал следующее:
— Добрые люди, братья во Христе. Я, Штефан-Воевода, сим извещаю вас, что больше нет причин для розни меж нами. Известите его величество Матвея-короля, что бью-де ему челом, чтобы быть нам с ним в любви и дружбе, ибо смилостивился господь и отдал нам в руки погубителя нашего отца.
Освободившись от кромешной тьмы души своей, князь Штефан поспешил с легкой конной ратью в Сучаву. Жители деревень на большом господаревом шляху выходили — согласно обычаю — встречать воеводу средь пажитей и нив; но он не делал привалов; оставляя за собой на засушливых дорогах высокие тучи пыли, Штефан скакал в Сучаву. И лишь достигнув прохладных и прозрачных вод угорья, остановился. Радные бояре собрались на диван[102] вершить судные дела, писцы навострили орлиные перья. Но господарь прошел прямо с дороги в домовую церковь и повелел доставить туда детей; и больше никому не быть меж ними и господом, кроме матушки господаря Олти-Марии да тетки княгини Кяжны.
Явились дети и облобызали руку господаря. В своих малых одежонках они напоминали святых на иконостасе. Детей было четверо: Алексэндрел — старший, затем Петру, Богдан, Елена. А княгини-инокини, матушка и тетка, были в скорбном одеянии; в заплаканных глазах сквозила горесть пережитого и страх перед будущей бедой.
Дети невинно улыбались. А женщины украдкой поглядывали на Штефана, дожидаясь его слова, пытаясь угадать какую новую беду принес он. Но господарь молчал, склонив колени перед серебряной иконой божьей матери и прильнув лбом к ножкам святого младенца. В узкие ниши косо пробивался свет осеннего дня. Сквозь сырые стены донесся чуть слышный звон часов на башне. Наконец, князь выпрямился.
— Случилось что? — осведомилась шепотом княгиня-матушка.
— Всевышний избавил нас от ворога, — ответил сын. — Арон при мне сложил голову. Я повелел захоронить его в секлерской церквушке. Прояснилось державное правление Молдавии: иных побегов от древней отрасли Мушатов, кроме вот этих, нет уже боле.
Княгини со вздохом простерли руки над детьми, словно оберегая их от неведомой угрозы. Затем сама княгиня Олтя, земно кланяясь, воздала хвалу пречистой деве и положила про себя одарить ее икону жемчужной обнизью.
У входа в крестовую дожидались князя благочестивые иноки Зографского монастыря на святом Афоне. Сложив на груди руки, они поочередно склонили перед Штефаном черные клобуки и поцеловали ему руку. Их было трое — молодых, крепких телом и смуглых лицом, с черными окладистыми бородами. Везли они с собой грамоту игумена. И били челом светлому князю тремя бурдюками лучшего масла к рождественскому посту. Да будет ведомо славному воеводе-победоносцу, что молебны и поминания, предписанные им, правятся неукоснительно в святой обители. А пришли они за мерой золота, которую навечно утвердил за божьим храмом — в жалованной грамоте с печатью — благочестивый воевода Штефан.
— Все будет так, как мною велено, — отвечал господарь. — Сполна получите все то, что полагается святому храму. Сегодня же внесу я новый вклад, дабы справить вам благодарственный молебен по делу, кое позже разъясню. А у вас, божьи иноки, все ладно?
— Благодарение богу, все ладно, светлый князь; и да поможет тебе небесная сила поразить дракона.
Не снимая кольчуги, князь прошел, позванивая шпорой, в канцелярию. Были у него и другие иноземные гости: крымские послы с грамотами и вестями; генуэзские купцы из Кафы, пришедшие поведать князю о неслыханных злодеяниях султана Магомета, окаянного гонителя христиан. Старшина купцов, сеньор Федериго, хотел бы поближе сойтись с властителем Белгорода, дабы установить и в Кафе такие же порядки, как в молдавской крепости на Лимане. Его же стараниями крымский хан Менгли-Гирей[103] обновляет и укрепляет дружбу с Молдавией. В свое время дружба эта скажется в важных вестях. И живут в Мангопском замке на тех благословенных морских берегах потомки царственного рода Палеологов. Пусть же назначит славный князь Штефан сроки мудрого державного дела, о коем было написано ему не раз. Посланцы сеньора Федериго тоже сдали дары в каморы крепости.
Поделиться книгой: